Тишина в прихожей становится плотной, как вода. Ты слышишь, как где-то за стеной, в её комнате, тикают часы — или это кровь стучит у тебя в ушах, уже не разберёшь. Её палец давно ушёл с твоей губы, но губа помнит его, и ты ловишь себя на том, что провёл по ней языком — машинально, как трогают место, куда укусили. Юлия замечает. Конечно, замечает. Уголок её рта дёргается на миллиметр, и это самое близкое к улыбке, что ты сегодня видел.
— Ну? — говорит она наконец, и голос у неё ровный, будничный, как будто спрашивает, будешь ли ты чай.
Ты моргаешь.
— Чего ты хочешь, Лёша? Сегодня чётное число. — Она не двигается с места, бедро так и лежит на краю банкетки, руки скрещены. — Мы договаривались, что ты скажешь мне это с порога. Порог ты уже переступил, так что скажи сейчас.
В горле у тебя сухо. Ты знал, что она спросит. Ты весь вечер знал, что она спросит, и весь вечер придумывал ответ — и все придуманные ответы были не те, слишком гладкие, слишком из интернета. Сейчас, глядя на неё снизу вверх, на её спокойное лицо и небрежный пучок, из которого выбилась прядь, ты понимаешь, что гладкого ответа не будет.
— Чтобы… — начинаешь ты и слышишь, как жалко это звучит, и ненавидишь себя за это «чтобы». — Чтобы вы меня научили. Прямо сейчас.
Слово «прямо» выходит громче остальных, и ты тут же жалеешь о нём. Но Юлия не смеётся. Она смотрит на тебя ещё секунду — долгую, как будто взвешивает что-то, — и потом отталкивается от банкетки, выпрямляется во весь рост.
— Хорошо, — говорит она. — Тогда встань.
Ты не сразу понимаешь, что это команда. Потом доходит, и ты поднимаешься так резко, что банкетка скрипит под тобой, а ты едва не задеваешь её плечом. Юлия делает шаг назад, ровно на длину руки, и протягивает свою. Ладонь у неё прохладная и сухая, пальцы смыкаются вокруг твоих — крепко, без сантиментов, как берут за руку ребёнка, которого ведут через дорогу.
— Босиком пойдёшь, — говорит она, кивнув на твои носки. — Или разуйся совсем. У меня чисто.
Ты стягиваешь носки, стоя на одной ноге и балансируя, как цапля, и чувствуешь себя при этом невероятно глупо. Паркет холодный, гладкий, чуть шершавый по краям, где краска стёрлась. Она ждёт, не отпуская твоей руки, и когда ты наконец выпрямляешься, тянет тебя за собой — через прихожую, мимо вешалки с её пальто, мимо зеркала, в котором ты успеваешь мельком увидеть себя: растрёпанного, красного, босого, с приоткрытым ртом. И её — спокойную, ведущую.
Дверь в спальню открыта. Ты входишь в неё и сразу чувствуешь разницу — воздух здесь другой, прохладнее, и пахнет не собакой и кофе, а чем-то терпким и влажным, тем самым запахом, что тянется из приоткрытой двери ванной. Дорогой парфюм, понимаешь ты. Или крем. Что-то женское, чего ты раньше не нюхал так близко.
Кровать широкая, застеленная серым покрывалом, подушки взбиты. На туалетном столике у окна — чашка, книга обложкой вверх, очки, сложенные пополам. Ты замечаешь всё это мельком, боковым зрением, потому что Юлия останавливается у изножья кровати и наконец отпускает твою руку. Пальцы у тебя сразу становятся пустыми, холодными.
Она садится на край покрывала, не спеша, и смотрит на тебя снизу вверх — теперь уже она снизу, и от этой перемены у тебя внутри что-то переворачивается. Она ждёт. Не подсказывает, не подбадривает, не улыбается. Просто сидит, положив ладони на колени, и в её лице то же выжидающее, чуть холодное спокойствие, что и в прихожей.
