Чётное число
Чётные Числа · Chapter 1 of 9

Чётное число

Алексей стоит в прихожей, пахнет собакой и кофе. Юлия, в растянутом свитере, скрестив руки, объясняет: отец разрешил ей жить бесплатно, а она взамен научит его обращаться с женщиной. Она говорит, что он может приходить через день по чётным числам, когда захочет, и они займутся чем он пожелает. Её голос ровный, почти безразличный, но она смотрит на него с лёгкой усмешкой. Она предупреждает: если он пожалуется отцу, она съедет, и они больше не увидятся. Алексей, краснея, кивает, не веря своему счастью. The act this chapter delivers: Юлия подходит к Алексею, берёт его за подбородок и целует — медленно, властно, прижимаясь полным телом, пока он неуклюже отвечает, а затем ведёт его в спальню, где он впервые входит в неё, кончая почти сразу.

Ты всё ещё стоишь в куртке. Молния до горла, ботинки не сняты, на паркете под ними уже успела собраться тонкая полоска уличной грязи, и ты смотришь на неё с таким видом, будто это преступление против человечества. Пахнет собакой — тёплой, чистой псовой шерстью — и поверх этого кофе. Настоящий, молотый, не тот растворимый ужас, что ты пьёшь дома. Ещё духи, но их меньше, они где-то в глубине, у вешалки, где висит её пальто.

Юлия стоит в двух шагах, у проёма в комнату, скрестив руки под грудью. Свитер на ней старый, растянутый, в локтях пошёл волнами, ворот съехал на одно плечо. Она не поправляет его. Смотрит на тебя серыми глазами, спокойно, как смотрят на что-то, что давно перестало удивлять.

— Ботинки сними, — говорит она. — У меня тут не улица.

Ты дёргаешься так резко, что чуть не падаешь, хватаешься за стену, и шнурок затянут в такой узел, что пальцы не слушаются. Она не помогает. Не отходит. Просто ждёт, пока ты справишься, и это ожидание почему-то хуже любого крика.

— Отец твой звонил, — говорит она, когда ты наконец выпрямляешься, с ботинками в руке, не зная, куда их деть. — Вчера. Сказал, что квартира пока бесплатно. Что я могу не платить. — Она делает паузу ровно такой длины, чтобы ты успел почувствовать, как это звучит. — А я, значит, взамен.

— Взамен? — Твой голос ломается на втором слоге.

— Взамен, Лёша. — Она произносит твоё имя без нажима, просто как факт. — Ты вроде мальчик неплохой. Я поэтому и согласилась. Не от безысходности, не думай. Могла бы найти куда съехать, если бы совсем припёрло.

Ты киваешь. Не понимаешь, на что киваешь, но киваешь. Ботинки в руке, куртка расстёгнута, на щеках уже жарко.

— Сядь, — говорит она и кивает на узкую банкетку у стены, где стоит её сумка. — Не стой столбом.

Ты садишься. Ботинки ставишь рядом, аккуратно, носками в одну сторону, будто это хоть что-то значит. Сумка её рядом, кожаная, потёртая на углах, из неё торчит сложенный вчетверо лист — распечатка с вакансиями, ты успеваешь заметить слово «менеджер», прежде чем отвести глаза. На полу у банкетки лежит собачий мяч, резиновый, весь в зубных вмятинах. Ты не знаешь, куда смотреть, поэтому смотришь на мяч.

— Смотри на меня, — говорит она.

Ты смотришь.

— Вот так. — Уголок её рта дёргается. — Уже лучше.

Она отходит на пару шагов, к стене, где висит зеркало в прихожей, прислоняется к ней плечом, и её отражение смотрит на тебя чуть сбоку, чуть сверху. В зеркале видно, как ты сидишь: колени вместе, руки на коленях, куртка топорщится, волосы под горшком растрёпаны с дороги. Ты отводишь взгляд от себя. Себя видеть сейчас невыносимо.

— Значит, так, — говорит она. — Через день. По чётным числам. Сегодня у нас какое?

— Восемнадцатое, — выдавливаешь ты.

— Восемнадцатое. Чётное. Значит, сегодня можно. — Она говорит это так, будто читает расписание автобусов. — Приходишь, когда приспичит. Не надо звонить, не надо предупреждать. Просто приходишь. И мы занимаемся тем, чего ты хочешь.

— Тем, чего я… — Ты сглатываешь. — А вы?

— А я, — говорит она, — сделаю так, чтобы ты не выглядел идиотом. Учу тебя, как с женщиной обращаться. Вот и всё. Не благотворительность, не романтика. Условие сделки.

Слово «сделка» повисает в воздухе и не хочет оседать. Ты слышишь, как где-то в глубине квартиры собака переворачивается на бок, слышно, как шуршит по полу её лапа, и этот звук вдруг становится единственным, что кажется нормальным.

— А если я… — начинаешь ты и останавливаешься, потому что не знаешь, как это сказать. — Если я не захочу чего-то… ну, странного?

— Тогда не захочешь. — Она пожимает плечом, и свитер съезжает ещё ниже. — Я не заставляю. Я объясняю правила. Правило первое: чего хочешь — говоришь. Правило второе: не хочешь — говоришь тоже. Я не угадываю.

Ты киваешь. В горле сухо, и ты вдруг понимаешь, что за весь вечер она ни разу не улыбнулась по-настоящему, только эта лёгкая усмешка в глазах, которая не сходит с лица и ничего не обещает.

