В четверг Нина пришла в семь. Ровно. Стояла на площадке между третьим и четвёртым этажом, слушала, как лифт уезжает вниз, и держала в руке пакет с бутылкой вина, которую купила в своём же магазине со скидкой для сотрудников, и от этого почему-то было особенно стыдно.
Платье сидело не так, как она помнила. Тёмно-синее, с вытачками на талии, которые три года назад казались удачными, а теперь тянули в плечах, потому что она похудела или наоборот — она так и не решила, что хуже. Каблуки она надела впервые за полгода и уже на лестнице поняла, что они ей жмут.
Дверь открыла Вика. В домашнем, в сером трикотажном платье до колена, босиком, волосы собраны на затылке тяжёлым узлом, и на лице ни грамма косметики — и всё равно она выглядела так, будто только что с обложки, а Нина рядом с ней — как её тень, которую забыли убрать.
— О, — сказала Вика и посмотрела на пакет. — Могла не тащить. — И взяла, и всё равно посмотрела, что внутри, и хмыкнула. — Проходи, чего встала.
Квартира пахла по-другому, чем в прошлый раз. Не пылью и не пивом — чем-то тёплым, с кухни, жареным луком и мясом, и Нина вдруг поняла, что они, наверное, ужинали, и что её не позвали на ужин, а позвали после.
Дима сидел на диване, развалившись, с пультом в одной руке и бокалом в другой. Увидел её — и не встал. Только пульт отложил.
— Явилась, — сказал он. — А я думал, ты в своём сером придёшь.
— Дима, — сказала Вика из кухни, и в голосе была не укоризна, а удовольствие. — Она старалась.
Нина стояла посреди гостиной, и каблуки её вдавливались в ковёр, и она не знала, куда деть руки. В прошлый раз она знала: ей сказали сесть между ними, и она села. Сейчас никто не сказал.
— Садись, — сказал Дима и кивнул на кресло. Не на диван. На кресло, напротив. — Покажи, что надела.
Она села. Платье задралось на бёдрах, и она одёрнула его, и Дима это увидел, и уголок его рта дёрнулся вверх.
Вика принесла три бокала и бутылку — открытую, свою, не ту, что принесла Нина. Пакет с Нининым вином так и остался стоять в прихожей, у стены, и она весь вечер о нём помнила.
— Ну, — сказала Вика, села рядом с Димой, поджала под себя ногу, и её колено легло ему на бедро. — За что пьём?
— За послушных, — сказал Дима, и посмотрел на Нину, и выпил.
Нина выпила тоже. Вино было красное, сухое, и она не разбиралась в вине, и боялась, что её спросят, нравится ли, и она не найдёт что ответить.
Разговор шёл мимо неё. Вика рассказывала про какого-то поставщика, который прислал не тот каталог, и Дима вставлял короткие реплики, и они смеялись над одним и тем же, и Нина смеялась вместе с ними на полтакта позже, как всегда, чтобы не выпасть.
Потом Вика поставила бокал. Не резко — просто поставила, и этот звук, стекло о стекло, будто отрезал разговор.
— Слушай, Нинка, — сказала она, и голос был лёгкий, почти беспечный. — Тут такое дело.
Нина подняла глаза.
— Я минеты не делаю. — Вика повела плечом. — Это как-то… фу. Не моё. — Она подобрала подол платья, поправила его на колене. — А Дима вечно ноет, что ему иногда надо. Вот прямо ноет. — Она посмотрела на Диму, и тот не стал спорить, только отпил. — Пососёшь за меня, ладно? Будь подругой.
В гостиной стало тихо. Не мёртво — где-то на кухне капал кран, и в этом капанье была вся комната.
— В ротик, я думаю, это не измена, — добавила Вика, будто спорила с кем-то невидимым. — Тем более ты и мне приятно делала. — Она улыбнулась, остро, как лезвием. — Мы же не чужие.
Нина почувствовала, как краска идёт от шеи вверх, к щекам, к ушам, и стала горячей. Она хотела сказать «я не…» — и не сказала. Хотела сказать «это же другое» — и не сказала тоже, потому что это было не другое, и она это знала.
— Я… — начала она. — Только… — И замолчала.
Дима смотрел на неё. Не насмешливо даже — спокойно, оценивающе, как смотрят на вещь в витрине, которую уже почти решили купить.
— Ты же не против, — сказала Вика. Не спросила. Сказала.
И Нина, глядя в свой бокал, где на дне осталось вино, тёмное, как чернила, сказала:
— Не против.
