Пакет был тонкий, целлофановый, и он предательски шуршал каждый раз, когда Нина перехватывала его из одной руки в другую. Внутри лежали джинсы, кофта, чистое бельё, свёрнутое в аккуратный комок, — она собирала это утром, дома, глядя в шкаф и не понимая, зачем вообще собирает, ведь можно было прийти и уйти в том же, в чём пришла. Но нет. Она собрала. И теперь стояла в прихожей, в синей футболке, которая свисала с плеч и доходила почти до колен, и не решалась ни поставить пакет на пол, ни пройти дальше.
Из гостиной шёл свет и звук телевизора, приглушённый, будто кто-то убавил громкость, чтобы слышать, как она входит.
— Ты чего встала? — Дима лежал на диване, вытянувшись, одна нога свешена, носок на полу. Футболка белая, домашние штаны серые, и весь он был какой-то слишком уютный для чужой квартиры, слишком уверенный в том, что здесь ему можно лежать, как у себя. Он не встал. Даже не приподнялся. Только повернул голову, и карие глаза прошлись по ней сверху вниз, лениво, будто он читал вывеску на магазине напротив и решал, заходить ли.
— Я… — Нина перехватила пакет. — Я переоденусь, — сказала она и сделала шаг в сторону ванной.
— Викина? — спросил он.
Она остановилась. Вопрос был не вопросом — он упал на пол, как монета, и лежал там, и никто не собирался её поднимать. Нина посмотрела на себя, на синюю ткань, на свои руки, торчащие из коротких рукавов, и поняла, что кивнуть — значит подтвердить что-то, чего она сама не понимала.
— Не переодевайся, — сказал Дима раньше, чем она успела решить. Он снова смотрел в телевизор, будто уже забыл о ней. — Так лучше.
Пакет в её руке шуршал. Нина стояла в проёме между прихожей и гостиной, и в одной половине квартиры была кухня, откуда доносился звон бокалов, а в другой — диван, на котором лежал мужчина, только что решивший, в чём ей быть. Она не знала, куда себя деть, и поэтому просто осталась стоять, пока шуршание пакета не стало невыносимым, и тогда она прижала его к груди, как сумку в автобусе, и прошла в гостиную.
— Поставь куда-нибудь, — сказал Дима, не глядя. — Ты не в гостях, чтобы с сумкой стоять.
Она поставила пакет у стены, возле тумбы, и он осел набок, и она подумала, что надо бы его поправить, но не поправила. Села на край кресла — не на диван, на кресло, — и колени сами сдвинулись вместе.
Из кухни вышла Вика с тремя бокалами в руках, и Нина сразу увидела, как она на неё посмотрела. Не удивилась. Совсем. Только чуть приподняла бровь, и в углу рта что-то дёрнулось — не улыбка, а её тень, — и она поставила бокалы на стол.
— Сидишь? — спросила Вика, будто это было главное.
— Сижу, — сказала Нина и тут же услышала, как это прозвучало — как оправдание.
Вика села рядом с Димой, и он подвинулся, не открывая глаз, и его рука легла ей на бедро, привычно, как ложится вещь на своё место. Нина смотрела на эту руку дольше, чем следовало, и отвела взгляд, и взяла бокал, потому что руки надо было чем-то занять.
Вино было красное, тёплое от комнаты, и первое, что она почувствовала, — это как оно обожгло горло, а второе — как Дима смотрит на неё поверх своего бокала.
— Ты вообще пьёшь? — спросил он.
— Пью, — сказала Нина и, чтобы доказать, отпила ещё, и вино пошло не туда, и она закашлялась, прикрывая рот ладонью.
Вика засмеялась — коротко, тепло, так, как смеются над своим. — Она у нас вообще не пьёт, — сказала она Диме. — Ей после одного бокала хорошо.
— Это видно, — сказал Дима.
Нина поставила бокал, потом снова взяла. Синяя футболка пахла стиральным порошком и, если принюхаться, Викиными духами — сладко, с чем-то цитрусовым, что она не смогла бы назвать. Она сидела в ней, и это было ощущение, которое она не могла разложить: будто её раздели и одели одновременно, и теперь она не понимала, что из этого должно её смущать.
