Ты стоишь на лестничной площадке перед её дверью и слушаешь, как в соседней квартире у тебя за спиной работает телевизор — мать смотрит сериал, звук приглушён, но ты различаешь знакомые голоса. В кармане куртки лежит тюбик, тяжёлый, как камень. Ты уже третий раз поднимаешь руку и опускаешь. Потом нажимаешь кнопку.
Дверь открывается почти сразу. Юлия Владимировна стоит в проёме, в свитере и домашних брюках, и смотрит на тебя сверху вниз, как смотрят на человека, который опоздал на поезд и всё равно пришёл на вокзал.
— Ну? — говорит она.
Ты открываешь рот. Слова, которые ты репетировал два дня — в постели, в душе, пока чистил зубы, — все куда-то деваются. В горле сухо, как в марте на асфальте.
— Я хочу, — начинаешь ты и слышишь, как голос ломается на середине, — чтобы вы… чтобы мы…
Она молчит. Не помогает. Просто стоит и ждёт, и от этого ждать становится невыносимо.
— Я хочу, — начинаешь ты и снова слышишь, как голос предательски скользит, — чтобы мы занялись любовью так, как вам больше нравится.
Она смотрит. Не моргает. Тишина снова становится плотной, как перед грозой. Стелла за стеной замирает, будто тоже ждёт. Юлия Владимировна чуть наклоняет голову, и ты видишь, как уголок её рта дёргается — то ли усмешка, то ли что-то другое. Она делает шаг к тебе, и воздух между вами становится тоньше.
Тишина. Стелла где-то в глубине квартиры стучит хвостом по полу — раз, другой, — и ты слышишь этот стук так ясно, будто он у тебя в голове.
Юлия Владимировна отступает на шаг и открывает дверь шире.
— Заходи. Ботинки сними, как обычно.
Ты снимаешь ботинки, ставишь их носками к стене — она один раз поправила тебя, и ты запомнил, — и когда выпрямляешься, она уже стоит в проёме гостиной и смотрит на тебя.
— Раздевайся. До пояса. И в гостиную.
Ты стягиваешь куртку, потом свитер, потом футболку — всё сразу, неловко, путаясь в рукавах. Тюбик вываливается из кармана куртки и катится по полу, останавливается у ножки банкетки. Ты наклоняешься за ним, и когда поднимаешь голову, она уже сидит на диване, закинув ногу на ногу, и смотрит.
— Положи на стол, — говорит она. — Потом.
Ты кладёшь тюбик на журнальный столик, рядом с её чашкой, и выпрямляешься. Голый по пояс, посреди её гостиной. Прохладно — окно приоткрыто, оттуда тянет улицей. Ты складываешь руки на груди, потом опускаешь, потом снова складываешь, потому что не знаешь, куда их деть.
— Стой прямо, — говорит она. — Не сутулься.
Ты выпрямляешься. Она смотрит долго, без всякого выражения, как смотрят на мебель, которую привезли и ещё не решили, куда поставить. Взгляд идёт от твоих плеч к животу и обратно.
— Ты говорил, что хочешь учиться, — говорит она наконец. — Сегодня научишься быть джентльменом.
Ты моргаешь.
— А я думал…
— Ты думал, — перебивает она, и в голосе появляется что-то сухое, почти весёлое, — что раз ты сказал, чего хочешь, то сейчас всё и случится. Так вот, во-первых, то, как ты обращаешься с дамой, — она делает паузу, — совсем никуда не годится. Ты думаешь только о себе. Я сказала тебе в прошлый раз: придёшь — я скажу, что делать. Вот я говорю.
Она наклоняется вперёд, ставит локти на колени, и свитер натягивается на её груди.
— Встань на колени.
Ты опускаешься. Ковёр под коленями тонкий, и под ним чувствуется пол — холодный, твёрдый. Ты оказываешься ниже её лица, и это странно: смотреть снизу вверх, видеть её подбородок, тень под ним, край свитера.
— Ближе.
Ты подвигаешься на коленях. Теперь её колени почти касаются твоих плеч.
— Руки за спину.
Ты заводишь руки за спину и сцепляешь пальцы. Плечи от этого вытягиваются, грудь вперёд, и ты чувствуешь себя открытым, как на медосмотре.
Она откидывается на спинку дивана, и её пальцы ложатся на пуговицу брюк. Расстёгивает — медленно, одну за другой, — и ты слышишь, как ткань расходится. Она приподнимает бёдра, спускает брюки до колен и остаётся в трусах — серых, простых, плотных.