И в этом «не против» было всё, чего она себе не позволяла сказать: что Дима ей нравится. Что нравится, как он смотрит — на неё, а не сквозь. Что нравится быть выбранной, хоть на минуту, хоть на такую, и что это стыдно, и что она всё равно рада, и радость эта противная, липкая, и она её не прогонит.
— Вот и умница, — сказала Вика и хлопнула себя по колену. — Ну? Чего сидишь?
Нина встала. Каблуки утонули в ворсе, и она на секунду покачнулась, и Дима подался вперёд, будто поймать, но не поймал, и рука его осталась в воздухе.
— На колени, — сказал он. — Перед диваном.
Она опустилась. Ковёр был жёсткий, старый, ворс колол колени через тонкую ткань платья. Дима раздвинул ноги и придвинулся к краю, и она оказалась между его колен, и от него пахло тем же, чем в прошлый раз — тёплой кожей, чуть пивом, чуть одеколоном.
— Ну? — сказал он.
Пальцы у неё не слушались. Она нашла молнию, потянула, и он помог, приподняв бёдра, и она стянула джинсы вниз, до колен, и под ними были боксёры, и под боксёрами — он, уже твёрдый, тяжёлый, и она смотрела на него и не решалась.
— Не бойся, — сказал Дима, и это было почти нежно, и от этой почти-нежности у неё защипало в глазах. — Никто тебя не торопит.
Она обхватила его рукой. Кожа была горячая, упругая, и под ней билось — туго, часто. Она провела языком снизу вверх, один раз, пробуя, и он шумно выдохнул, и это был первый звук, который она у него вызвала.
— Вот так, — сказал он. — Давай.
Она взяла его в рот. Не глубоко — сначала только головку, и почувствовала, как он напрягся, как дёрнулось бедро под её ладонью. Вкус был солёный, живой, и она закрыла глаза и стала двигаться — медленно, вверх-вниз, и слюна собиралась, и звук был мокрый, тихий, и в тишине гостиной он был слышен.
Вика сидела рядом, на диване, поджав ногу. Нина краем глаза видела её колено, её босую ступню, её руку с телефоном. Вика не смотрела на них. Смотрела в экран, и большой палец её двигался, листал.
Только пальцы другой руки — той, что лежала на чехле дивана, — сжимали край, и ткань под ними натягивалась, и костяшки белели.
Нина взяла глубже. Дима выдохнул сквозь зубы и положил руку ей на затылок — не давил, просто держал, и от этой тяжести у неё внутри что-то подтянулось, и она поняла, что мокрая, что трусики под платьем стали горячими и липкими, и что это неправильно, и что ей всё равно.
— Дим, — сказала Вика, не поднимая глаз. Ровно. Как будто просила передать соль. — Кончи ей на волосы.
Дима хмыкнул. Рука на затылке Нины шевельнулась.
— Пусть знает своё место, — договорила Вика.
Нина замерла на секунду — с ним во рту, — и в этой секунде было всё: и стыд, и то, как низко и горячо отозвалось у неё между ног на слово «место», и то, что она не вынула его, не отстранилась, не сказала ничего.
Дима ускорился. Сам, рукой на её затылке направляя, глубже, ритмичнее, и она перестала думать, только дышала носом и держалась за его бедро, и слышала, как он дышит — коротко, рвано, — и как под её пальцами напрягается мышца.
— Блядь, — сказал он тихо. — Хорошо. Хорошо, девочка.
Вика подняла взгляд. Нина увидела это боковым зрением — резко, как ножом, — и взгляд был острый, тёмный, зелёный, и в нём не было ни капли того, что было в голосе. В нём было всё, что она не говорила.
— Давай, — сказала Вика. — Ей же надо.
Дима вынул его изо рта. Нина успела только вдохнуть, и его рука на затылке сжалась, и он кончил — на волосы, на висок, на щёку, тёплое, густое, и она зажмурилась, и почувствовала, как капля ползёт по виску вниз, к уху.
Он откинулся назад, на спинку дивана, и выдохнул длинно, с хрипом.
— Ох, — сказал он. И больше ничего.
Нина стояла на коленях на жёстком ковре. Руки у неё лежали на бёдрах, и она не смела поднять их к лицу. Она чувствовала, как сперма стынет на волосах, как стягивает кожу на виске, как одна прядь прилипла к щеке.
Вика уже стояла. Бокал в руке, и она смотрела на Нину сверху вниз — на её колени на ковре, на испачканные волосы, на растёкшуюся по щеке полосу.
— Поцелуй мне ножку, — сказала она.
