Пятница пахнет стиральным порошком из соседней квартиры и твоим потом, и ты стоишь в прихожей Юлии Владимировны в носках, с курткой в руках, и тюбик силиконовой смазки греется в ладони так, будто ты держишь украденное.
Она выходит из кухни с полотенцем через плечо, босая, в том же растянутом свитере, и смотрит на тебя сверху вниз, потому что ты ещё не снял ботинки.
— Ну?
Ты сглатываешь. Слово «ну» она тебе запретила, и ты почти произносишь его по инерции, но вовремя прикусываешь язык.
— Юлия Владимировна, я тут подумал… — начинаешь ты и слышишь, как голос едет вверх, как у подростка, которым ты, в общем-то, и являешься. — В общем, можем мы лежать, целоваться, и чтобы вы мне ручкой сделали? А после этого я бы с вами занялся любовью и дольше бы продержался.
Ты выдыхаешь. Тюбик в твоей руке становится скользким от пота, и ты перекладываешь его в другую ладонь, и это движение выдаёт тебя целиком.
Юлия Владимировна молчит. Она смотрит на тебя так, как смотрят на ребёнка, который нарисовал сложный корабль и очень ждёт, что его похвалят, но корабль получился кривой.
— «Ручкой», — повторяет она, и уголок её рта дёргается. — Ты серьёзно собрал это в одно предложение? Лежать, целоваться, ручкой, потом любовь, и всё это чтобы дольше продержаться.
— Я… да. Я репетировал.
— Слышно.
Она отходит к кухонному столу, опирается бедром о край и складывает руки на груди. Свитер натягивается на её груди, и ты отводишь глаза, потому что смотреть туда сейчас — значит выдать ещё больше, чем ты уже выдал.
— Значит, так, — говорит она. — Даже звучит долго. Ты просишь у меня полчаса минимум, а то и час, и всё это ради того, чтобы в конце ты снова кончил за две минуты.
— Я постараюсь дольше.
— Все стараются.
Она берёт со стола чашку, делает глоток, морщится — чай остыл — и ставит обратно. В квартире тихо, только где-то за стеной гудит холодильник и Стелла посапывает в коридоре на своей подстилке.
— Если уж ты хочешь занять у меня столько времени, — говорит Юлия Владимировна, — то и сэкономить должен не меньше, верно?
Ты не понимаешь, к чему она, и поэтому просто киваешь.
— Верно.
— Давай-ка помой на кухне пол и окна, и посуду заодно, — она кивает на раковину, где с вечера стоит пара тарелок и кастрюля. — А я пока дораму посмотрю.
Ты стоишь секунду, переваривая. Внутри что-то ёкает — не обида, нет, обида была бы глупой, — а что-то другое, тёплое и немного унизительное, от того, как легко она переставила твою просьбу на другое место в очереди.
— Конечно, Юлия Владимировна.
— Тряпка под раковиной. Средство синее, в бутылке. И окна не просто протри — там разводы, я вижу.
Она уходит в гостиную, и через минуту оттуда доносится приглушённая музыка заставки и голоса на незнакомом языке. Ты остаёшься на кухне один, кладёшь тюбик на подоконник — аккуратно, чтобы не забыть, — и закатываешь рукава.
Вода из-под крана сначала ледяная. Ты мочишь тряпку, выжимаешь, и первое движение по столу оставляет за собой серую полосу, и ты понимаешь, как давно здесь не тёрли. Ты трёшь сильнее. Тарелки, кастрюля, сковорода с присохшим жиром на дне — ты отскребаешь её ногтем, потом ножом, потом снова ногтем, и это занимает больше времени, чем ты думал.
Из гостиной доносится её смех. Короткий, негромкий, будто она смеётся не над шуткой, а над тем, как кто-то в кадре неловко стоит.
Ты моешь пол на коленях, потому что швабры у неё нет, и это оказывается правильным — так ты видишь каждую крошку под столом, каждое пятно у плинтуса. Колени начинают ныть. Спина отзывается на каждый наклон. Ты думаешь о том, что она там сидит, а ты тут, и что это, наверное, и есть та самая экономия, о которой она говорила, и от этой мысли у тебя в животе теплеет так, что ты почти смущаешься самого себя.
Окна даются хуже. Ты дышишь на стекло, трёшь, отходишь на шаг, смотришь на свет — и видишь каждый развод, каждый след от пальцев, и трёшь снова. Снаружи уже темнеет, во дворе кто-то заводит машину, и её фары на секунду бросают на стекло жёлтый отсвет, и в этом отсвете ты видишь своё отражение — растрёпанного парня с мокрыми руками, который моет чужие окна в пятницу вечером.
