Чай и косточка
Чётные Числа · Chapter 6 of 9

Чай и косточка

Ты приходишь в чётный день, сжимая в кармане тюбик смазки, и застаёшь Юлию в гостиной — она сидит на диване, смотрит сериал, Стелла дремлет у её ног; ты с порога говоришь: "Юлия Владимировна, я вас хочу, пожалуйста...", и она, не отрываясь от экрана, отвечает: «Сейчас, досмотрю. Полежи пока со Стеллой поиграй». Ты ложишься на ковёр рядом со Стеллой, отбираешь у неё резиновую косточку и отдаёшь обратно, гладишь её за ухом, пока за спиной идут титры; когда серия кончается, Юлия выключает телевизор, поднимается и говорит: «Как вы хорошо поладили, молодец. Пойдём, чаю попьём» — и ведёт тебя на кухню, где ставит чайник и спрашивает, как тебе с настоящей женщиной. Ты отвечаешь, как это невероятно. "Ну ещё бы" - хмыкает Юлия. "Ладно, давай, делай свои дела. Про смазку не забудь", Юлия встаёт, облокачивается на стол и приспускает штаны, ты на дрожащих ногах подходишь сзади. The act this chapter delivers: Юлия Владимировна наклоняется над кухонным столом, спустив домашние штаны до колен, и ты, предварительно смазав себя и её, входишь в неё сзади, приобняв, пока она спокойно говорит о сериале, и кончаешь в неё, прижавшись лицом к её свитеру.

Чётное число падает на среду. Ты знаешь это с утра, с той секунды, как открыл глаза и увидел на телефоне дату, и весь день ходишь с этим знанием в животе, как с проглоченным камнем. В колледже ты не слышишь преподавателя, дважды переспрашиваешь у Виталика, что задали, и он смотрит на тебя странно, потому что ты обычно не переспрашиваешь. Ты говоришь, что не выспался. Это почти правда.

Дома ты ждёшь, пока родители уйдут. Отец уходит в шесть, мать — в половине седьмого, и до этого ты сидишь у себя, гоняешь по столу тюбик туда-сюда, как фишку. Водная основа, без запаха, белая пластмассовая крышка. Ты прочитал на обороте всё дважды, хотя там нечего читать. Потом прячешь его обратно за папку с конспектами, потому что не можешь держать его в руках, когда мать может зайти за чем-нибудь.

Дверь за матерью закрывается в шесть тридцать восемь. Ты выжидаешь ещё десять минут — просто на всякий случай, чтобы не столкнуться с ней на площадке, — потом вынимаешь тюбик, суёшь в карман спортивных штанов и выходишь. В кармане он тёплый и слишком заметный. Ты идёшь по коридору, две квартиры, и на каждой плите плитки под ногами ты слышишь, как он шуршит о ткань.

Дверь Юлии Владимировны не заперта. Ты останавливаешься перед ней, как перед обрывом, и стоишь, наверное, секунд двадцать. Изнутри слышен телевизор — не новости, что-то с музыкой, — и тихое, ровное бормотание, которое ты не сразу узнаёшь. Она говорит со Стеллой.

Ты толкаешь дверь.

В прихожей темно, свет идёт только из гостиной, и ты разуваешься на автомате, ставишь ботинки носками к стене, как в прошлый раз, и идёшь на свет. В гостиной пахнет чем-то тёплым, вроде печенья, и Юлия Владимировна сидит на диване, поджав ноги, в том же растянутом свитере, только теперь на ней ещё и домашние штаны — серые, широкие, с верёвкой на поясе. Стелла лежит у её ног, свернувшись в калач, и при твоём шаге поднимает голову, но не встаёт.

На экране — женщина в плаще стоит на набережной и что-то говорит мужчине, оба молчат слишком долго для обычного разговора. Юлия Владимировна не оборачивается. Ты останавливаешься в дверном проёме, и в кармане у тебя тюбик, и ты понимаешь, что сейчас или никогда.

— Юлия Владимировна, — говоришь ты, и голос идёт вверх, как у мальчика, и ты ненавидишь его в эту секунду. — Я вас хочу. Пожалуйста.

Тишина. Женщина на экране поворачивается к мужчине, и музыка становится громче. Юлия Владимировна берёт со стола чашку, отпивает, ставит обратно, и только потом поворачивает к тебе голову. Взгляд у неё спокойный, как будто ты сказал, что принёс хлеб.

— Сейчас, досмотрю, — говорит она и снова смотрит в экран.

Ты стоишь.

— Полежи пока со Стеллой поиграй.