— Ну? — говорит она. — Я жду.
Ты стоишь перед ней, босой, в своей домашней футболке, и не знаешь, куда деть руки. В карманы — некуда, карманов нет. Скрестить на груди — глупо. Ты в конце концов просто опускаешь их вдоль тела, как на линейке.
— Я… — Ты сглатываешь. — Я не знаю, с чего начать. Вот. То есть я знаю, как это… в теории. Но я не знаю, что делать сейчас. С вами. Я не хочу сделать что-то не так.
— Ты уже сделал не так, — говорит она ровно. — Ты извиняешься заранее. Женщине это не нравится. Женщине нравится, когда мужчина хочет её и не просит прощения за то, что хочет.
Она поднимает руку и кладёт ладонь тебе на бедро — просто, без нажима, но от этого прикосновения через тонкую ткань брюк у тебя подгибаются колени.
— Подойди ближе.
Ты делаешь шаг. Её колени оказываются между твоих. Она запрокидывает голову, чтобы смотреть тебе в лицо, и теперь ты видишь её глаза совсем близко — серые, спокойные, с тонкими морщинками в уголках. И веснушки. Ты раньше не замечал веснушек.
— Наклонись, — говорит она.
Ты наклоняешься — неловко, слишком резко, — и она останавливает тебя ладонью на груди.
— Медленнее. Не бросайся. — Её голос мягче, чем раньше, но всё ещё командует. — Женщина не любит, когда на неё налетают, как на автобус. Дай ей увидеть, что ты идёшь.
Ты замираешь, полусогнутый, и она отпускает тебя, позволяя продолжить. На этот раз ты опускаешься медленно, и когда твоё лицо оказывается в нескольких сантиметрах от её, ты слышишь её дыхание — ровное, спокойное, — и чувствуешь, как от неё пахнет тёплой кожей и тем терпким, из ванной.
— Вот, — говорит она тихо. — Уже лучше. А теперь поцелуй меня. И не торопись.
Ты целуешь её. Первый раз в жизни ты целуешь женщину по-настоящему, не в щёку, не в кино, а вот так — в губы, и её губы мягкие и тёплые, и они не сжимаются, а наоборот, чуть приоткрываются под твоими, и ты чувствуешь кончик её языка, который касается твоей нижней губы и уходит, и от этого у тебя по спине проходит дрожь. Ты не знаешь, куда девать руки, и она берёт твою ладонь и кладёт себе на талию, под свитер, на голую кожу, и ты чувствуешь тепло и мягкость, и то, как она дышит.
Ты целуешь её ещё, и ещё, и она позволяет, и постепенно ты перестаёшь думать о том, как ты выглядишь, потому что её язык у тебя во рту, и её рука у тебя на затылке, и она притягивает тебя ближе, и ты уже почти лежишь на ней, упираясь коленом в покрывало.
Она отстраняется первой — мягко, но решительно, — и твои губы тянутся за ней, прежде чем ты успеваешь остановиться.
— Сними футболку, — говорит она. — И брюки. Всё.
Ты выпрямляешься и берёшься за подол футболки. Пальцы не слушаются. Ты стягиваешь её через голову, и волосы встают дыбом, и ты знаешь, что выглядишь смешно, но Юлия не смеётся — она смотрит на тебя внимательно, без оценки, как смотрят на что-то, что изучают. Потом кивает на брюки. Ты расстёгиваешь их, спускаешь, и остаёшься в одних трусах, и тут до тебя доходит, что сейчас она увидит, и ты краснеешь до корней волос.
— И это тоже, — говорит она.
Ты стягиваешь трусы. Твой член уже стоит — как же иначе, — и он кажется тебе в эту секунду совсем маленьким и нелепым, и ты не знаешь, куда смотреть. Юлия смотрит. Долго, спокойно, и ты готов провалиться сквозь этот прохладный паркет.