Тебе не стыдно. Вот что странно. Тебе совсем не стыдно.
Ты заканчиваешь с посудой, вытираешь столешницу насухо, потому что мокрая столешница — это не вымытая столешница, и складываешь тряпку на край раковины. В гостиной затихает музыка, потом щёлкает пульт.
Юлия Владимировна появляется в дверях кухни и молча оглядывается. Она проводит пальцем по подоконнику, подносит палец к свету, смотрит. Потом наклоняется и смотрит на пол у плинтуса, туда, где ты возил тряпкой дольше всего.
— Ладно, — говорит она наконец. — Идём в спальню.
Ты выпрямляешься слишком резко, и колени простреливает, и ты идёшь за ней, стараясь не хромать.
В спальне пахнет дорогим парфюмом и сухим теплом батарей. Юлия Владимировна садится на край кровати, подтыкает под спину подушку и вытягивает ноги — в свитере, в домашних брюках, в носках, целиком одетая.
— Раздевайся, — говорит она.
Ты стягиваешь свитер через голову, потом футболку, потом джинсы, и путаешься в штанине, и на секунду замираешь, стоя на одной ноге, как цапля. Она не отводит взгляда. Она смотрит на тебя ровно, как смотрят на вещь, которую собираются использовать по назначению.
— Ложись.
Ты ложишься на спину. Покрывало под тобой прохладное и гладкое. Ты смотришь в потолок, потом на неё — она подвигается ближе, ложится на бок, опираясь на локоть, и её лицо оказывается над твоим.
— Расслабься, — говорит она. — Ты как доска.
— Простите.
— Не извиняйся. Дыши.
Она наклоняется и целует тебя. Медленно, без спешки, и её губы мягкие и тёплые, и ты отвечаешь, как учился, — не торопясь, не хватая. Её язык касается твоего, отступает, возвращается. Ты чувствуешь запах её кожи, что-то цветочное и под ним что-то тёплое, живое.
Её рука ложится тебе на грудь. Потом ниже — по животу, легко, кончиками пальцев, и ты втягиваешь живот непроизвольно, и она усмехается тебе в губы.
— Щекотно?
— Нет. Да. Не знаю.
— Не знаешь, — повторяет она и ведёт рукой ниже, по бедру, обходя то место, где ты уже весь собрался в одну точку. — А тут что?
— Тут… — ты сглатываешь. — Тут вы знаете.
— Я знаю. А ты скажи.
Ты молчишь, и она ждёт, и её пальцы замирают на твоём бедре, и это ожидание хуже любого прикосновения.
— Хочу, чтобы вы взяли, — выдавливаешь ты. — Пожалуйста.
— Вот. Видишь, можешь.
Её рука обхватывает твой член. Ты уже твёрдый, ты был твёрдым с той секунды, как она сказала «раздевайся», и её ладонь сухая и тёплая, и первое движение — медленное, от основания к головке, — выбивает из тебя воздух.
— Тише, — говорит она. — Лежи. Не дёргайся.
Она целует тебя снова, и рука её двигается в такт с поцелуем, и ты не знаешь, куда девать свои руки, и в конце концов кладёшь одну ей на плечо, а вторую на покрывало, и сжимаешь ткань.
— Скажи, как тебе, — говорит она, отрываясь от твоих губ.
— Хорошо. Очень.
— «Очень» — это не ответ. Как именно?
— Как будто… — ты пытаешься думать, но её большой палец проводит по головке, и мысль рассыпается. — Как будто сейчас взорвусь, и это слишком быстро, и я не хочу, чтобы заканчивалось.
— Уже лучше.
Она ускоряется. Её движения становятся короче, крепче, и она смотрит тебе в лицо, и ты не можешь закрыть глаза, потому что тогда это будет как будто одного тебя, а так — с ней.
— Юлия Владимировна…
— Что?
— Я сейчас.
— Не смей раньше времени. Потерпи.
Ты терпишь. Ты сжимаешь зубы и смотришь в потолок, и считаешь трещины, и снова смотришь на неё, и она чуть замедляется, будто проверяя, и потом снова набирает темп, и ты понимаешь, что она держит тебя на самом краю нарочно.
— Ну всё, — говорит она наконец. — Давай.
И ты даёшь. Это начинается где-то глубоко, внизу живота, и поднимается волной, и ты выгибаешься, и её рука не останавливается, и ты кончаешь ей на живот, на свитер, на пальцы, и это длится дольше, чем ты ожидал, и ты слышишь свой собственный звук — сдавленный, почти жалобный.