— А ты чего в кресле? — спросил Дима, и на этот раз он сел, наконец, откинулся, поставил бокал на колено. — Иди сюда.
— Я… тут нормально.
— Нина, — сказала Вика, и в её голосе была та самая интонация, от которой у Нины всегда всё внутри подбиралось. — Иди сюда.
Она встала. Кресло скрипнуло, когда она с него поднялась, и этот скрип показался ей громче телевизора. Шаг, ещё шаг, и она села между ними, и диван прогнулся, и её бедро оказалось близко к бедру Димы, а плечо — близко к плечу Вики.
— Так и сиди, — сказал Дима.
Нина замерла. Бокал был у неё в руке, вино в нём качнулось и успокоилось. На экране что-то говорили, кто-то ходил по комнате, и звук был приглушён, и от этого казалось, что всё происходит за стеклом, а здесь, на диване, — другое, отдельное, и в этом другом её только что поставили на место, и она даже не поняла, когда успела согласиться.
Вика повернулась к ней, и её волосы скользнули по плечу, и она сказала — тихо, почти ласково:
— Ты чего напряглась? Расслабься. Мы же просто сидим.
«Просто сидим», — повторила про себя Нина, и сделала глоток, и почувствовала, как вино растекается по телу, и как её собственные плечи чуть опускаются, будто кто-то отпустил невидимую верёвку.
Дима смотрел на неё. Не на телевизор, не на Вику — на неё, и взгляд был не тяжёлый, а спокойный, как у человека, который никуда не торопится, потому что знает: всё уже решено. Нина отвела глаза первой.
— Пакет, — сказала она вдруг, не выдержав тишины. — Там одежда. Я думала, переоденусь.
— Зачем? — спросила Вика.
Нина не нашла ответа. Вика отпила из своего бокала, и её зелёные глаза блестели в свете телевизора, и она смотрела на Нину так, будто видела её насквозь — и синюю футболку, и пакет у стены, и то, как она держит бокал обеими руками, как дети держат чашку.
— Дим, — сказала Вика, не отводя глаз от Нины. — Она ведь хорошенькая, да?
Дима помолчал. Посмотрел на Нину — долго, без спешки, как будто оценивал картину в чужой квартире. — Хорошенькая, — сказал он наконец. — Только всё время смотрит в пол.
— Это она от скромности, — сказала Вика. — Она у нас скромная.
Нина почувствовала, как краска заливает шею. Она хотела сказать что-нибудь — что она не «у нас», что она не скромная, а просто… — но слова не шли, и она только крепче сжала бокал, и вино в нём снова качнулось.
— Можно? — спросил Дима.
Нина не поняла, о чём он, и подняла глаза — и встретила его взгляд. Он смотрел не на бокал, не на лицо. Он смотрел на её колени, на то место, где подол синей футболки лежал на её ногах, и на её руку, которой она этот подол придерживала.
— Что? — спросила она.
— Ничего, — сказал он и улыбнулся, и улыбка была снисходительная, как у взрослого, который смотрит, как ребёнок пытается решить задачу не по возрасту. — Пей.
Она выпила. Вино уже не обжигало, оно просто шло, и от него было тепло, и голова чуть-чуть плыла, и в этой лёгкости было проще не думать о том, что её бедро касается его бедра, а его рука лежит на спинке дивана за её плечами, и что Вика смотрит на них обоих с тем самым выражением, которое Нина не могла расшифровать.
— Ты знаешь, — сказала Вика, — я тебе не говорила. Дима про тебя спрашивал.
— Спрашивал?
— Ну да. После того, как ты ушла в тот раз. Он сказал, что ты забавная.
Нина посмотрела на Диму. Он не отрицал. Не подтверждал. Он смотрел на неё, и в его лице не было ни насмешки, ни тепла — только интерес, ровный, как свет лампы.
— Забавная, — повторила Нина.
— Это комплимент, — сказала Вика и рассмеялась, и её смех был лёгкий, ни к чему не обязывающий. — Не смотри так, будто тебя обидели.
— Я не… — Нина запнулась. — Я не обиделась.
— Вот и хорошо.