— Ну? — говорит она. — — Ты же хотел как мне нравится. — Вот она я. Целуй.
Ты наклоняешься. Упираешься лбом в её бедро, и оно тёплое, мягкое, чуть шершавое от ткани. Ты касаешься губами серого хлопка — там, где под ним угадывается шов, — и она не двигается.
— Не так, — говорит она. — Не тыкайся. Целуй, как будто тебе это нравится. Как будто это не обязанность.
Ты целуешь снова. Медленнее. Водишь губами по ткани, находишь место, где она становится теплее, где хлопок чуть влажный, и прижимаешься сильнее. От неё пахнет — не парфюмом, чем-то другим, тёплым, кисловатым, и этот запах бьёт тебе в голову, как вино.
Её рука ложится тебе на затылок. Не давит — просто лежит, тяжёлая, и ты чувствуешь каждую её ладонь.
— Вот. Уже лучше, — говорит она. — Теперь убери.
Ты поднимаешь голову. Она приподнимается, спускает трусы — и ты видишь её всю, впервые так близко, в рыжем свете лампы. Светлые волосы, коротко подстриженные, влажные на складке. Ты смотришь, и у тебя пересыхает в горле.
— Ближе, — говорит она. — И не спеши. Если ты будешь спешить, я тебя остановлю.
Ты наклоняешься. Первое касание языка — и она выдыхает, коротко, через нос. Вкус солёный, тёплый, ни на что не похожий. Ты ведёшь языком снизу вверх, медленно, и она раздвигает колени чуть шире.
— Языком, — говорит она. — Плоским. Не кончиком.
Ты повторяешь. Плоским языком, широко, снизу вверх, и на третьем движении она произносит — тихо, почти беззвучно, — «да», и её рука на затылке сжимается.
Ты работаешь медленно. Находишь её клитор — маленький, твёрдый, скользкий — и обводишь его языком, и её бедро дёргается, прижимается к твоей щеке. Ты не отстраняешься. Ты держишь ритм, и она начинает двигаться под тобой — едва заметно, бёдрами, — и от этого у тебя самого встаёт так, что джинсы становятся тесными, и ты упираешься коленом в пол, потому что стоять на коленях уже больно, а ты не хочешь останавливаться.
— Хорошо, — говорит она. Голос ровный, но дыхание сбилось. — Не останавливайся. Только не останавливайся.
Ты не останавливаешься. Ты лижешь её, и подбородок у тебя мокрый, и её рука уже не просто лежит — она держит, направляет, и ты чувствуешь, как её бёдра начинают подниматься, как она прижимается к твоему лицу сильнее, теряя эту свою холодность, — и это, оказывается, самое лучшее: слышать, как она её теряет.
— Ещё, — говорит она. — Вот так. Не смей останавливаться.
Ты прижимаешься сильнее. Язык устал, челюсть сводит, но ты не останавливаешься, и когда она наконец выгибается — резко, всем телом, — ты чувствуешь, как её бёдра сжимаются вокруг твоей головы, как она задерживает дыхание и не выдыхает, и в этой тишине ты слышишь только, как она шепчет — не тебе, куда-то в потолок, — «вот, вот, вот», — и потом её отпускает.
Ты отстраняешься. Подбородок мокрый, губы горят, и ты смотришь на неё снизу.
Она откинулась на спинку дивана, голова запрокинута, свитер задрался на животе, брюки на щиколотках. Грудь поднимается и опускается. Проходит несколько секунд, прежде чем она открывает глаза.
— Ну вот, — говорит она, и голос у неё теперь другой — мягче, что ли, или просто усталый. — Теперь можешь получить своё удовольствие.
Она поднимается с дивана, наступает на брюки, стягивает их с ног, потом снимает свитер через голову — и остаётся голая, и ты смотришь на неё, и тебе кажется, что ты видишь её впервые. Она ложится на диван на живот, подкладывает под голову руку и поворачивает лицо к тебе.
— И смазка не нужна, — говорит она. — Потому что ты был джентльменом.
Ты встаёшь с колен. Ноги затекли, ты почти падаешь, хватаешься за край стола. Расстёгиваешь джинсы, спускаешь их вместе с трусами, и твой член встаёт так, что касается живота.
— Иди сюда.