Потом тишина. Ты лежишь и дышишь, и сердце колотится где-то в горле.
Юлия Владимировна поднимает руку, смотрит на свои пальцы, потом на свитер, и вздыхает.
— Ну хоть не на покрывало.
— Простите.
— Я же сказала не извиняться. — Она тянется к тумбочке, достаёт салфетки, вытирает руку, потом промокает свитер. — Свитер всё равно в стирку.
Ты смотришь, как она это делает, и внутри у тебя всё ещё гудит, и ты не хочешь, чтобы это заканчивалось вот так — с салфетками и стиркой.
— Юлия Владимировна.
— М?
— Можно с вами пообниматься без одежды? — Ты слышишь, как это звучит, и всё равно говоришь. — Я сейчас буду готов.
Она смотрит на тебя. Долго. Салфетка в её руке замирает.
— Ты серьёзно.
— Я быстро восстанавливаюсь. Мне восемнадцать.
— Это я заметила.
Она откладывает салфетку, берётся за подол свитера и стягивает его через голову. Под ним — простая серая футболка, и она снимает и её, и ты видишь её грудь, полную, с тёмными сосками, и живот, мягкий, с тонкой полоской от резинки брюк, и ты отводишь взгляд, потому что смотреть в упор — невежливо, и она смеётся.
— Можешь смотреть. Я для этого раздеваюсь.
Она расстёгивает брюки, спускает их вместе с носками, и остаётся в одних трусах — тёмных, простых, — и потом снимает и их, и ложится рядом с тобой, и притягивает тебя к себе.
Ты обнимаешь её. Её кожа тёплая, и ты чувствуешь её бедро своим бедром, её живот своим животом, её грудь у своей груди, и это совсем другое, чем рука, — это целиком, всем телом, и ты лежишь и боишься пошевелиться.
— Дыши, — говорит она.
Ты дышишь. Её волосы щекочут тебе щёку. Ты кладёшь ладонь ей на бок, и она не убирает, и ты осмеливаешься вести рукой выше, по рёбрам, и твоя ладонь накрывает её грудь.
— Можно? — спрашиваешь ты шёпотом.
— Ты уже.
Ты трогаешь осторожно, как будто она может сломаться. Грудь тяжёлая, мягкая, сосок под твоим пальцем твердеет, и ты чувствуешь это и замираешь.
— Смелее, — говорит она. — Это не стекло.
Ты сжимаешь чуть сильнее, ведёшь большим пальцем вокруг соска, и она выдыхает — коротко, через нос, — и это первый звук, который она издала за всё время, и ты ловишь его, как что-то ценное.
Ты целуешь её шею. Потом плечо. Она пахнет тёплой кожей и тем самым парфюмом, и ты ведёшь губами ниже, к ключице, и она кладёт ладонь тебе на затылок — не давит, просто держит.
И ты чувствуешь, как внизу у тебя снова поднимается. Медленно, тяжело, но поднимается.
— Юлия Владимировна.
— Уже?
— Да.
Она отстраняется и смотрит на тебя, и в её взгляде что-то меняется — не тепло, нет, но какая-то оценка, как будто она проверяет, не врёшь ли.
— Можно на боку? — просишь ты. — Боюсь устать.
— Давай, — говорит она. — И смазку не забудь.
Ты встаёшь, идёшь на кухню за тюбиком — голый, по её квартире, и это почему-то кажется более интимным, чем всё, что было до, — и возвращаешься. Она уже повернулась на бок, спиной к тебе, и подтянула колени.
Ты выдавливаешь смазку на пальцы. Она холодная и густая, и ты растираешь её, и потом наносишь на себя, и шипишь сквозь зубы, потому что от собственной руки слишком чувствительно.
— Ей тоже, — говорит она.
Ты касаешься её между ног. Она влажная, и ты размазываешь смазку по ней, и она чуть подаётся назад, и это движение ты чувствуешь всем телом.
— Давай, — говорит она.
Ты приставляешься и входишь медленно. Тесно. Горячо. Ты останавливаешься на половине, дышишь, потом идёшь глубже, пока бёдра не встречаются с её ягодицами.
— Хорошо? — спрашиваешь ты.
— Ты скажи, хорошо ли тебе.
— Мне очень.
— Тогда двигайся.
Ты двигаешься. Медленно, потому что на боку иначе не выходит, и потому что ты боишься кончить слишком быстро. Ты целуешь её плечо, шею, затылок, там, где волосы выбились из пучка, и она лежит, положив голову на руку, и смотрит в стену.