— И ещё, — говорит она, и голос её становится чуть ниже, чуть ровнее, будто она зачитывает пункт из договора. — Если ты пойдёшь к отцу и начнёшь жаловаться. Что тебе что-то не так, что тебе не этак, что я, мол, грубая или ещё что. — Она делает паузу. — Я найду куда съехать. И мы больше не увидимся. Никогда.

Тишина. Где-то за стеной у соседей бормочет телевизор.

— Понял? — спрашивает она.

— Понял, — говоришь ты, и голос у тебя чужой, тонкий.

— Повтори.

— Если я пожалуюсь… — Ты смотришь на свои руки. — Вы съедете. И мы больше не увидимся.

— Хорошо. — Она отходит от стены. — Молодец.

И вот это «молодец» — простое, короткое — бьёт тебе в лицо жаром, от которого уши становятся пунцовыми. Ты опускаешь глаза, чтобы она не видела, и смотришь на свои колени, на ткань джинсов, на то, как пальцы сами собой сжались в кулаки.

— Краснеешь, — замечает она. — Это ничего. Пройдёт.

Она подходит ближе. Ты слышишь, как скрипит паркет под её босыми ногами, и этот звук приближается, и ты не поднимаешь головы, потому что не знаешь, что будет, если поднимешь. Она останавливается прямо перед тобой. Ты видишь край её домашних брюк, серую ткань, и чуть выше — свитер, и она стоит так близко, что ты чувствуешь тепло, идущее от неё, и запах — не духов, а её кожи, тёплой, чистой, с едва уловимым кофейным привкусом.

— Смотри на меня, — говорит она снова, тише.

Ты поднимаешь голову.

Её пальцы ложатся тебе под подбородок — прохладные, твёрдые, — и приподнимают твоё лицо к её лицу. Ты не успеваешь ни вдохнуть, ни отшатнуться. Она держит так секунду дольше, чем нужно, и её серые глаза совсем рядом, и в них нет ни насмешки, ни жалости, только спокойное, внимательное что-то, будто она проверяет, выдержишь ли ты.

Её губы уже совсем близко.

Она не целует тебя. Не сразу. Её большой палец медленно проходит по твоей нижней губе — туда-обратно, один раз, — и останавливается в уголке рта, придавливая чуть сильнее, чем нужно. Ты чувствуешь подушечку пальца, тёплую теперь, нагретую о тебя, и шершавую мозоль у самого кончика, отчего-то — от ручки, от сумки, от чего-то ещё. Ты не дышишь. Где-то в груди у тебя всё сжалось в маленький твёрдый комок, и ты слышишь собственное сердце так ясно, будто оно стучит прямо в уши.

— Дыши, — говорит она, не убирая пальца. — Ты не на экзамене. Хотя похоже, да?

Ты выдыхаешь — неловко, носом, потому что рот придавлен, — и от этого выдоха её палец скользит чуть ниже, к подбородку, и она наконец убирает руку. Но не отходит. Стоит, и её колени почти касаются твоих, и ты вдруг понимаешь, что она заслоняет собой весь свет от торшера в глубине прихожей, и теперь в полутьме видно только её лицо, шею, съехавший ворот свитера и ключицу, на которой лежит тонкая тень.

— Вот что я тебе скажу, — произносит она, и голос у неё всё такой же ровный, будто она не стоит в шаге от твоего лица. — Всё, что сейчас у тебя в голове, — это нормально. Всё. Даже то, о чём ты думаешь, что это ненормально. Я это слышала уже сто раз, от взрослых мужиков, у которых за плечами по десять лет брака. Так что не надо сидеть и краснеть, как будто ты один такой на свете.

Ты киваешь, и от этого кивка голова идёт кругом, потому что ты всё ещё не дышишь как следует. Тебе хочется что-то сказать — что-нибудь, хоть что-нибудь, — но в голове пусто, там только запах её кожи и то, как близко её лицо, и слово «научу», сказанное ею в прихожей пять минут назад, вдруг встаёт перед глазами, как напечатанное. Не «помогу». Не «покажу». Научу. Как учат чему-то, что придётся сдавать.

— Можно вопрос? — выдавливаешь ты, и голос звучит почти по-человечески.

— Можно. — Она чуть склоняет голову набок. — Пока можно.

— Почему… — Ты сглатываешь, и в горле щёлкает. — Почему вы вообще согласились? Ну, то есть. Вы же могли просто… найти другую квартиру. Или ещё что-нибудь. А вы вместо этого — со мной.

Она молчит. Не долго — секунду, две, — но за эти две секунды ты успеваешь пожалеть, что открыл рот, и придумать, как отшутиться, и не придумать. Потом она отступает на полшага, опирается бедром о банкетку рядом с твоим коленом, и скрещивает руки снова — та же поза, что была у проёма, только теперь она ближе, и свитер натягивается на груди, и ты отводишь глаза, потому что смотреть туда сейчас нельзя, это будет слишком.

— Потому что ты не хам, — говорит она наконец. — И не придуриваешься. Я на работе насмотрелась на парней, которые считают, что женщина им что-то должна, просто за то, что они есть. Ты не из таких. Пока, во всяком случае. — Она смотрит на тебя, и в серых глазах что-то шевелится, что-то почти тёплое, но оно тут же прячется обратно. — И потому что мне, если честно, скучно. Сижу тут одна, собаку глажу, вакансии листаю. А ты приходишь, краснеешь, дышать забываешь. Хоть какое-то разнообразие.

Comments

Be the first to share your thoughts on this chapter.