Ты ложишься на неё сверху. Она тёплая, мягкая, и когда ты прижимаешься, она не двигается. Ты входишь — медленно, потому что она мокрая, потому что это легко, — и она выдыхает, но как-то не так. Не от удовольствия. Просто выдыхает.
Ты начинаешь двигаться. Она лежит под тобой, лицом в подушку дивана, и не издаёт ни звука. Ты видишь её профиль — глаз открыт, смотрит в стену. Ты целуешь её в шею, в плечо, и тянешься к её губам.
Она отворачивается.
— С ума сошёл? — говорит она. — Ты только что мне лизал. Не вздумай, пока не помоешь рот.
Ты замираешь. Твой член внутри неё, и ты замираешь, и от этого становится только хуже.
— Двигайся, — говорит она, и в голосе появляется раздражение. — Я тебе не мебель.
Ты двигаешься. Она подмахивает — коротко, ровно, как по расписанию, — но лицо её остаётся спокойным, и взгляд уходит куда-то мимо тебя. Ты видишь, как она смотрит на часы на стене, и что-то в груди у тебя сжимается.
Ты двигаешься быстрее. Она не отвечает. Ты чувствуешь, как её тело принимает тебя, как оно мокрое и тёплое, и этого достаточно, чтобы ты не остановился, и этого недостаточно, чтобы не замечать, что она просто лежит.
— Юлия Владимировна, — говоришь ты, и голос у тебя жалкий, ты сам это слышишь.
— Что? — говорит она, не поворачивая головы.
— Ничего.
Ты двигаешься. Ты пытаешься найти ритм, который ей понравится, но она не даёт тебе подсказок. Ты смотришь на её спину, на то, как двигаются лопатки, на родинку под левой, и думаешь: она же кончила. Она только что кончила. Почему ей всё равно.
Ты чувствуешь, как подступает. Это близко, и ты хочешь продлить, но она поворачивает голову и говорит:
— Ну, давай. Не тяни.
И от этого — от того, как она это говорит, ровно, почти скучающе, — тебя накрывает. Ты вжимаешься в неё, утыкаешься лбом в её плечо и кончаешь, и это длится долго, и ты слышишь свой собственный выдох, который больше похож на стон, и чувствуешь, как её тело под тобой напрягается и расслабляется, принимая.
Ты лежишь на ней. Тяжело дышишь. Она не обнимает тебя. Через несколько секунд она говорит:
— Слезь. Ты тяжёлый.
Ты скатываешься с неё на край дивана. Твой член ещё твёрдый, мокрый, и ты не знаешь, куда его деть. Она садится, потягивается, и на её лице уже нет ничего — ни усталости, ни удовольствия, просто спокойное лицо человека, который сделал дело.
— Значит, так, — говорит она. — Слушай внимательно, потому что я не буду повторять.
Ты садишься ровнее.
— Ты сказал, чего хочешь, — это хорошо. Но «хочу заняться любовью» — это не желание. Это действие. Желание — это когда ты можешь сказать, чего хочешь, чтобы стало. Ты понял разницу?
— Не совсем, — говоришь ты.
— Ну конечно, — говорит она, и в голосе снова появляется эта сухая весёлость. — Тогда слушай. В следующий раз ты придёшь и скажешь мне не что ты хочешь сделать. А что ты хочешь, чтобы я сделала с тобой. Или что ты хочешь, чтобы стало после. Понял?
Ты киваешь.
— И ещё одно. — Она встаёт, идёт к окну, и ты смотришь на её спину, на то, как она идёт — без всякого стеснения, голая, — и открывает форточку шире. Улица врывается в комнату — машины, чей-то смех, — и становится холодно. — Ты сегодня был джентльменом. Это хорошо. Но джентльмен не ждёт, что за это его похвалят. Он делает, потому что делает. Ты ждал, что я тебя похвалю?
— Нет, — говоришь ты, и это ложь, и она это слышит.
— Врёшь, — говорит она. — Ладно. Это тоже нормально. В твоём возрасте все врут.
Она оборачивается. Стоит у окна, скрестив руки на груди, и смотрит на тебя, и в её взгляде опять та проницательность, от которой у тебя всё внутри переворачивается.
— Ты не помыл рот, — говорит она. — Так что поцелуя ты от меня не получишь. Это не наказание. Это гигиена.
Ты невольно касаешься своих губ.
— Иди в ванную. Там есть зубная щётка. Одноразовая, в шкафчике, в упаковке. Почисти зубы. Потом можешь попрощаться.