Дима наклонился вперёд и поставил свой бокал на стол. Потом повернулся к Нине, и его колено прижалось к её колену, и от этого прикосновения — через тонкую ткань футболки, через кожу — у неё внутри что-то дёрнулось, и она не знала, что это было, и от этого незнания ей стало стыдно.
— Скажи, — произнёс он, — тебе Вика говорила, зачем ты здесь?
Нина посмотрела на Вику. Та сидела, откинувшись, и её лицо было спокойным, как у человека, который уже всё решил и теперь просто ждёт, когда остальные догонят.
— Она… — начала Нина. — Она сказала, что я помогу.
— Поможешь, — повторил Дима. — Это хорошо. — Он откинулся обратно, и его рука со спинки дивана переместилась ей на плечо, легла тяжело и тепло. — Значит, поможешь.
Нина сидела, не двигаясь, и его рука была на её плече, и Вика была рядом, и телевизор что-то говорил, и бокал в её руке был уже почти пуст. «Так и сиди», — сказал он, и она сидела, и в этом было что-то, от чего её сердце билось чаще, чем следовало бы.
Вика поднялась с дивана. Её бокал остался на столе, и она посмотрела на Нину сверху вниз, и в её глазах было то самое, что Нина видела утром на кухне, — тепло, смешанное с чем-то острым.
— Пойдём, — сказала она. — Поможешь нам с Димой.
Она кивнула в сторону спальни, и дверь там была открыта, и за ней горел свет — неяркий, тёплый, — и Нина увидела край кровати, и покрывало, и подушку, и её ладони стали влажными, и она поставила бокал на стол, и он звякнул о дерево, и этот звук был единственным, что она слышала, потому что всё остальное в ней затихло.
Дима встал. Он не торопился, и в том, как он поднялся с дивана, как потянулся, как посмотрел на неё сверху, было столько спокойной уверенности, что Нина почувствовала себя маленькой, — и это чувство было не новым, но впервые оно было не обидным, а каким-то другим, от которого внутри тянуло и хотелось, чтобы он снова сказал ей, что делать.
— Идёшь? — спросил он.
Нина встала. Пакет с её одеждой остался у стены, неразвёрнутый, и она даже не посмотрела в его сторону.
Ноги шли сами. Ковёр в коридоре был мягкий, ворсистый, и босые ступни утопали в нём, и от этого шаги получались беззвучными, будто она не шла, а её вели. Дима пропустил её вперёд, и она спиной чувствовала, как он смотрит — не в затылок, ниже, туда, где подол футболки ходил по её бёдрам, туда, где под синей тканью ничего не было.
В спальне пахло по-другому, чем в гостиной. Не стиральным порошком и не вином, а чем-то тёплым, жилым — смятая постель, чуть приоткрытое окно, и сквозь него, с улицы, — мокрая пыль после дождя. На тумбочке горела лампа с тканью на абажуре, и свет от неё был жёлтый, густой, и ложился на всё, как мёд.
Вика уже стояла у кровати. Она повернулась спиной к Нине и потянула молнию на платье — не спеша, будто делала это перед зеркалом, одна. Молния разошлась до лопаток, и Вика повела плечами, и платье сползло вниз, и осталось на полу тёмной лужицей.
— Сними, — сказала она, не оборачиваясь.
Нина не сразу поняла, к кому это. Потом поняла, что к ней, и что «сними» — это не про футболку, потому что футболку ей велели не снимать, и руки у неё похолодели. Она стояла посреди чужой спальни, в чужой футболке, и не знала, куда смотреть, и смотрела на пол, на лужицу платья, на собственные пальцы ног.
— Нина, — сказала Вика мягче, и в мягкости этой была та же верёвка, что и в голосе на диване. — На колени.
Ковёр был под коленями тёплый, а пол под ковром — твёрдый, и Нина почувствовала, как коленные чашечки легли на эту твёрдость, и как сразу заныло в бёдрах от неудобной позы. Она подняла глаза, и Дима уже стоял перед ней, и его домашние штаны были спущены на бёдра, и то, что она увидела, было мягким, тяжёлым, спящим, и у неё во рту стало сухо.
— Ротиком, — услышала она голос Вики за спиной, спокойный, как объяснение простого задания. — Подними его. Языком, не руками.