Это не «нет» и не «да». Это указание, и ты его слышишь, и от этого в животе становится легче и одновременно хуже, потому что теперь надо лечь на ковёр, как будто тебе пять лет, и ждать, пока она досмотрит сериал. Ты подходишь, опускаешься на ковёр — он мягкий, пушистый, с длинным ворсом, — и Стелла приподнимается, переставляет лапы и снова ложится, теперь ближе к тебе. От неё пахнет собакой и чем-то тёплым.

На полу, рядом с её мордой, лежит резиновая косточка — игрушка, погрызенная с одного конца. Ты не думая берёшь её. Стелла сразу поднимает голову, и уши у неё встают, и глаза делаются совершенно круглыми.

— Не отдам, — говоришь ты тихо, и она наклоняет голову набок, как будто понимает.

Ты держишь косточку секунду, две, потом отдаёшь. Она берёт её осторожно, зубами, и ты слышишь, как резина скрипит на её зубах. Ты тянешься и гладишь её за ухом, там, где шерсть короче и мягче, и она прикрывает глаза.

За спиной на экране музыка меняется, становится тише, и женщина в плаще говорит что-то последнее. Потом титры. Юлия Владимировна берёт пульт и выключает телевизор, и комната сразу становится большой и тихой.

— Как вы хорошо поладили, — говорит она и поднимается с дивана. — Молодец. Пойдём, чаю попьём.

Ты встаёшь с ковра, и колени у тебя немного гудят. Стелла остаётся лежать с косточкой в зубах, провожает тебя глазами, но не идёт.

На кухне она ставит чайник, включает свет над плитой — не верхний, только эту полосу, — и от этого на стене появляется твоя тень, длинная и нелепая. Она достаёт две чашки, простые, белые, с коричневой каймой. В одну кладёт пакетик, во вторую — заварку из жестяной банки.

— Как тебе с настоящей женщиной? — спрашивает она, не оборачиваясь.

Ты не сразу понимаешь, о чём она. Потом понимаешь, и уши у тебя вспыхивают.

— Это… — ты ищешь слово и находишь только одно, дурацкое, но правдивое. — Невероятно. Я не знал, что так бывает.

Чайник начинает шуметь. Юлия Владимировна хмыкает — коротко, почти беззвучно.

— Ну ещё бы.

Она заливает чашки, и на кухне поднимается пар, смешиваясь с запахом кофе, который тут, кажется, не выветривается никогда. Она ставит чашку перед тобой, садится напротив, обхватывает свою ладонями. Смотрит на тебя через стол.

— Ну что, — говорит она. — Расскажи. Что именно невероятно.

Ты открываешь рот и закрываешь. В голове у тебя пусто и одновременно тесно, и ты не знаешь, с чего начать, потому что «всё» — это не ответ.

— Что вы… — начинаешь ты и заправляешься. — Что вы не торопитесь. И что вы говорите, что делать. И что я… — ты смотришь в чашку. — Что я не боюсь. С вами не страшно ошибиться.

Она отпивает. Ставит чашку.

— Это потому что я не делаю вид, что мне не всё равно, — говорит она. — Мне и правда всё равно, как ты там справишься. Я тебе не мамочка. Я тебе показываю, а дальше ты сам.

Ты киваешь, хотя не до конца понимаешь, что это значит, и от этого кивка она вдруг улыбается — одними губами, чуть-чуть, но улыбается.

— Ладно, — говорит она и встаёт. — Давай, делай свои дела.

Ты смотришь на неё снизу вверх.

— Про смазку не забудь, — добавляет она.

И тогда ты вспоминаешь. Тюбик в кармане. Ты достаёшь его, и он выходит из кармана с тихим шорохом, и ты кладёшь его на стол между чашками. Белая пластмассовая крышка, этикетка с синими буквами. Юлия Владимировна смотрит на него, потом на тебя.

— Купил, — говоришь ты, и голос у тебя ровный, хотя внутри всё трясётся.

— Вижу.

Она берёт тюбик, отвинчивает крышку, выдавливает немного на палец, растирает большим пальцем. Запаха нет — ты специально выбирал без запаха. Она смотрит на палец, кивает сама себе и закрывает тюбик.

— Нормальная, — говорит она. — Не самая лучшая, но сойдёт. В следующий раз возьмём силиконовую, она гуще.

«В следующий раз». Ты слышишь эти два слова и держишься за них, как за перила.

Она отходит от стола, поворачивается спиной — и ты сначала не понимаешь, что она делает. Потом понимаешь. Она берётся за пояс штанов, развязывает верёвку, и серые штаны сползают по её бёдрам, по коленям, и остаются на щиколотках. Под ними у неё трусы — простые, тёмные, — и она их тоже спускает, одним движением, и наклоняется над столом, опираясь локтями на столешницу.

Ты смотришь. Ты не можешь не смотреть. Её зад — полный, мягкий, с двумя ямочками над бёдрами, — и между ног у неё темно, и ты видишь, как она поводит бёдрами, устраиваясь удобнее.