— Нормально, — говорит она наконец, и в голосе нет ни насмешки, ни особого восторга — просто констатация. — Ложись. На спину. Посередине.
Ты ложишься. Покрывало прохладное и чуть шершавое под голой спиной. Ты смотришь в потолок — там люстра с матовыми плафонами, — и слышишь, как она встаёт, как шуршит одежда, и не решаешься повернуть голову.
Потом матрас прогибается рядом. Она ложится сбоку, лицом к тебе, и ты наконец поворачиваешься — и видишь, что она разделась до белья. Свитер и брюки лежат на полу аккуратной кучкой. На ней простой серый бюстгальтер и такие же трусы, и её тело — мягкое, тёплое, с округлым животом и широкими бёдрами, — и ты думаешь, что никогда в жизни не видел ничего более… настоящего. Ты где-то читал, что надо говорить комплименты, но всё, что приходит в голову, звучит пошло, и ты молчишь.
— Не таращись, — говорит она, но без раздражения. — Или таращись, мне всё равно. — Она кладёт ладонь тебе на грудь, и ты чувствуешь, какая у неё тёплая рука. — Сейчас я тебя потрогаю. Ты можешь трогать меня тоже. Но сначала — слушай меня и делай, что я скажу. Хорошо?
— Хорошо, — выдавливаешь ты.
Её рука медленно скользит вниз по твоему животу. Ты весь напрягаешься, как струна, и когда её пальцы наконец касаются твоего члена — легко, чуть сжав, — ты выгибаешься и издаёшь звук, который сам от себя не ожидал.
— Тише, — говорит она. — Не спеши кончать. Дыши.
Она ведёт рукой медленно, вверх-вниз, и ты пытаешься дышать, как она велела, но получается плохо. Ты кладёшь свою руку ей на талию, потом выше, на грудь — сквозь бюстгальтер, — и она не убирает твою руку, и ты чувствуешь, какая она мягкая и тяжёлая, и как сосок твердеет под твоей ладонью.
— Хочешь меня? — спрашивает она, и голос у неё чуть ниже, чем раньше.
— Да, — говоришь ты. — Очень.
— Тогда ложись на меня. Сверху. — Она отпускает твой член, и ты едва сдерживаешь стон от того, как сразу становится пусто. — И не торопись. Если кончишь слишком быстро, ничего страшного. В первый раз так у всех. Но постарайся продержаться.
Ты поднимаешься на колени, она раздвигает ноги, и ты устраиваешься между ними, и твой член оказывается у неё между бёдер, и ты чувствуешь, как там жарко и влажно, — и это ощущение почти невыносимо. Она снимает трусы — одним движением, снизу, — и ты видишь её вблизи, и не знаешь, куда смотреть, и смотришь.
— Рукой, — говорит она. — Направь. Вот так. — Её пальцы ложатся поверх твоих и направляют. — Теперь медленно. И смотри на меня.
Ты входишь. Медленно, как она сказала, но всё равно слишком быстро, потому что там тесно и горячо и скользко, и твой член входит до конца почти сам, и ты замираешь, упираясь лбом в её плечо и стараясь не двигаться, потому что если ты двинешься, то кончишь прямо сейчас.
— Вот, — говорит она. — Уже молодец. Лежи. Дыши. — Её рука гладит тебя по спине, между лопатками. — Чувствуешь, как я тебя держу?
Ты киваешь, уткнувшись в её плечо. Ты чувствуешь. Внутри неё тесно и жарко, и ты чувствуешь, как её мышцы сжимаются вокруг тебя — раз, другой, — и это как будто она тебя пробует на вкус.
— А теперь двигайся. Медленно. Не гони.
Ты начинаешь двигаться. Первый толчок — короткий, осторожный, — и она выдыхает, и это первый звук удовольствия, который ты от неё слышишь, и он бьёт тебе прямо в голову. Ты двигаешься ещё раз, глубже, и ещё, и ритм находится сам собой, и ты уже не думаешь, ты просто делаешь, и её бёдра поднимаются тебе навстречу, и её руки у тебя на спине, и в комнате становится жарко и тесно от дыхания.