Нина наклонилась. Запах ударил раньше, чем она успела подумать, — тёплый, солоноватый, мужской, и она зажмурилась и коснулась губами. Мягко. Потом ещё раз, и он шевельнулся у неё под губой, и она почувствовала, как он наливается, как под кожей у него что-то потянулось и поднялось, и ей пришлось открыть рот шире, чтобы взять.
— Вот так, — сказал Дима сверху, и его голос был ровный, будто он комментировал погоду. — Не торопись.
Она вела по нему языком, снизу вверх, и он становился твёрже с каждым движением, и во рту у неё собиралась слюна, и она не знала, глотать её или нет, и глотала, и звук получался мокрый, постыдный. Вика опустилась рядом, и её рука легла Нине на затылок — не давя, просто лежа, — и Нина почувствовала, как её направляют глубже, и подавилась, и отстранилась, и снова наклонилась, потому что затылок не отпускал.
— Языком смочи, — сказала Вика и раздвинула перед ней ноги, усаживаясь на край кровати. — Здесь.
Нина перевела дыхание, вытерла рот тыльной стороной ладони — и увидела, как Дима посмотрел на Вику, и в этом взгляде было что-то, чего она не поняла и не должна была понимать. Потом она наклонилась к Вике, и запах был другой — резче, кислее, знакомый по тому утру на кухне, и она провела языком, один раз, коротко, и Вика выдохнула и откинулась на локти.
— Хорошо, — сказала Вика. — Хватит. Отойди.
Нина отползла к стене и села на пятки, и колени у неё горели, и губы были мокрые, и она не знала, куда их деть. Дима подошёл к кровати, и Вика легла на спину, и он опустился сверху, и его спина была широкой и гладкой в жёлтом свете лампы.
Он вошёл не сразу. Сначала был звук — как будто что-то мокрое и тесное податливо разошлось, — и Вика выгнулась и обхватила его ногами, и её пятки легли ему на поясницу, и она застонала, длинно, довольно, будто ей наконец дали то, чего она ждала весь вечер.
Нина сидела на полу и смотрела. Она не могла не смотреть. Дима двигался медленно и глубоко, и кровать под ними поскрипывала в такт, и он наклонялся и целовал Вику — в губы, в шею, в плечо, — и говорил ей что-то тихое, чего Нина не слышала, и Вика смеялась в поцелуй и отвечала ему тем же.
И вот это было хуже всего. Не скрип, не звуки, не чужие тела. А то, как он её целовал. Как будто она была не просто телом под ним, а чем-то, что он хотел целовать, и держал её лицо в ладонях, и шептал ей в самое ухо, и Вика обнимала его обеими руками и прижимала к себе, и в этом не было ничего забавного, ничего снисходительного — только они двое, и Нина в стороне, на полу, в чужой футболке.
У неё защипало в носу. Она уставилась на свои колени и стала считать вдохи, чтобы не заплакать, — раз, два, три, — и слышала, как дыхание на кровати сбивается, как Вика говорит «ещё», как Дима выдыхает сквозь зубы.
Потом он замер, и его спина напряглась, и он простонал — глухо, коротко, — и Вика обняла его крепче и прижала к себе, и они лежали так, тяжело дыша, и лампа светила на их сплетённые тела.
— Всё, — сказала Вика через минуту и приподнялась на локтях, и её лицо было розовым, счастливым. — А теперь, Нина, — она кивнула вниз, на себя, — почисти. Языком. И его тоже.
Нина не сразу поняла, чего от неё хотят. Слова упали и лежали, как упавший нож, и она смотрела на них, пока до неё не дошло, и тогда внутри всё сжалось и стало холодно.
— Иди сюда, — сказала Вика мягко, и в этой мягкости не было ничего хорошего. — Сначала его. Он же ждёт.
Дима не отошёл. Он стоял у кровати, и его член был уже не спящий — тяжёлый, блестящий, с чем-то белым на головке, и это белое было Викиным, и от этого у Нины во рту опять стало сухо. Она подползла на коленях по ковру, и ковёр был тёплый, а внутри у неё — нет.