Ты встаёшь, подбираешь джинсы, идёшь в ванную. В зеркале — твоё лицо, красное, с мокрым подбородком, с растрёпанными волосами. Ты чистишь зубы, и мятный вкус пасты перебивает всё остальное, и ты смотришь на себя и думаешь: я только что вылизал женщину до оргазма. Я только что кончил в неё. И она сказала, что в следующий раз я должен сказать, чего хочу, чтобы стало.
Ты выходишь из ванной. Она уже одета — свитер, брюки, — и сидит на диване, и Стелла лежит у её ног, подняв голову.
— Тюбик забери, — говорит она. — Он мне не нужен. Пока не нужен.
Ты берёшь тюбик со стола. Он холодный.
— В следующий раз, — говорит она, — придёшь в пятницу. И скажешь мне, чего ты хочешь, чтобы стало. Не что сделать. А чтобы стало. И если я услышу «ну» или «как бы» — я тебя разверну и отправлю домой. Понял?
— Понял.
— Иди.
Ты одеваешься в прихожей. Завязываешь шнурки — теперь ты делаешь это быстро, — и когда выпрямляешься, она уже стоит в дверях и держит Стеллу за ошейник, потому что та рвётся тебя обнюхать.
— До пятницы, — говорит она.
Ты выходишь на площадку. Дверь за тобой закрывается не сразу — она стоит ещё секунду, смотрит, — и потом щёлкает замок.
Дома телевизор всё ещё работает. Ты проходишь мимо гостиной, и мать спрашивает, не хочешь ли ты чаю, и ты говоришь, что нет, что ты устал. В своей комнате ты закрываешь дверь, садишься на кровать и достаёшь тюбик из кармана. Он всё ещё холодный.
Ты кладёшь его в ящик, рядом с папкой конспектов. Потом ложишься на спину и смотришь в потолок, на трещину.
«Чего ты хочешь, чтобы стало».
И ты лежишь и думаешь — впервые не о том, что ты хочешь сделать, а о том, что должно остаться после. И в животе у тебя становится тепло, и ты поворачиваешься на бок, и засыпаешь быстрее, чем ожидал.
Утром ты просыпаешься от того, что мать стучит в дверь и говорит, что завтрак на столе. Ты лежишь ещё минуту, и всё вчерашнее накатывает сразу — запах, вкус, её голос, — и ты натягиваешь одеяло до подбородка, как будто оно может это остановить. Не может.
За столом отец читает новости с телефона, мать наливает чай. Ты ешь молча, и это нормально — в вашем доме за завтраком всегда молчат. Но сегодня тишина другая: тебе кажется, что если ты поднимешь глаза, они уже всё знают. Ты не поднимаешь.
— Ты какой-то вареный, — говорит мать. — Поздно лёг?
— Ага, — говоришь ты. — За компом засиделся.
Отец не отрывается от телефона. Ты смотришь на его руки, на то, как он держит чашку — те же пальцы, что у тебя, только толще, — и вдруг думаешь: он же знает. Он договорился. Он сам сказал мне зайти к ней. Что он себе представлял, когда говорил это? Ты не спрашиваешь. Ты берёшь свой чай и уходишь к себе, и в спину тебе ничего не летит.
Пятница тянется, как резина. В колледже ты сидишь на парах и не слышишь ничего: преподаватель что-то пишет на доске, кто-то рядом шуршит тетрадью, а ты думаешь о том, что вечером надо сказать. «Чего ты хочешь, чтобы стало». Ты прокручиваешь в голове варианты и все их бракуешь. «Хочу, чтобы вы меня…» — нет. «Хочу, чтобы вы…» — и что? Что там может быть после, чего ещё не было?
Дома ты садишься за стол и открываешь тетрадь, будто собираешься заниматься. Ручка в руке, страница пустая. Ты пишешь: «Хочу, чтобы вы меня научили». Зачёркиваешь. «Хочу, чтобы вы были довольны». Зачёркиваешь, потому что это не желание, это просьба о похвале, а она вчера ясно сказала, что джентльмен не ждёт похвалы. Ты сидишь над листом, пока за окном не начинает темнеть.
Ты приходишь без десяти семь. Стоишь на площадке, и в этот раз рука не дрожит — или дрожит меньше. Ты нажимаешь кнопку, и дверь открывается.
— Заходи, — говорит она. И, когда ты переступаешь порог: — В гостиную. И говори.
Ты идёшь за ней, и слова уже готовы, но они всё равно выходят не так, как ты их репетировал.
