Отцовский разговор
Чётные Числа · Chapter 9 of 9

Отцовский разговор

Ты выходишь из квартиры, и отец, стоя в прихожей, говорит: «А, к Юлии идёшь?» — и ты отвечаешь, стараясь не покраснеть. Отец рассказывает: "Знаешь, у неё же фирма разорилась, где она работала. Осталась Юлия в итоге без работы и выходного пособия и даже зарплаты за последний месяц. Мне жалко сразу её выселять из-за временных трудностей. Она годами исправно платила и не создавала проблем. Так что ладно, подожду. И ещё я подумал, было бы здорово, если бы она научила тебя не бояться женщин и быть взрослым. Как у вас там, всё хорошо?" "Да, прекрасно" - немного смущённо отвечаешь ты. "Смотри. Надеюсь она тебе не ебёт мозги всякими женскими штучками. Будь мужиком, сынок, стой на своём, бери от жизни всё. В разумных пределах конечно... Ну ты понял." - говорит отец. "Ну что ты, пап, это лучшее, что со мной случалось" - ты спешишь уверить. "Ладно, иди. Имей ввиду, всё равно рано или поздно она найдёт работу и помашет тебе ручкой." - добавляет отец, от чего у тебя внутри всё сжимается. Ты идёшь и тебя пугает такая перспектива, и ты понимаешь какое главное из твоих пяти желаний. The act this chapter delivers: Ты приходишь к Юлии Владимировне, и после того как она спрашивает, что ты принёс, ты говоришь, что главное желание — быть полезным. "Очень мило с твоей стороны" - отвечает она - "пойдём, ты заслужил свои приятные моменты", глядя на тебя, берёт твою руку, целует тебя, а затем ведёт тебя в спальню, где ты раздеваешь её, она садится на тебя, сама мажет тебе и себе смазкой, и ты занимаешься с ней сексом, кончая внутрь, пока она смотрит на тебя сверху вниз без особого интереса.

Ты выходишь на площадку, и дверь за тобой закрывается мягко, без щелчка. Стоишь секунду, слушаешь, как за ней Стелла скребёт лапой по полу, и только потом поворачиваешься к своей двери. Лист с пятью строчками сложен вчетверо и лежит во внутреннем кармане куртки, ближе к телу, чем телефон.

В прихожей горит свет, и отец стоит у зеркала — куртка на плечах, ключи в руке, будто он уже собрался и остановился на полпути. Он оборачивается, и лицо у него такое, будто он ждал именно тебя.

— А, к Юлии ходил?

— Ага, — говоришь ты и смотришь мимо него, на крючок с ключами, потому что если посмотреть ему в глаза, щёки выдадут всё раньше, чем ты откроешь рот. — Заносил… ну, по делу.

— По делу, — повторяет отец и ухмыляется в усы, но без зла, скорее как человек, который всё понимает и не собирается тебя сдавать. — Слушай, раз уж мы столкнулись. Ты знаешь, что у неё фирма разорилась? Ну, где она работала, кадры эти. Всё, нет фирмы. Осталась Юлия без работы, без выходного пособия и, по-моему, даже без зарплаты за последний месяц.

Ты снимаешь куртку медленнее, чем нужно. Пуговица на манжете вдруг требует внимания.

— И что, выселяешь? — спрашиваешь ты, и голос звучит ровнее, чем ты боялся.

— Да куда там. — Отец машет ключами. — Мне жалко сразу её выставлять из-за временных трудностей. Она годами платила исправно, проблем не создавала, квартиру не убила. Подожду. Люди же не виноваты, что у них завод закрылся, или что там у них случилось. — Он помолчал, потом добавил, будто эта мысль пришла ему только сейчас: — И ещё я подумал: было бы здорово, если бы она тебя научила не бояться женщин. Ну, быть взрослым. А то сидишь в своём компьютере, а тебе уже восемнадцать.

— Ну… — Ты вешаешь куртку на крючок и поправляешь её дважды. — Как у нас там… Всё хорошо. Правда хорошо.

— Да? — Отец смотрит на тебя внимательно, и ты впервые замечаешь, что у него твои глаза, только уставшие. — Смотри. Надеюсь, она тебе не ебёт мозги всякими женскими штучками. Будь мужиком, сынок, стой на своём, бери от жизни всё. В разумных пределах, конечно. Ну ты понял.