— Ну? — говорит она, не оборачиваясь. — Чего ждёшь? Я тебе не картина.

Ты встаёшь. Ноги у тебя дрожат, и ты это чувствуешь, и это унизительно, и всё равно ничего не можешь с этим сделать. Ты берёшь тюбик со стола, отвинчиваешь крышку — руки не слушаются, крышка чуть не падает, — выдавливаешь на пальцы холодную белую полоску и мажешь себя, и от холода у тебя перехватывает дыхание. Потом подходишь к ней сзади, и твои пальцы, скользкие, касаются её между ног.

Она не вздрагивает. Только выдыхает — медленно, ровно.

— Вот так, — говорит она. — Хорошо. Не жалей.

Ты мажешь её, и она подаётся назад, чуть-чуть, и ты чувствуешь, какая она горячая под пальцами, и как она раскрывается, и как твой палец входит легко, почти без сопротивления. Она издаёт короткий звук — не стон, что-то ниже, — и говорит:

— Хватит мазать. Давай.

Ты приставляешься. Входишь медленно, и её тело принимает тебя так, как будто ждало, и ты входишь до конца и останавливаешься, потому что боишься двинуться.

— Не стой, — говорит она. — Двигайся. И приобними, что ты как столб.

Ты обхватываешь её руками — за живот, под свитер, и ладони у тебя ложатся на её кожу, тёплую, мягкую, — и начинаешь двигаться. Первый толчок выходит неловко, ты попадаешь не туда, соскальзываешь, и она говорит:

— Ниже. Вот. Вот так.

И ты попадаешь. И тогда всё становится просто. Ты держишь её за живот, прижимаешься к её спине, и свитер у неё пахнет стиркой и чем-то ещё, тёплым, её, и ты двигаешься, и стол тихо поскрипывает под её локтями.

— А сериал-то, — говорит она вдруг, ровным голосом, как будто вы сидите за чаем, — был так себе. Про эту тётку в плаще. Ты видел? Она весь сезон бегала за мужиком, а он её даже не поцеловал.

Ты не сразу понимаешь, что она говорит о сериале. Ты весь там, в этом движении, в её теле, и слова доходят до тебя с задержкой.

— Я… — выдыхаешь ты. — Я не смотрел.

— А, ну да. — Она поводит бёдрами, подстраиваясь под твой ритм. — Ты был занят. Косточку у собаки отбирал.

Ты бы засмеялся, если бы мог. Вместо этого ты прижимаешься лицом к её свитеру, между лопаток, и вдыхаешь, и двигаешься быстрее, потому что уже не можешь медленно, и она это чувствует.

— Вот, — говорит она. — Вот так уже лучше. Не торопись только. Чувствуешь? Вот здесь.

Она подаётся назад, навстречу, и ты чувствуешь, как она сжимается вокруг тебя — сильно, коротко, — и это выбивает из тебя весь воздух. Ты держишься за её живот, вжимаешься пальцами, и она говорит:

— Ещё. Не останавливайся.

Ты не останавливаешься. Стол скрипит громче, чашки на нём позвякивают, и ты слышишь это краем сознания и думаешь, что соседи, наверное, слышат, и эта мысль почему-то только подгоняет тебя. Юлия Владимировна дышит чаще, и её дыхание уже не такое ровное, и это ты его сделал, и от этого у тебя в голове мутнеет.

— Юлия Владимировна, — говоришь ты, и сам не знаешь, зачем.

— Что.

— Я… я сейчас.

— Ну так давай, — говорит она, и голос у неё чуть сбивается. — Чего ты мне докладываешь.

И ты кончаешь. Внутрь, глубоко, прижавшись лицом к её свитеру, и тебя ведёт всего, от ног до затылка, и ты держишь её так крепко, что, наверное, ей больно, но она не говорит ничего. Ты стоишь, уткнувшись в её спину, и дышишь, и сердце у тебя стучит где-то в горле.

Она выпрямляется медленно. Ты выходишь из неё, и это ощущение — странное, пустое, — и она наклоняется, поднимает с пола трусы и штаны и натягивает их обратно, спокойно, как будто ничего не было.

— Ну вот, — говорит она. — Уже лучше. Уже не за три секунды.

Ты стоишь, и с тебя капает, и ты не знаешь, куда деть руки. Она оборачивается, смотрит на тебя и кивает на стул.

— Сядь. Чай остыл.

Ты садишься. Чай и правда остыл, и ты пьёшь его залпом, потому что в горле сухо. Юлия Владимировна садится напротив, снова обхватывает чашку, и лицо у неё опять спокойное, как в начале.

— В следующий раз, — говорит она, — придёшь и скажешь мне, чего хочешь. Не «я вас хочу». Это я и так знаю. Скажешь, что именно. Что мы будем делать. — Она смотрит на тебя поверх чашки. — Понял?