— Я хочу, — говоришь ты, — чтобы вы перестали быть со мной вежливой. Как вчера. Когда вы были… — ты подбираешь слово и не находишь, — …настоящей.
Она останавливается посреди гостиной и оборачивается. Смотрит на тебя долго, и лицо у неё непроницаемое, и ты уже уверен, что сейчас она скажет, что это глупость.
— Ну, — говорит она наконец. — Вот это уже почти желание.
Она садится в кресло — не на диван, а в кресло, — и кивает на пол перед собой.
— Тогда начнём с простого. Сядь. Вот здесь.
Ты садишься на ковёр у её ног. Она наклоняется, берёт твою руку и кладёт её себе на колено — просто, как кладут вещь на место.
— Ты вчера всё делал правильно, — говорит она. — Но делал это, как будто сдаёшь экзамен. Ждёшь, что я поставлю оценку. А я не ставлю оценки. Я говорю, что мне нравится, и говорю, когда не нравится. Вот и всё. — Она отпускает твою руку. — Поэтому сегодня ты будешь делать, а я буду говорить. И когда я скажу «хватит» — ты остановишься сразу. Не через секунду. Сразу.
— Понял.
— Не «понял». — Она чуть наклоняет голову. — Скажи по-человечески.
Ты сглатываешь.
— Я остановлюсь сразу, когда вы скажете.
— Хорошо. — Она откидывается в кресле. — А теперь расскажи мне, чего ты хочешь, чтобы стало. Не что сделать. Что должно остаться.
Ты молчишь, и в комнате становится слышно, как тикают часы на стене, как где-то на улице проехала машина и затихла.
— Я хочу, — говоришь ты наконец, и голос у тебя тихий, но ровный, — чтобы в следующий раз вы ждали меня. Не потому, что вам скучно. А потому, что вам хочется.
Она не отвечает сразу. Смотрит на тебя, и в её глазах что-то меняется — не тепло, нет, но что-то живое, как будто она впервые тебя по-настоящему услышала.
— Это, — говорит она, — уже не про то, что ты умеешь. Это про то, чего ты хочешь от меня. — Она встаёт с кресла. — И это, между нами, самое трудное.
Она проходит мимо тебя, задевая твоё плечо бедром, и идёт к окну. Ты остаёшься на полу и смотришь ей в спину.
— Но раз ты это сказал, — говорит она, не оборачиваясь, — то я отвечу честно. Я не буду ждать тебя, как девчонка у окна. Я не в том возрасте. Но я буду помнить, что ты приходишь. И если ты придёшь и скажешь что-то настоящее — я это услышу. — Она оборачивается. — А теперь встань. И иди домой.
— Уже?
— Уже. — Она улыбается, коротко, одними губами, и это первая её улыбка за всё время, которую ты видишь. — На сегодня хватит. Я не хочу, чтобы ты привыкал, что за одно сказанное слово тебе сразу дают всё. Так не бывает.
Ты встаёшь с пола. Колени немного затекли, и ты растираешь их ладонями, и она смотрит на это без всякого выражения, и ты вдруг понимаешь, что она права: ты и правда ждал награды.
В прихожей ты обуваешься. Она стоит в дверях, и Стелла уже тут как тут, тычется носом тебе в колено.
— В следующий раз, — говорит она, — придёшь в понедельник. Чётное. И принесёшь мне кое-что.
Ты поднимаешь голову.
— Что?
— Список. — Она говорит это так спокойно, будто просит хлеба. — На бумаге. Пять вещей, которые ты хочешь, чтобы стало. Не что сделать. Что должно остаться. И чтоб без «ну» и без «как бы». — Она помолчала. — И без «хочу, чтобы вы были довольны». Это я уже слышала.
Ты стоишь с одним ботинком на ноге, и второй в руке, и смотришь на неё.
— Пять?
— Пять, — говорит она. — Начнёшь с одной — остальные придут сами. — Она открывает дверь. — Иди. И не забудь: понедельник — чётный.
Ты выходишь на площадку, и дверь за тобой закрывается мягко, без щелчка. Ты стоишь секунду, слушаешь, как за дверью Стелла скребёт лапой по полу, потом идёшь к себе.
Дома ты достаёшь из ящика чистый лист. Кладёшь его на стол, садишься и смотришь на него долго, как смотрят на незнакомого человека. Потом берёшь ручку и пишешь первую строчку. И вторая приходит легче, чем ты думал.