— Не бойся, — сказал Дима сверху, и голос у него был почти добрый. — Ты уже начала. Закончи.
Она взяла его в рот, и он был огромный и горячий, и вкус был чужой, солёный, с чем-то тягучим и горьковатым, что оседало на языке. Она провела языком по головке, и белое смазалось, и она почувствовала, как он вздрогнул у неё во рту, и услышала, как Вика тихо засмеялась.
— Вот умница, — сказала Вика. — Всё подбери. Ни капли не оставь.
Нина закрыла глаза и стала лизать — снизу вверх, вокруг, по краю, — и с каждым движением во рту становилось мокрее, и она уже не понимала, где его вкус, а где её слюна. Дима положил руку ей на затылок, и это было не принуждение, а просто тяжесть, и он держал её так, будто она была вещью, которую удобно держать.
— Хорошо, — сказал он. — Теперь ниже. Под ним тоже.
Она спустилась губами, и там было ещё горячее, и волосы щекотали ей нос, и она почувствовала, как он вздрогнул сильнее, и как его бедро напряглось под её ладонью. Она провела языком, и он выдохнул — резко, сквозь зубы, — и Вика за её спиной сказала:
— Да, вот так. Она у нас понятливая.
Когда она подняла голову, губы у неё блестели, и она не знала, куда их деть, и просто сидела на пятках, и сглатывала, и во рту оставался этот вкус, от которого хотелось выпить воды и не было воды.
— А теперь меня, — сказала Вика и раздвинула ноги, и легла обратно на спину, и её живот был влажный, и бёдра блестели. — И без «ой». Ты знаешь, как.
Нина наклонилась. Запах ударил в лицо, резкий, кислый, знакомый, и под ним — что-то ещё, тяжёлое, чужое, Дима, — и она зажмурилась и провела языком, длинно, снизу вверх, и Вика выгнулась и застонала, и её рука легла Нине на макушку.
— Вот, — сказала Вика. — Вот так. Глубже. И не торопись.
Нина лизала, и во рту у неё было всё сразу — Вика, Дима, её собственная слюна, — и это было так много, что она перестала различать, и просто водила языком, и глотала, потому что иначе было некуда. Вика держала её за волосы, и её бёдра приподнимались навстречу, и она говорила что-то тихое, довольное, и это было хуже, чем молчание.
— Всё, — сказала Вика наконец и отпустила её. — Проглоти. Всё, что собрала.
Нина сглотнула. Горло сжалось, и она сглотнула ещё раз, и вытерла рот тыльной стороной ладони, и посмотрела на Вику снизу вверх.
Вика села, потянулась за халатом, лежавшим на спинке кровати, и накинула его на плечи, не застёгивая. Потом посмотрела на Нину, и в её глазах было что-то тёплое и в то же время острое, как нож, который только что вытерли.
— Знаешь, что я тебе скажу, — произнесла она. — Из тебя лизалочка получается отличная. Прямо на удивление.
Дима за спиной тихо засмеялся. Он уже натянул штаны и стоял, привалившись к тумбочке, и его лицо было спокойное, сытое, как у человека, который хорошо поужинал.
— Я же говорил, — сказал он. — Она понятливая.
— Понятливая, — согласилась Вика. — Только краснеет всё время. Смотри, какая красная.
Нина почувствовала, как краска заливает её от шеи до корней волос, и опустила глаза, и её руки сами легли на колени, и она сжала их, чтобы не было видно, как они дрожат. Она хотела сказать что-нибудь — что это не так, что она не «лизалочка», — но слова не шли, и во рту был этот вкус, и она молчала.
— Ты чего молчишь? — спросил Дима. — Тебе понравилось?
— Я… — Нина сглотнула. — Я не знаю.
Вика засмеялась — коротко, тепло, так, как смеются над своим. — Она всегда так, — сказала она Диме. — «Не знаю», «не уверена», «как скажешь». — Она встала с кровати и запахнула халат, и её босые ноги прошли по ковру мимо Нины. — Это тоже извинение. Только по-другому.
— Мне кажется, ей понравилось, — сказал Дима. — Она старалась.
— Старалась, — сказала Вика. — Это да.