— Понял.

— И ещё. — Она ставит чашку. — Ты сегодня молодец. Не потому что трахаешься хорошо, а потому что сказал с порога. Не замялся, не начал с «ну». Это самое трудное — сказать вслух. Остальное — техника.

Ты киваешь, и от этих слов у тебя в груди становится тепло, глупо и тепло, и ты смотришь в свою пустую чашку, чтобы она не увидела твоего лица.

Она встаёт и берёт обе чашки, ставит их в раковину.

— Всё, иди. Мне ещё Стеллу выгуливать.

Ты встаёшь, поправляешь штаны, идёшь в прихожую. Ботинки стоят носками к стене, как ты их поставил. Ты садишься на банкетку, завязываешь шнурки, и пальцы у тебя до сих пор немного не свои.

Юлия Владимировна появляется в проёме, с поводком в руке. Стелла уже рядом, вертится у её ног.

— В следующий раз, — говорит она, — в пятницу. И возьми силиконовую, я сказала.

— Ага.

— Не «ага». — Она смотрит на тебя ровно, без злости. — «Хорошо, Юлия Владимировна».

— Хорошо, Юлия Владимировна.

Она отступает, пропуская тебя к двери, и ты выходишь на площадку, и за спиной щёлкает замок. Ты стоишь на лестнице, и в кармане у тебя пустой тюбик, почти пустой, и колени всё ещё дрожат, а в пятницу надо будет сказать вслух, чего ты хочешь, — и ты вдруг понимаешь, что уже думаешь об этом, и что в голове у тебя есть ответ, и что произнести его будет труднее, чем всё, что было сегодня.

Дома ты не включаешь свет. Проходишь в свою комнату в темноте, по памяти, и садишься на кровать, не снимая куртки, и сидишь так, пока глаза не привыкают к серому окну. Из кухни доносится голос матери — она говорит по телефону, что-то про смену, про то, что её опять поставили в ночь. Обычный голос, обычный вечер, и от этого всего тебе кажется, что ты вернулся с другой планеты.

Ты достаёшь из кармана тюбик. Он почти пустой, скрученный с середины, и ты смотришь на него, и в голове снова всплывает — её спина, свитер, то, как она сказала «ниже, вот так», и как это было ровно, спокойно, будто она делает это каждый вторник. Каждый вторник. Ты вдруг думаешь: а сколько у неё было таких, до тебя. И на этой мысли тебе становится нехорошо — не ревность, что-то другое, глупее.

Ты прячешь тюбик обратно за папку, поглубже, и ложишься. Потолок. Трещина. Ты лежишь и слушаешь, как в трубах шумит вода, и как мать ходит по кухне, и как в её телефоне что-то пиликает.

Пятница. Ты повторяешь это про себя, как считалку. Пятница — чётное. Пятница — чётное. И ещё: сказать, чего хочешь. Не «я вас хочу». Что именно.

Ты лежишь и думаешь об этом, и это оказывается труднее, чем ты предполагал. Потому что «что именно» — это же надо назвать. Словом. Вслух. И в голове у тебя всё это есть, там оно живёт легко и просто, там ты уже видел и трогал, но чтобы сказать — надо это вынуть, вытащить из себя, положить на язык, и оно будет звучать, и она будет слушать, и лицо у неё будет спокойное.

Ты поворачиваешься на бок и натягиваешь одеяло до подбородка. В пятницу. У тебя два дня. Два дня, чтобы решить, что ты, чёрт возьми, хочешь.

В четверг ты идёшь в аптеку.

Это уже проще, чем в первый раз, — ты знаешь, куда идти, знаешь, где стоит полка, — но всё равно, когда заходишь, у тебя гулко бьётся где-то под горлом. За прилавком другая женщина, не та, что в прошлый раз, моложе, с хвостом, и она собирает чей-то заказ, не глядя на тебя.

Ты находишь силиконовую. Гуще, сказала она. Ты берёшь тюбик, читаешь оборот, ставишь обратно, берёшь другой. В итоге стоишь с двумя в руках и не можешь решить, и это глупо, и ты чувствуешь, как краснеешь, хотя никто на тебя не смотрит.

— Вам помочь? — спрашивает женщина с хвостом.

— Нет, — говоришь ты слишком быстро. — Я выбрал.

И идёшь к кассе с тем, что потяжелее. Она пробивает, говорит цену, и ты расплачиваешься картой, и карта срабатывает с третьего раза, и ты думаешь, что умрёшь на месте.

На улице ты прячешь тюбик во внутренний карман куртки, и он лежит там, прижатый к груди, и всю дорогу домой ты чувствуешь его вес.

Comments

Be the first to share your thoughts on this chapter.