— Ну что ты, пап. — Ты говоришь это слишком быстро и слишком горячо, и сам слышишь, как это звучит. — Это лучшее, что со мной случалось.

В прихожей становится тихо. Где-то за стеной у соседей бормочет телевизор, в трубах шумит вода. Отец смотрит на тебя секунду дольше, чем нужно, и что-то в его лице меняется — не тревога, а будто он прикидывает что-то про себя и решает не говорить.

— Ладно, иди, — говорит он наконец и открывает дверь. — Только имей в виду: рано или поздно она найдёт работу и помашет тебе ручкой. Так что не привыкай.

Дверь закрывается. Ты стоишь в пустой прихожей, и внутри всё сжимается — коротко, как от холодной воды. Помашет ручкой. Ты никогда не думал об этом так, а теперь думаешь, и мысль не уходит, а оседает где-то под рёбрами и остаётся там.

Дома ты проходишь в комнату, садишься на кровать, не снимая носков, и достаёшь из кармана лист. Пять строчек, написанных твоим почерком, который ты сам едва узнаёшь. Ты читаешь их сверху вниз, потом снизу вверх, потом снова сверху. Четыре из них кажутся мелкими. Пятая — нет.

«Быть полезным».

Ты берёшь ручку и обводишь её. Дважды. Потом кладёшь лист на стол, а сам ложишься и смотришь в потолок, где трещина идёт от угла к лампе, как река на карте. Если она найдёт работу — а она найдёт, такие, как она, всегда находят, — она уедет. И ты останешься здесь, в этой комнате, с компьютером и с матерью, которая будет спрашивать, поел ли ты. Только теперь ты будешь знать, что бывает иначе.

Ты засыпаешь поздно. Утром — воскресенье, и оно тянется, как жвачка: ты включаешь компьютер, выключаешь, листаешь что-то, не видя, и всё время возвращаешься к листу на столе. Мать зовёт обедать, ты ешь и не чувствуешь вкуса. Отец за столом молчит, будто уже сказал всё, что собирался.

В понедельник ты выходишь из дома раньше, чем нужно, и стоишь на площадке минуту, прежде чем нажать звонок. В кармане — лист, сложенный вчетверо. Ты поправляешь воротник, потом перестаёшь, потому что глупо, потом всё-таки поправляешь ещё раз.

Дверь открывается. Юлия стоит в проёме, в том же растянутом свитере, волосы собраны небрежным пучком, и смотрит на тебя сверху вниз, хотя вы одного роста.

— Принёс? — спрашивает она.

— Принёс. — Ты достаёшь лист и протягиваешь ей, и рука не дрожит, потому что ты репетировал это всю ночь. — Только… главное не там. Главное я хочу сказать сам.

Она не берёт лист сразу. Сначала смотрит на тебя, и в её серых глазах что-то шевелится — не удивление, а что-то более внимательное, как будто она проверяет, не сломаешься ли ты на полуслове.

— Ну, — говорит она. — Говори.

Ты делаешь вдох. В прихожей пахнет её духами и мокрой шерстью Стеллы, которая уже вышла из комнаты и смотрит на тебя, склонив голову.

— Я хочу быть полезным, — говоришь ты. — Не просто… не просто делать, что скажете. А быть тем, на кого можно положиться. Чтобы вы знали: если я рядом, вам не надо будет ничего тащить одной. — Ты слышишь, как это звучит, и на секунду думаешь, что это глупо, но останавливаться поздно. — Вот. Это главное.

Тишина длится ровно столько, сколько нужно, чтобы ты успел пожалеть обо всём. Потом Юлия наклоняет голову чуть вбок.

— Очень мило с твоей стороны, — говорит она, и это не насмешка, хотя в голосе есть что-то сухое, как будто она сдерживает улыбку. — Правда. — Она забирает у тебя лист, пробегает глазами строчки, не торопясь. — Ладно. Пойдём. Ты заслужил свои приятные моменты.

Она берёт тебя за руку. Не за пальцы, а за запястье, как берут, когда ведут, и её ладонь тёплая и сухая. Ты идёшь за ней по коридору, и в спальне уже горит ночник, и пахнет её дорогим парфюмом и тёплой кожей.

У кровати она останавливается и поворачивается к тебе. Смотрит долго, и ты не знаешь, куда деть руки, поэтому держишь их опущенными, как на линейке.

