Ты стоишь на половике в носках, ботинки уже стоят у двери — носками к стене, как ты их всегда ставишь, — и в прихожей так тихо, что слышно, как в кухне капает вода из крана. Юлия стоит, опершись бедром о банкетку, руки скрещены на груди поверх растянутого свитера, и смотрит на тебя сверху вниз. Не торопит. Не подсказывает. Просто ждёт, как будто у неё в запасе весь вечер, а у тебя — только эти секунды.
Ты открываешь рот. Закрываешь. В горле сухо, как будто ты наглотался пыли.
— Ну? — говорит она ровно. — Я слушаю.
— Я… — Ты сглатываешь. — Я хочу вас.
Она не удивляется. В уголках её губ что-то дёргается — не улыбка, а её тень, — и она чуть склоняет голову набок, будто прикидывает, что с тобой делать.
— Вот так просто, — говорит она. — Без «ну», без «как бы». Уже лучше.
Она отталкивается от банкетки, подходит, и её пальцы смыкаются у тебя на запястье — прохладные, твёрдые. Не гладит, не успокаивает. Просто берёт, как берут за руку ребёнка, которого ведут через дорогу.
— Идём.
Ты идёшь за ней по коридору, и половицы поскрипывают под двумя парами ног, и ты смотришь на её спину, на то, как свитер обтягивает плечи, на пучок, из которого выбилась прядь и лежит на шее. В спальне горит только торшер у изголовья — жёлтый свет, полутьма по углам, и от постели тянет чем-то прохладным, свежим, как от выстиранного белья, и поверх — её духами, тем самым терпким запахом, который теперь и есть для тебя она.
У самой двери она оборачивается.
— Сегодня будешь делать всё сам.
Ты останавливаешься как вкопанный.
— Как — сам?
— Руками, — говорит она. — Я покажу, где что лежит. Дальше — ты. — Она проходит к кровати, садится на край, и матрас проседает под ней. — Я не собираюсь водить твоим задом туда-сюда. Восемнадцать лет, а я тебе буду объяснять, куда что вставлять. Смешно.
Она кивает на тебя.
— Раздевайся. Полностью. И не спеши — я посмотрю.
Она замолкает, складывает руки на коленях и смотрит на тебя снизу вверх, и в комнате остаётся только гудение торшера — низкое, ровное, как чужое дыхание.
Ты стоишь с поднятыми к пуговице руками и не двигаешься.
— Я жду, — говорит она.
Твои пальцы находят верхнюю пуговицу рубашки. Она маленькая, гладкая, и ты никак не можешь её нащупать — как будто пальцы онемели. Расстёгиваешь. Вторая. Третья идёт легче. Ты стягиваешь рубашку через голову, и прохладный воздух ложится на голую кожу, и ты чувствуешь, как соски твердеют — от холода или от её взгляда, ты не знаешь.
Она не отводит глаз. Смотрит, как на витрину: без жадности, без нетерпения, оценивающе.
— Худеешь, — говорит она. — Или это ты всегда такой? Ребра видно.
— Всегда, — выдавливаешь ты.
— Понятно. — Она чуть подаётся вперёд, локти на коленях. — Дальше.
Ты берёшься за ремень. Пряжка поддаётся не сразу, ты дёргаешь её, и она звенит — резко, громко в тишине, — и ты вздрагиваешь от собственного звука. Джинсы сползают по ногам, ты переступаешь, вытаскиваешь одну ступню, потом другую, и остаёшься в трусах, носки уже снял незаметно для себя, и половица холодная под пятками.
— И? — говорит она. — Трусы сами не спадут.
Ты стягиваешь их. Медленно, потому что уже видно — член стоит, торчит вперёд, и когда резинка проходит по нему, ты шумно втягиваешь воздух сквозь зубы. Ты кладёшь трусы на стопку одежды у ног и выпрямляешься, и теперь ты голый, весь, целиком, под жёлтым светом торшера, и она смотрит.
Долго.
— Ну что, — говорит она наконец, и голос у неё всё тот же, ровный, как будто она читает список покупок. — Стоит. Это хорошо. Значит, не зря я тут сижу.
Она наклоняется к тумбочке, открывает ящик, и в её руке оказывается тюбик — белый, помятый, с надписью, которую ты не успеваешь прочитать. Она кладёт его на кровать рядом с собой.
— Позавчера я и сама слегка возбудилась, — говорит она, глядя на тюбик, а не на тебя. — Всё-таки у тебя был первый раз, и у меня давно никого не было. — Она поднимает на тебя глаза. — Но не думай, что так будет постоянно. Ты ещё не настолько умелый любовник.
— Я понимаю, — говоришь ты, и голос у тебя ломается на середине.
— Не понимаешь. Но поймёшь. — Она берёт тюбик, откручивает крышку и протягивает тебе. — Намажь себе по всей длине. И мне у входа и чуть внутри оставь побольше. Не жалей. Это не крем для рук, экономить не надо.