— Быстрее, — говорит она, и голос у неё сбивается. — Да. Вот так.
Ты ускоряешься. Кровать поскрипывает, покрывало сбивается под тобой, и ты слышишь звук — влажный, ритмичный, — и понимаешь, что это вы, и от этого звука у тебя всё внутри подтягивается. Её ноги обхватывают твои бёдра, её пятки упираются тебе в поясницу, и она уже не лежит спокойно, а движется вместе с тобой, и дышит громкои один раз — тихо, сквозь зубы — выдыхает.
И тогда ты понимаешь, что больше не можешь. Это приходит откуда-то из глубины, из живота, и поднимается, и ты пытаешься остановиться, пытаешься подумать о чём-то другом, но поздно.
— Юлия… — выдавливаешь ты, и это первый раз, когда ты называешь её по имени, и оно выходит хрипло и жалко. — Я сейчас…
— Давай, — говорит она. — Не сдерживайся.
И ты кончаешь. Внутри неё, глубоко, и это длится и длится, волнами, и ты весь сжимаешься и дрожишь, уткнувшись лицом ей в шею, и слышишь, как сам стонешь, и не можешь остановиться. Потом наконец обмякаешь, и внутри неё становится скользко и тепло, и ты лежишь на ней, тяжёлый, вспотевший, и сердце у тебя колотится так, что, кажется, слышно в соседней комнате.
Юлия лежит под тобой неподвижно. Её руки всё ещё на твоей спине, но уже не гладят — просто лежат. Ты ждёшь, что она что-нибудь скажет, но она молчит. Ты приподнимаешься на локтях, чтобы посмотреть на неё, и её лицо спокойно, как в прихожей, — ни удовольствия, ни разочарования, ни насмешки. Просто лицо. Она смотрит на тебя, и в серых глазах ничего не читается.
— Всё, — говорит она наконец. — Слезь с меня. Ты тяжёлый.
Ты скатываешься с неё на бок, и член выходит, и ты чувствуешь, как из неё вытекает твоё, и тебе почему-то становится стыдно. Она садится, поправляет волосы, выбившиеся из пучка, и смотрит на тебя сверху вниз.
— Для первого раза нормально, — говорит она ровно. — Ты кончил быстро, но я и не ждала, что ты продержишься. Это лечится. — Она встаёт с кровати, и ты видишь её голую спину, широкую и мягкую, и ямочки над поясницей. — Лежи. Отдохни. Потом пойдёшь домой.
Она уходит в ванную, и через секунду оттуда слышится шум воды. Ты лежишь на её кровати, голый, липкий, и смотришь в потолок. Внутри тебя всё ещё дрожит — отголосками, — и пахнет ею, и покрывало пахнет ею, и весь мир сейчас пахнет ею.
Ты думаешь, что это было самое лучшее, что с тобой случалось. И тут же — что она не сказала, понравилось ли ей. Ни слова. Ни звука, кроме того одного стона.
Вода в ванной стихает. Ты слышишь её шаги, и она появляется в дверях, уже в халате, с полотенцем в руках.
— Одевайся, — говорит она. — И запомни на будущее: в следующий раз ты не ждёшь, пока я тебя спрошу. Ты приходишь и говоришь, чего хочешь. Понял?
— Понял, — говоришь ты и садишься на кровати.
Она бросает тебе полотенце.
— Вытрись. И приходи послезавтра. — Она смотрит на тебя, и в уголках её губ опять что-то шевелится, почти улыбка. — Только смотри, без «ну» и «как бы». С порога. Ясно?
Ты киваешь, прижимая полотенце к животу, и она уходит обратно в ванную, и дверь за ней закрывается не до конца — остаётся щель, и оттуда тянет тёплым паром и тем самым терпким запахом, который теперь навсегда будет для тебя её запахом.