— Ты сказал, чего хочешь быть, — говорит она. — А теперь покажи, что умеешь. Раздень меня. Не торопись. И не спрашивай разрешения на каждый шаг — я не люблю, когда мнутся.

Ты подходишь. Свитер у неё снизу подвёрнут, и ты берёшь его за край обеими руками, и на секунду замираешь — не от страха, а потому что под свитером, оказывается, ничего нет, и это видно, как только ты приподнимаешь ткань.

— Смелее, — говорит она, и ты тянешь свитер вверх, через голову, и она поднимает руки, помогая, и волосы у неё выбиваются из пучка и падают на плечи.

Ты снимаешь с неё свитер и кладёшь на кровать, потому что не знаешь, куда ещё. Потом брюки — пуговица, молния, и ты тянешь их вниз по её бёдрам, приседая, и она переступает, освобождаясь, и остаётся в одних трусах, и ты видишь её живот, мягкий, с полоской от резинки, и грудь, тяжёлую, с сосками, которые уже натянулись.

— Вот так, — говорит она. — Видишь? Ничего сложного. — Она садится на край кровати и смотрит на тебя снизу вверх. — А теперь ты. Всё.

Ты раздеваешься быстро, но не суетливо, и когда остаёшься голым, член уже стоит, и от этого никуда не деться. Юлия смотрит на него без всякого выражения, как смотрят на инструмент, который собираются использовать.

— Смазку принёс? — спрашивает она.

— В куртке. В прихожей.

— Принеси.

Ты выходишь в коридор голым, и это странно — но не стыдно, потому что она велела, и потому что Стелла, увидев тебя, только виляет хвостом. Ты достаёшь тюбик из кармана куртки и возвращаешься.

Юлия забирает его, откручивает крышку, нюхает — коротко, привычно — и кивает.

— Хорошо. Этот лучше. — Она откладывает тюбик на покрывало. — Ложись. На спину.

Ты ложишься. Потолок над кроватью белый, с длинной тенью от спинки, и ты смотришь в него, пока матрас прогибается под её коленом. Она садится на тебя сверху, не касаясь члена, и ты чувствуешь тепло между её бёдер, оно почти обжигает.

— Смотри на меня, — говорит она.

Ты смотришь. Она выдавливает смазку на пальцы, и звук влажный, короткий, и потом её рука опускается между вами, и она обхватывает твой член — без интереса, как берут инструмент, который надо пустить в дело, — и проводит по нему кулаком сверху вниз, ровно, без нажима, и ты выдыхаешь сквозь зубы.

— Тише, — говорит она, но не строго. — Ещё успеешь.

Она мажет себя — ты видишь, как её пальцы уходят между половых губ, как она проводит ими, размазывая, — и делает это спокойно, будто по обязанности, и её дыхание почти не меняется. Потом она поднимается на коленях, берёт твой член и направляет его, и ты чувствуешь, как головка упирается во что-то горячее и скользкое, и она опускается.

Тесно. Горячо. Ты входишь в неё медленно, и она не торопит, даёт тебе почувствовать, как её тело раскрывается вокруг тебя, как стенки обхватывают, и когда ты оказываешься весь внутри, она выдыхает и на секунду закрывает глаза.

— Вот, — говорит она. — Вот так. — И начинает двигаться.

Она движется ровно, размеренно, как будто делает работу, которую умеет делать хорошо и давно наскучила. Вверх — почти до конца, так что ты чувствуешь, как холодный воздух касается головки, — и вниз, до самого основания, и каждый раз её бёдра встречаются с твоими с влажным звуком. Ты кладёшь руки ей на бёдра, и она не убирает их, но и не поощряет — ей всё равно.

— Ты хотел быть полезным, — говорит она, и голос у неё ровный, почти скучающий. — Вот твоя польза. Лежишь, и я делаю с тобой, что хочу.

— Да, — говоришь ты. — Да.

— Скажи это. — Она опускается особенно глубоко, и ты вжимаешься затылком в подушку. — Скажи, что ты мой.

— Я твой, — говоришь ты, и это правда, и от правды почему-то становится ещё горячее. — Я твой, Юлия Владимировна.

— Хорошо, — говорит она. — Хорошо.

Она ускоряется. Теперь её бёдра ходят жёстче, и ты слышишь, как она дышит — коротко, через нос, — и видишь, как на её груди блестит пот. Ты подаёшься навстречу, и она не останавливает тебя, и вы находите общий ритм, и кровать начинает скрипеть в такт. Лицо у неё при этом спокойное, отстранённое, как у человека, который просто следит, чтобы всё шло как надо.