Ты хочешь, чтобы ей было хорошо. Ты хочешь этого так сильно, что почти забываешь о себе, и твоя рука скользит по её бедру вперёд, между ног, и ты находишь то место, и трогаешь, и она выдыхает.
— Не надо, — говорит она.
Ты убираешь руку.
— Простите.
— Просто двигайся.
Ты двигаешься. Ритм налаживается, и кровать начинает тихо поскрипывать, и звук получается влажный, и ты слышишь его и краснеешь, хотя она не видит. Ты смотришь на её затылок, на её плечи, на то, как её тело подаётся вперёд с каждым твоим толчком, и это зрелище держит тебя дольше, чем ты смел надеяться.
— Не останавливайся, — говорит она равнодушным тоном.
— Я не.
— Ещё.
Ты ускоряешься. Бёдра начинают гореть, дыхание сбивается, и ты утыкаешься лбом ей в плечо, и она поворачивает голову, и ты видишь её профиль, её ресницы, её губы.
— Юлия Владимировна, я сейчас.
— Давай.
— Можно в вас?
— Ты уже в меня, дурачок.
И ты кончаешь. Это поднимается и выходит из тебя, и ты вжимаешься в неё, и твои пальцы сжимают её бедро, и ты слышишь, как сам мычишь ей в плечо, и внутри у тебя всё сжимается и разжимается, и потом ты обмякаешь.
Ты лежишь на ней, тяжело дыша. Она не отстраняется сразу. Проходит секунда, две, три, и только потом она говорит:
— Слезь.
Ты выбираешься из неё, и это ощущение — резкое, мокрое, — и ты падаешь на спину рядом, и покрывало под тобой влажное в одном месте.
Она садится. Не смотрит на тебя. Берёт салфетки и вытирается между ног, спокойно, буднично, и встаёт, и находит свои трусы, и надевает их.
— Юлия Владимировна.
— Что.
— Вам было… — ты не знаешь, как спросить, и спрашиваешь прямо: — Вам было хорошо?
Она замирает на секунду. Потом поворачивается, и на лице у неё то же самое выражение, что и всегда, — спокойное, немного холодное.
— Ты не кончил за две минуты.
— Нет.
— Значит, прогресс.
И она уходит в ванную, и дверь остаётся приоткрытой, и оттуда тянет паром.
Ты лежишь на её кровати. Потолок здесь другой, чем у тебя дома, — ровный, без трещин. Тюбик силиконовой смазки стоит на тумбочке, и ты смотришь на него, и почему-то именно он сейчас кажется тебе самым важным предметом в комнате.
Из ванной доносится шум воды. Потом вода стихает, и слышно, как она открывает кран, закрывает, как звенит что-то металлическое.
Она возвращается в халате, с полотенцем на голове. Останавливается в дверях, смотрит на тебя.
— Ты всё ещё здесь.
— А я должен…
— Я не говорила, что должен. — Она подходит к тумбочке и берёт тюбик. — Смазку оставь. Пригодится.
И кладёт его в ящик. Просто, как кладут ложку в ящик с ложками.
— В следующий раз, — говорит она, — не будешь рассказывать мне про ручки и объятия с порога. Ты придёшь, и я скажу, что делать. А ты сделаешь. Понял?
Ты садишься на кровати. Покрывало пахнет тобой и ею, и ты всё ещё голый, и это почему-то придаёт смелости.
— А если я хочу не то, что вы скажете?
— Тогда ты скажешь это не с порога, а когда я спрошу. — Она вытирает волосы полотенцем. — Или не скажешь. Я посмотрю по тебе.
— Это как?
— У тебя всё на лице написано, Лёша.
Она говорит это без злости. Почти с нежностью, если бы ты не знал, что она так не умеет.
— Одевайся, — говорит она. — И закрой за собой. Стеллу не трогай, она спит.
Ты одеваешься. Футболка липнет к телу, джинсы садятся на влажную кожу, и ты натягиваешь свитер и чувствуешь себя так, будто тебя выжали и повесили сушиться.
В прихожей ты завязываешь шнурки. Стелла действительно спит на подстилке, свернувшись клубком, и ухо у неё дёргается во сне.
— Лёша.
Ты оборачиваешься. Юлия Владимировна стоит в дверях спальни, всё ещё с полотенцем на голове.
— Кухня чистая, — говорит она. — Окна чистые. Это я говорю не просто так.
— Спасибо.
— И смазку ты выбрал правильно. Силикон лучше держится.
Ты не знаешь, что на это сказать, и поэтому просто киваешь.