Они переговаривались через её голову, как будто её здесь не было, или как будто она была — но не совсем человек, а что-то, о чём можно говорить спокойно, не стесняясь. Нина сидела на пятках на чужом ковре, в чужой футболке, и её колени ныли, и губы были мокрые, и она не знала, куда смотреть.
— Ладно, — сказала Вика и посмотрела на неё сверху вниз. — Всё, Нина. Помогла — и хватит. Можешь идти домой.
Нина подняла голову.
— Домой?
— Ну а что? — Вика пожала плечом. — Мы с Димой хотим побыть вдвоём. Ты же не обижаешься?
— Нет, — сказала Нина, и это вышло быстро, слишком быстро, как всегда. — Я не обижаюсь.
— Вот и хорошо.
Дима оттолкнулся от тумбочки и подошёл, и остановился рядом с Викой, и они стояли вдвоём, плечом к плечу, и смотрели на неё, и это было так, будто она уже ушла и её здесь нет.
— Пакет твой в гостиной, — сказал он. — Не забудь.
Нина встала. Колени плохо слушались, и она чуть не покачнулась, и ухватилась за край кровати, и кровать была ещё тёплая от них. Она прошла по ковру, и в коридоре было темнее, чем в спальне, и в гостиной светился телевизор, и на столе стояли три бокала, и один из них был её.
Она взяла пакет. Целлофан шуршал, и она прижала его к груди, и пошла в прихожую, и надела свои туфли, и они оказались тесные, будто она выросла за этот вечер. Куртка висела на крючке, и она сняла её, и надела поверх синей футболки, и футболка была Викина, и она не знала, снимать ли её, и не сняла.
— Нина, — позвала Вика из спальни, и голос был ленивый, довольный. — Дверь за собой закрой.
— Хорошо, — сказала Нина.
Она открыла дверь, и в подъезде было холодно и пахло чужим. Вышла на площадку, и дверь за спиной щёлкнула, и замок не заперся — только притворился. Нина постояла секунду, глядя на свою руку на ручке, и потом пошла вниз по лестнице, и в пакете шуршала её собственная одежда, которую она так и не надела.
На улице шёл дождь, мелкий, злой, и Нина не сразу вспомнила, что зонта у неё нет. Она постояла под козырьком подъезда, прижимая пакет к груди, и смотрела, как капли разбиваются о лужи, и в голове было пусто и гулко, как в чужой квартире после ухода гостей.
Телефон завибрировал в кармане куртки. Она достала его, и экран засветился в темноте, и на нём было сообщение от Вики: «Доехала?»
Нина смотрела на эти семь букв, и пальцы у неё были холодные, и она не знала, что ответить. Что она ещё стояла под подъездом. Что у неё во рту до сих пор этот вкус. Что она не понимает, почему её отправили домой, как посуду после ужина.
«Стою, — написала она. — Дождь».
Ответ пришёл сразу, будто Вика ждала. «Бедная. Беги до метро, а то промокнешь».
И потом, через паузу, ещё одно: «Димка сказал, ты старалась. Молодец».
Нина убрала телефон в карман и пошла по лужам, и вода заливалась в туфли, и она не поднимала капюшон, и волосы прилипли ко лбу, и это было даже приятно — холод отвлекал от того, что было внутри.
Метро в субботу вечером было почти пустое. Она села на скамейку напротив окна, и пакет стоял у ног, и в отражении вагонного стекла она видела себя — бледную, с мокрыми волосами, в чужой синей футболке, которая выглядывала из-под расстёгнутой куртки. Футболка была мягкая, выстиранная, с запахом Викиного порошка, и пахла Викой, и Нина поймала себя на том, что вдыхает её воротник, и отдёрнула руку.
Дома было темно и тихо, и пахло застоявшимся воздухом, и она включила свет в прихожей, и сняла туфли, и они оставили на полу две тёмные лужицы. Она разделась, и синяя футболка осталась в руках, и она не знала, куда её деть — в стирку, на полку, обратно в пакет, — и в итоге повесила на спинку стула, и села рядом, и смотрела на неё, как смотрят на чужую вещь, которую забыли.