— Ещё, — говорит она. — Давай. Не сдерживайся.

Ты не сдерживаешься. Толкаешься в неё, и её тело принимает каждый толчок, и ты чувствуешь, как внутри неё всё сжимается — сначала слабо, потом сильнее, — и она откидывает голову назад, и её волосы падают на плечи, и она стонет — коротко, сквозь зубы, как будто злится на себя за этот звук, за то, что тело выдало её.

— Кончи в меня, — говорит она, и это не просьба, а распоряжение. — Давай. Не затягивай, ты ведь хочешь.

И ты кончаешь. Это приходит откуда-то из глубины, из живота, и ты вжимаешься в неё, и всё внутри сжимается и отпускает, и ты чувствуешь, как из тебя выходит горячее, толчками, и её тело принимает это, и она не останавливается, двигается ещё несколько раз, медленно, выжимая из тебя всё до конца.

Потом она замирает. Сидит на тебе, не двигаясь, и смотрит сверху вниз без всякого интереса, как смотрят на часы, чтобы понять, сколько времени.

— Ну вот, — говорит она. — Полезный. — Она поднимается, и ты чувствуешь, как член выходит из неё, и как из тебя вытекает горячее, и как её бёдра блестят. — Лежи. Отдышись.

Она уходит в ванную, и ты слышишь, как шумит вода. Лежишь и смотришь в потолок, и сердце всё ещё стучит где-то в горле, и на губах у тебя улыбка, которую ты не можешь убрать.

Она возвращается с полотенцем, бросает его тебе на живот.

— Вытрись. И слушай. — Она садится на край кровати, уже в халате, и смотрит на тебя серьёзно. — Ты сказал хорошую вещь. Про пользу. Но я тебе сразу скажу: польза — это не когда ты лежишь и ждёшь, что я с тобой сделаю. Это когда ты делаешь что-то сам. Понимаешь разницу?

— Понимаю, — говоришь ты, хотя не совсем.

— Не понимаешь. — Она усмехается. — Ладно. Поймёшь. — Она встаёт. — Одевайся. И вот ещё что. — Она берёт с покрывала тюбик и кладёт его тебе в руку. — Это оставь себе. В следующий раз принесёшь другой. Такой же. И запомни: я не собираюсь быть твоей нянькой. Если я найду работу — а я найду, — это ничего не изменит. Ты приходишь по чётным. Понял?

— Понял, — говоришь ты, и внутри у тебя что-то отпускает — не до конца, но отпускает.

Ты одеваешься. В прихожей Стелла тычется носом тебе в ладонь, и ты гладишь её за ухом, и она довольно вздыхает.

— В среду, — говорит Юлия от двери. — Чётное. Не забудь.

— Не забуду.

Дверь закрывается. Ты стоишь на площадке, и в кармане у тебя лист с пятью строчками и тюбик, который она вернула, и ты вдруг понимаешь, что она только что сказала тебе больше, чем за все предыдущие разы. Ты идёшь к себе, и в прихожей свет уже выключен, и родители спят, и только в трубах шумит вода.

Вторник проходит как в тумане: колледж, конспект, обед, который ты не чувствуешь, и всё время где-то под рёбрами сидит её лицо, когда она сказала «полезный», и её голос, когда она сказала «оставь себе». Ты не можешь решить, что из этого важнее, и потому прокручиваешь заново, по кругу, пока не начинает казаться, что ты уже придумал половину.

Вечером ты достаёшь лист и перечитываешь. Четыре строчки ты теперь видишь по-другому — они про тебя, про то, каким ты хочешь быть, и в них нет ничего стыдного, но и ничего, за что можно зацепиться руками. А пятая — «быть полезным» — обведена дважды, и когда ты смотришь на неё, ты слышишь голос отца: «помашет тебе ручкой».

Ты кладёшь лист на стол и садишься напротив, как будто он может заговорить первым. Он не говорит. Тогда ты берёшь ручку и под пятой строчкой, мелко, в самом низу, дописываешь: «не потому что должен, а потому что хочу». И почти сразу жалеешь — почерк получается кривой, как у третьеклассника, — но зачёркивать не стал.

Comments

Be the first to share your thoughts on this chapter.

The End

Thanks for reading