Нина подняла лицо.
— И скажи спасибо, — Вика подставила босую ступню, и пальцы её были с ярко-красным лаком, и на большом пальце лак облупился с одного края. — Скажи спасибо, что подпустила к своему парню.
Нина наклонилась. Губы коснулись тёплой кожи на подъёме стопы, и она сказала, тихо, в эту кожу:
— Спасибо.
— Громче.
— Спасибо, Вика.
Вика убрала ногу. Не резко — медленно, будто давая Нине время почувствовать, что подставляла её не для поцелуя.
— У тебя такого никогда не будет, — сказала она, и голос был ровный, почти ласковый. — Такого, как он. Ты это понимаешь?
Нина молчала. На волосах у неё стыло, на коленях горело от ковра, и между ног было мокро и горячо, и это было хуже всего.
— Понимаю, — сказала она.
Дима поднялся с дивана. Застегнул джинсы, потянулся за бокалом, и посмотрел на Нину — уже сверху, уже без того интереса, с каким смотрел до.
— В ванную, — сказал он. — Там полотенце. — И, помолчав: — И не выходи, пока не позову.
Нина встала. Колени не гнулись, каблуки жали, и она прошла через гостиную, чувствуя, как они оба смотрят ей в спину — Вика с бокалом, Дима с пультом, уже снова с пультом.
В ванной было холодно. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и сползла вниз, на кафель. Полотенце висело на крючке, махровое, чужое. Она не сразу протянула к нему руку.
Волосы стянуло. Она отлепила прядь от щеки и посмотрела на пальцы, и на них было белое, и она долго смотрела, как оно сохнет, и думала, что сейчас заплачет, — и не заплакала.
За дверью было тихо. Потом — голос Вики, приглушённый, но различимый:
— Ты сказал ей, что она забавная?
И голос Димы, ещё тише, но с усмешкой:
— А что, не так?
Нина сидела на холодном кафеле, и в ванной пахло мылом и чужим шампунем, и она знала, что за дверью решается что-то про неё, и что её не позовут это решать.
Она взяла полотенце и вытерла волосы.
Полотенце пахло стиральным порошком и немного — Викиными духами, будто оно висело здесь среди её вещей так долго, что пропиталось ими насквозь. Нина тёрла волосы, пока не почувствовала, что пряди перестали липнуть друг к другу, и только тогда опустила руки. На виске осталось что-то шершавое, тонкая корка, и она смочила палец и сковырнула её ногтем, и на подушечке осталось белое, и она смыла это под краном, и вода была ледяная.
В зеркале была не она. Или она, но такая, какой она себя не знала: тушь размазалась под глазами, помада съелась вся, остался только контур, бледный, как след от чашки на столе, и щёки горели неровно — одно пятно выше, другое ниже. Она набрала воды в ладони и умылась, и вода потекла за ворот платья, холодная, по груди. Она вытерлась тем же полотенцем и повесила его обратно на крючок, и подумала, что теперь оно пахнет ей.
За дверью больше не разговаривали. Работал телевизор — приглушённо, навязчиво, какая-то реклама с весёлым женским голосом, которая обещала, что всё будет чисто и легко. Нина села на край ванны, потом встала. Потом снова села. Кафель под ней был холодный, и она думала про Диму — про то, как он сказал «не бойся», и про то, что после этого он её не смотрел в глаза, а смотрел на пульт.
Прошло, наверное, полчаса. Может, больше. Она не знала, сколько ей велели ждать, и боялась выйти раньше, и боялась, что про неё забыли, и что она тут просидит до утра на этом холодном кафеле, пока они там уснут.
Потом шаги. Босые, по паркету, ближе, и стук в дверь — два коротких, костяшками, как в кабинет врача.
— Выходи, — сказала Вика.
Нина открыла. Вика стояла в коридоре, и в руке у неё был Нинин пакет — тот самый, с вином, который так и простоял в прихожей весь вечер. Она держала его за горлышко, будто за ухо.
— Забирай, — сказала она. — Твоё. — И, когда Нина не сразу взяла: — Ну? Или мне его выбросить?
Нина взяла. Пакет был тяжёлый, и бутылка в нём стукнулась о её колено.
— Ты не останешься, — сказала Вика. Не спросила. — Не сегодня. — Она прошла мимо, в сторону кухни, и её босая пятка мелькнула в проёме двери. — Дима устал. И тебе хватит.
Нина стояла в коридоре, и в руке у неё был пакет, и в прихожей горела лампа, жёлтая, тусклая, и на вешалке висело пальто Вики, и рядом — чужое, мужское, и её собственной куртки не было, потому что она её не снимала, потому что её никто не приглашал раздеться.