Ты берёшь тюбик. Он тёплый от её ладони. Выдавливаешь на пальцы — густо, с избытком, — и прозрачная капля падает на пол, прежде чем ты успеваешь подставить ладонь. Запах у смазки никакой, почти никакого, только что-то чистое, аптечное, и это почему-то успокаивает.
Ты обхватываешь себя и ведёшь рукой от головки до основания. Член дёргается в кулаке, и ты закусываешь губу.
— Не так быстро, — говорит она. — Размажь. Чтобы везде было.
Ты размазываешь. Медленнее. Скользко, тепло, и ты чувствуешь каждое движение ладонью — как будто трогаешь себя впервые.
— Хорошо, — говорит она. — Теперь я.
Она откидывается назад, упирается ладонями в матрас, и разводит колени. На ней домашние брюки — она подцепляет их большими пальцами и спускает по бёдрам, потом по ногам, и они падают к её ступням. Трусы — простые, тёмные — она снимает следом, одним движением, и отбрасывает в сторону, и вот она сидит перед тобой на краю кровати с разведёнными ногами, и свет торшера ложится на её живот, на мягкую складку над лобком, на светлые волосы между ног.
Ты смотришь и не можешь отвести глаз.
— Иди сюда, — говорит она. — Ближе. На колени.
Ты опускаешься на колени между её ног, и половица жесткая, и колени упираются в дерево. Она берёт твою руку — ту, которой ты мазал, — и подносит к себе.
— Вот сюда, — говорит она, и твои пальцы касаются её. — Оставь побольше у входа. И чуть внутри. — Она направляет твою руку. — Чувствуешь?
Чувствуешь. Горячо, скользко, и твой палец входит в неё легко, до второй фаланги, и она выдыхает через нос — коротко, едва слышно.
— Ещё, — говорит она. — Не бойся. Я не хрустальная.
Ты набираешь смазки и размазываешь у входа, и второй палец идёт следом, и она чуть подаётся бёдрами навстречу, но лицо у неё всё то же — спокойное, как у человека, который смотрит на часы в очереди.
— Достаточно, — говорит она. — Вставай. И входи. Медленно. Я скажу, когда остановиться.
Ты поднимаешься, и ноги у тебя дрожат, и ты берёшь свой член в руку — скользкий, горячий, — и приставляешь к ней. Головка упирается, и она смотрит тебе в лицо.
— Не зажмуривайся, — говорит она. — На меня смотри. И медленно.
Ты входишь. Первое движение — самое трудное: узко, тесно, и ты останавливаешься, потому что кажется, что дальше нельзя.
— Дыши, — говорит она. — И продолжай. Медленно. Не торопись — торопиться будешь потом.
Ты выдыхаешь и подаёшься ещё. Сантиметр за сантиметром, и она не отводит глаз, и её лицо не меняется, только губы чуть приоткрываются, и ты видишь, как она прикусывает нижнюю — на секунду, потом отпускает.
— Ещё, — говорит она. — Глубже. Вот так.
Ты входишь до конца — до самого основания, и останавливаешься, и вы оба выдыхаете одновременно, и её бёдра чуть приподнимаются под твоими, и ты чувствуешь, как она обхватывает тебя — туго, горячо, — и внутри неё так скользко, что ты боишься шевельнуться.
— Теперь двигайся, — говорит она. — Медленно. Я не сказала быстро. Медленно.
Ты выходишь почти до конца и входишь снова. Медленно. Смазка чавкает, тихо, влажно, и этот звук в комнате кажется громче всего на свете. Второй раз. Третий. Ритм даётся не сразу — ты сбиваешься, ускоряешься, и она тут же говорит:
— Медленнее. Кому сказано.
Ты замедляешься. И вдруг ловишь ритм — плавный, тягучий, — и входишь уже ровнее, и она чуть откидывает голову, и прядь, выбившаяся из пучка, падает ей на щёку.
— Вот, — говорит она. — Вот так. Уже похоже на что-то.
Ты держишь её за бёдра — обеими руками, — и кожа под ладонями мягкая, тёплая, и ты чувствуешь, как она подаётся навстречу. Не сильно. Ровно столько, чтобы ты понял: ей не всё равно, что ты там делаешь.
— Быстрее можно? — вырывается у тебя.
— Можно, — говорит она. — Но не до конца. Держи темп.
Ты держишь. Это тяжелее всего — держать, когда тело просит быстрее, — но ты держишь, и она смотрит на тебя из-под полуприкрытых век, и в её взгляде что-то меняется, становится тяжелее, будто она взвешивает тебя на невидимых весах.
— Руку, — говорит она. — Правую. Сюда.
Она берёт твою руку и кладёт себе на живот, ниже, между ног, и ты нащупываешь пальцами то место, где вы соединяетесь, — скользкое, горячее, — и она говорит:
— Круговыми. Не дави. Просто круговыми.
Ты водишь пальцами, и она наконец закрывает глаза. Не зажмуривается — просто опускает веки, и на лице у неё появляется что-то новое, чего ты раньше не видел: не холод, не насмешка, а сосредоточенность, как у человека, который прислушивается к далёкому звуку.