В ванной она почистила зубы дважды, и прополоскала горло, и всё равно вкус остался — не во рту, глубже, где-то под языком, где он держался, как заноза. Она стояла над раковиной, держась за край, и вода шумела, и в зеркале была она, и в зеркале было видно, как у неё горят щёки.
«Лизалочка», — сказала она вслух, и голос в пустой ванной прозвучал чужим. — «Отличная лизалочка».
Слова были гадкие, и она это знала, и всё равно в них было что-то, от чего внутри тянуло и ныло, и это было хуже всего — что её похвалили, и что похвала была такая, и что она, как дура, всё равно её ждала.
Ночью она не спала. Лежала в темноте, в своей кровати, и потолок был низкий и знакомый, и за стеной сосед смотрел телевизор, и по его смеху можно было понять, что там идёт какая-то передача. Нина лежала и думала о том, как Вика сказала «мы с Димой хотим побыть вдвоём», и как это было сказано — не зло, а просто, как факт, — и как она сама ответила «нет, я не обижаюсь», и это было самое быстрое «нет» за весь вечер.
Она вспомнила, как Дима сказал «не забудь» про пакет. Как будто она могла забыть. Как будто пакет был главным, что она уносила оттуда.
Утром пришло сообщение от Вики, в девять с чем-то: «Ты как?»
Нина сидела на кухне с чашкой чая, которую налила и не выпила, и смотрела на экран, и чай остывал. Она написала: «Нормально». И стёрла. Написала: «Хорошо». И стёрла. Написала: «Спасибо, всё хорошо». И отправила, и сразу же захотела вернуть.
«Умница, — ответила Вика. — А то я думала, ты обиделась. Некоторые обижаются».
«Я не обиделась», — написала Нина, и это было правдой, и ложью, и она сама не знала, где кончается одно и начинается другое.
Через день Вика позвонила. Голос был бодрый, деловой, как в понедельник на работе, и Нина сидела на подоконнике и слушала, как подруга рассказывает про совещание и про какого-то клиента, и ждала, когда она перейдёт к делу, и знала, что она перейдёт.
— Слушай, — сказала Вика наконец. — Ты в четверг вечером свободна?
— Свободна, — сказала Нина, потому что была свободна всегда, и Вика это знала.
— Димка спрашивал про тебя, — сказала Вика, и в её голосе была та самая нота, от которой у Нины всегда холодело под ложечкой. — Говорит, ты ему понравилась. Говорит, у тебя… — она сделала паузу, будто подбирала слово, — старательность хорошая.
Нина молчала, и в трубке шуршало, и она слышала, как Вика улыбается.
— Он хочет ещё раз тебя увидеть, — сказала Вика. — Но не так, как в субботу. Он говорит, в субботу ты была как… — она хмыкнула, — как будто тебя заставили. А он не любит, когда заставляют. Он говорит, если уж делать, так делать хорошо.
— Я старалась, — сказала Нина тихо, и сама услышала, как это жалко прозвучало.
— Вот и я говорю, что старалась, — согласилась Вика. — Поэтому он и хочет ещё. Только в этот раз — по-другому.
Она помолчала, и Нина слышала, как она пьёт что-то, и как ставит чашку на стол, и этот звук был такой домашний, такой обычный, что от него становилось страшнее.
— Он хочет, чтобы ты сама пришла, — сказала Вика. — Не потому что я позвала. Сама. Понимаешь?
— Понимаю, — сказала Нина, хотя не понимала ничего.
— Вот и хорошо, — сказала Вика. — Тогда в четверг. В семь. И, Нина… — она сделала паузу, и пауза была длинная, и в ней было всё, что не говорилось вслух. — Приоденься. Не в это своё серое. У тебя же есть что-нибудь.
— Есть, — сказала Нина, и подумала о единственном платье в шкафу, тёмно-синем, купленном на распродаже три года назад и надетом дважды.
— Вот и славно, — сказала Вика и повесила трубку, и Нина осталась сидеть на подоконнике, и за окном шёл тот же мелкий дождь, и телефон был тёплый от её ладони.
Она сидела и думала, что в четверг она придёт, и что это будет её собственный выбор, и что впервые за долгое время она не знает, обрадоваться этому или испугаться. И что она уже знает, что скажет в ответ, если Вика спросит.