— В следующий раз, — говорит она, — приходи в чётный день. И не тяни с порога. Если я тебя спрошу — ответишь. Если не спрошу — сам не начинай.
— А если я хочу спросить?
— Тогда спросишь. — Она берётся за дверь. — И не вздумай жаловаться отцу, что я не даю тебе всё и сразу. Не потому, что я боюсь. Потому что тогда всё это закончится, а ты, я вижу, только начал — и уже ноешь, что мало.
Дверь закрывается. Ты стоишь на лестничной площадке, в куртке, с пустыми руками, потому что смазку она оставила себе, и слушаешь, как за дверью щёлкает замок.
Дома ты садишься на кровать, не снимая куртки. В ящике стола, за папкой с конспектами, лежит пустой тюбик на водной основе, и ты достаёшь его, и вертишь в руках, и почему-то думаешь о том, что у неё теперь есть твой силикон, а у тебя — только этот, и что это, наверное, и есть та самая экономия, о которой она говорила.
Телефон вибрирует. Мать: «Ты поел?»
Ты смотришь на сообщение. Потом на пустой тюбик. Потом на стену, за которой живёт Юлия Владимировна.
И начинаешь печатать ответ.
«Поел», — набираешь ты, и это ложь, потому что с обеда у тебя была только чашка чая и полбутерброда, и мать, наверное, это чувствует по одной букве, потому что матери всегда чувствуют. Ты отправляешь, кладёшь телефон экраном вниз и ещё секунду держишь ладонь сверху, будто придавливаешь что-то, что может выскочить. Тюбик на водной основе лежит у тебя на колене, смятый, почти пустой, и ты вдруг понимаешь, что не помнишь, как он оказался у тебя в руке, — просто взял, и всё.
Ты встаёшь, идёшь на кухню, и там — свет, чайник, вчерашняя кастрюля в раковине, за которой никто не собирается мыть. Ты наливаешь воды, ставишь на огонь и, пока она греется, начинаешь мыть посуду. Просто так. Без просьбы. Тряпка у вас другая, не такая, как у неё, — жёсткая, ссохшаяся в комок, — и ты размачиваешь её под краном, и трёшь тарелку, и смотришь, как с неё сходит жир, и думаешь, что у Юлии Владимировны ты оттирал чужую сковороду ногтем и ножом, а дома — вот эту, свою, и это почему-то кажется тебе важным различием, которое ты не можешь сформулировать.
Чайник щёлкает. Ты завариваешь, садишься за стол и ставишь перед собой чашку, и рядом кладёшь смятый тюбик, и смотришь на них двоих: пар над чашкой и мёртвый пластик. В прихожей хлопает дверь — отец вернулся с работы, — и ты слышишь, как он снимает ботинки, как гремит ключами, как мать спрашивает из комнаты, ужинал ли он. Он отвечает что-то неразборчивое. Обычный вечер. Обычная квартира. И ты сидишь в этой обычности, с чашкой чая и пустым тюбиком, и на секунду тебе кажется, что всё, что было у неё, — это ты придумал.
Отец заходит на кухню. Он большой, уставший, в рубашке с закатанными рукавами, и от него пахнет улицей и бензином.
— О, чистую посуду помыл, — говорит он, и в голосе у него удивление, которое он даже не пытается скрыть. — Мать обрадуется.
Он открывает холодильник, наклоняется, ищет. Ты смотришь на его спину, на то, как рубашка натягивается между лопатками, и думаешь: он же знал. Он договорился. Он сам сказал тебе зайти к ней. И ты открываешь рот, чтобы спросить — что именно он имел в виду, когда договаривался, — и не спрашиваешь. Слово застревает где-то в горле, как рыбная кость.
Ты уходишь в свою комнату, закрываешь дверь и садишься на кровать. Тюбик ты принёс с собой, и теперь вертишь его в пальцах, и он трещит, когда ты сжимаешь его слишком сильно. Ты открываешь ящик, убираешь папку с конспектами и кладёшь его туда, рядом с тем местом, где раньше лежал силикон, — то есть нигде, потому что силикон теперь у неё, в ящике тумбочки, рядом с ложками.
Ты ложишься. Потолок у тебя с трещиной, и ты смотришь на неё и думаешь о том, что она сказала: «Придёшь, и я скажу, что делать». Не «спрошу, чего ты хочешь». Скажу. И ты лежишь и представляешь, что это могло бы быть, и в животе у тебя от этих представлений становится тепло, и ты поворачиваешься на бок, и засыпаешь быстрее, чем ожидал.