— Не останавливайся, — говорит она. — И не сбавляй.
Ты не сбавляешь. Рука ноет, колени горят, и ты весь в поту, и её бёдра начинают двигаться навстречу чаще, и она вдруг обхватывает тебя ногами — обеими, за спину, — и притягивает к себе, и ты входишь глубже, чем входил до сих пор, и она шумно выдыхает.
— Вот. Так и надо, — говорит она. — Не останавливайся.
И тогда что-то в тебе ломается. Не от её слов — от того, как она это говорит, ровно, спокойно, как будто имеет право распоряжаться твоим телом, и от того, что ты это тело отдаёшь, и от того, как она сжимает тебя ногами, не отпуская.
— Юлия Владимировна, — вырывается у тебя, и ты сам не знаешь, зачем.
— Что, — говорит она, не открывая глаз.
— Я сейчас…
— Знаю. — Она открывает глаза и смотрит на тебя. — Кончай. Только не выходи.
И ты кончаешь — глубоко в ней, и это длится дольше, чем в прошлый раз, волнами, и ты чувствуешь, как она сжимается вокруг тебя, раз, другой, и её ноги на твоей спине напрягаются и медленно расслабляются, и она выдыхает — длинно, через нос, — и откидывается на матрас, увлекая тебя за собой.
Ты лежишь на ней, весь липкий, и сердце колотится где-то в горле, и ты слышишь, как под твоим ухом стучит её сердце — ровно, чуть быстрее обычного, но ровно.
— Так и надо, — говорит она в потолок. — Вот так и надо.
Ты поднимаешь голову. Её лицо над тобой — спокойное, как всегда, и только на щеке остался след от подушки, и прядь прилипла к виску.
— Понял? — спрашивает она.
— Понял, — говоришь ты, хотя не понял ничего, кроме того, что хочешь ещё.
Она вытаскивает из-под тебя ноги, садится, и на секунду ты видишь, как между её бёдер блестит в свете торшера — твоё, её, всё вместе, — и она берёт с тумбочки салфетки, вытирается, спокойно, деловито, как будто делает уборку.
— Вставай, — говорит она. — И запомни: сегодня ты сделал всё сам. Значит, можешь. — Она бросает салфетки тебе. — А теперь одевайся. Мне ещё собаку выгуливать.
Ты садишься на кровати, и в комнате пахнет вами обоими, и торшер всё так же гудит, и где-то в глубине квартиры скребётся о дверь собака — тихо, настойчиво, как будто давно ждёт.
Ты берёшь салфетку. Она прохладная и чуть шершавая, и ты вытираешь сначала живот, потом бёдра, и на салфетке остаётся смазка, твоё, её, — всё смешано, и ты комкаешь её и кладёшь на тумбочку, рядом с тюбиком, который она так и не убрала.
— Джинсы, — говорит она, кивая на стопку у твоих ног. — И трусы. Не ходи по квартире голышом, у меня всё-таки собака.
Ты натягиваешь трусы, садишься на край кровати, чтобы надеть джинсы, и они липнут к ногам, и ты чувствуешь, как смазка осталась на коже, тонким слоем, и от этого колени опять слабеют.
— Ты когда шёл сюда, — говорит она вдруг, и ты замираешь с джинсами на одной ноге, — ты что думал, я тебя на пороге сразу в кровать потащу?
— Не знаю, — говоришь ты честно. — Я не думал. Я вообще перестал думать, когда вы открыли дверь.
Она коротко выдыхает носом — это у неё, оказывается, вместо смеха.
— Ладно. Джинсы, и на выход. — Она встаёт, поправляет свитер, и он опять свисает до бёдер, и от неё опять пахнет только духами и прохладным бельём, как будто ничего и не было. — И вот ещё что.
Она подходит к двери, берётся за ручку и оборачивается.
— В следующий раз принесёшь свой. Не мой, а свой. Купишь в аптеке, у кассы, никто на тебя не посмотрит. Понял?
— Понял, — говоришь ты, и это «понял» выходит у тебя легче, чем все предыдущие.
— Вот и молодец. — Она открывает дверь в коридор, и оттуда сразу тянет сквозняком и слышно, как собака в прихожей уже перебирает лапами по полу. — Через два дня. С порога. Без «ну».
Ты выходишь за ней в прихожую, и ботинки стоят там же, где ты их оставил, носками к стене, и ты садишься на банкетку, и половица под ней холодная, и ты почему-то замечаешь, что завязываешь шнурки медленнее, чем обычно, как будто тебе не хочется уходить.
— Лёша, — говорит она от двери, и ты поднимаешь голову. — Ты не сделал ничего плохого. Запомни это тоже.
И она открывает дверь, и собака выскакивает первой, тянет поводок, и Юлия выходит за ней на площадку, и свет из прихожей ложится на лестницу, и ты остаёшься один на банкетке со шнурками в руках.