— Вика, — сказала она, и голос вышел тонкий, не её. — Я… я что-то не так сделала?
Вика обернулась в дверях кухни. Свет из коридора падал ей на лицо косо, и одна половина была освещена, а другая — нет.
— Ты всё сделала так, — сказала она. — Как я сказала, так и сделала. — И в её голосе не было ни тепла, ни злости — только усталое, ровное, как у человека, который закрывает смену. — Это и хорошо, и плохо, Нинка. Всё сразу. — Она помолчала. — Ты понимаешь, что я не могу тебя всё время при себе держать? У меня своя жизнь.
Нина кивнула. Она всегда кивала, когда не понимала, — так проще было дождаться, пока само объяснится.
— Но, — сказала Вика, и снова появилась эта её улыбка, острая, но теперь какая-то другая, будто она сама себя перехитрила, — Дима сказал одну вещь. Пока ты в ванной была. — Она подошла ближе, и её босые шаги были мягкие, неслышные. — Он сказал, что ему понравилось. Не «нормально», а понравилось. — Она остановилась в шаге от Нины. — Он про тебя так не говорил. Ни про кого так не говорил.
И в Нине что-то поднялось, тёплое, глупое, и она стояла с пакетом у колена и не знала, куда это деть, потому что радоваться было нечему, и всё равно она радовалась.
— Я не знаю, что с тобой делать, — продолжала Вика, и это было почти по-дружески, почти как в школе, когда она решала за обеих, куда идти после уроков. — Ты как котёнок, которого подобрали. — Она чуть склонила голову. — Может, тебя и надо подобрать. Может, — она усмехнулась, — тебе это и нужно.
Нина не сказала ничего. Она смотрела на Викины губы и думала, что та сейчас скажет что-нибудь такое, что надо будет запомнить, и что она запомнит, и потом будет это крутить в голове всю ночь, на подушке, в своей комнате, где пахнет пылью и старым ковром.
— Иди домой, — сказала Вика. — Вызови такси, у тебя же есть приложение. — И, будто вспомнив о приличиях: — Дойдёшь?
— Дойду.
— Вот и хорошо.
Вика открыла ей дверь. За дверью была площадка, и на ней горела лампочка, и лифт стоял на этом же этаже, открытый, будто ждал. Нина шагнула за порог и обернулась, и Вика стояла в проёме, босая, в сером платье, и лицо у неё было спокойное, как у человека, который уже всё решил и теперь просто ждёт, когда закроется дверь.
— Вика, — сказала Нина. — А в следующий раз…
— В следующий раз, — перебила Вика, — я тебе напишу. — И закрыла дверь. Не хлопнула — просто закрыла, тихо, и замок щёлкнул.
В лифте Нина стояла, прижав пакет к груди, и смотрела на своё отражение в металлических дверях — тёмное, расплывчатое, с растёртой тушью. Платье на ней было помятое на коленях, и она подумала, что завтра оно будет пахнуть чужим домом, и что стирать его она будет вручную, в раковине, и что это будет долго.
На улице шёл мелкий дождь, тот самый, что не начинается и не заканчивается, а просто висит в воздухе. Каблуки стучали по асфальту, и она шла к остановке, и в кармане у неё завибрировал телефон. Она достала его под козырьком, и на экране было сообщение от Вики:
«Он спросил, как тебя зовут по отчеству. Я сказала — Нина. Просто Нина. Он сказал, что так лучше».
Нина стояла под козырьком, и дождь стучал по жести, и она перечитала сообщение три раза. Потом набрала: «А зачем?» — и стёрла. Набрала: «Спасибо» — и стёрла тоже. В конце концов она просто убрала телефон в карман и пошла дальше, и пакет с вином бил её по ноге при каждом шаге.
Дома она поставила бутылку на стол, не разуваясь, и села рядом на табурет, и сидела так, пока не замёрзли ноги. Потом сняла каблуки, и на пятках остались красные полосы, и она долго смотрела на них, потому что смотреть на них было проще, чем думать.
Ночью она не спала. Лежала на своей кровати поверх одеяла, в футболке, которую не переодела, и в комнате было темно, только уличный фонарь за окном бросал на потолок жёлтое пятно, и в этом пятне плавала пыль. Она думала про «просто Нина». Про то, как Дима это сказал — или не сказал, а как это передала Вика, и разница была огромная, и она всё равно держалась за то, что он вообще спросил.


