Прошло четыре дня. Нина считала их — не специально, просто они сами ложились в ряд, как кассы в её смену: утро, обед, вечер, снова утро. На работе она дважды перепутала сдачу, и женщина в очереди сказала ей «девушка, вы вообще здесь?», а Нина извинилась и улыбнулась так, как умела, — виновато, в сторону.
Вика написала в четверг вечером: «приходи, у меня голова квадратная». Без вопроса, без «если хочешь». Нина ответила «хорошо» через секунду, хотя смена заканчивалась в десять.
Теперь она стояла в дверях Викиной спальни с пакетом чипсов, который Вика просила захватить, и смотрела, как Вика лежит поперёк кровати — не вдоль, а поперёк, головой к окну, ногами к двери. Телефон светил ей в лицо снизу, и в этом свете её скулы казались острее, чем были.
— Ты чего встала, — сказала Вика, не отрываясь от экрана. — Проходи. Только не на мою сторону, у меня там зарядка.
Нина прошла. Положила чипсы на тумбочку, села на край — на свою сторону, если у неё была своя сторона, — и подтянула колени. От Вики пахло знакомым: крем, лак для волос, что-то тёплое под этим. В комнате работал телевизор в коридоре — она слышала его через приоткрытую дверь, приглушённые голоса, рекламу.
— Смотри, — Вика развернула телефон к ней. На экране женщина в купальнике падала в бассейн под музыку. — Смешно же. — Она засмеялась коротко, будто выдохнула, и вернула телефон себе.
Рилсы шли один за другим, короткими всплесками звука — то смех, то музыка, то чей-то голос, обрезанный на полуслове. Нина смотрела через её плечо, не понимая половины, и кивала. Плечи у неё были сведены, как всегда, будто она всё время ждала, что её попросят уйти.
— Господи, — сказала Вика минут через десять и уронила лицо в подушку. — Я сегодня целый день с этими поставщиками. Целый. День. — Она повернула голову, щека вмялась в наволочку. — У меня ноги гудят. Как будто я не в офисе сидела, а вагоны разгружала.
— Может, — начала Нина и остановилась, потому что не знала, что предложить.
— Разомни, — сказала Вика.
Это было даже не «пожалуйста». Это было брошено в воздух, как что-то само собой разумеющееся, — как «подай соль». Вика уже снова смотрела в телефон.
Нина не двинулась.
— Ну? — Вика подняла бровь, не поднимая глаз. — Тебе что, жалко, что ли.
Вот и всё. Жалко. Как будто отказ был бы жадностью, скупостью, чем-то мелким и стыдным, а не её телом, не её руками, не её вечером после смены.
— Нет, — сказала Нина. — Не жалко. — И пересела ближе.
Вика лежала на животе, полусогнув ноги, и её ступни оказались у Нины на коленях сами собой — тёплые, чуть влажные от носков, которые она уже сняла, с розовым лаком, облупившимся на больших пальцах. Нина взяла одну в ладони и почувствовала, какая она тяжёлая. Настоящая. Пятка сухая, шершавая по краю, там, где кожа обо что-то тёрлась весь день.
Она начала с подъёма — большими пальцами, осторожно, будто пробовала горячее. Вика выдохнула и уронила телефон на подушку экраном вниз.
— Вот тут, — сказала она. — Да. Сильнее.
Нина нажала сильнее. Под кожей было что-то, что поддавалось, — она вела пальцами вдоль свода стопы, и Вика мычала в подушку коротко, довольно, как кошка. Потом Нина взяла вторую ногу и сделала то же самое, и в комнате стало тихо, только телевизор в коридоре и это мычание.
— Ты вообще умеешь, — сказала Вика. Голос у неё был сонный. — Почему ты никогда не предлагаешь?
Нина не ответила. Потому что предлагать было страшно. Потому что предлагать — это заявлять, что ты чего-то хочешь, а она давно решила, что хочет неправильно.
Она перешла к икрам. Мяла их ладонями, прокатывала, чувствовала, как Вика расслабляется под ней — сначала плечи, потом поясница, потом всё тело размякло на кровати, как разогретый воск. Запах был — тёплый, солоноватый, честный запах человека после рабочего дня, и Нина почему-то не отстранялась от него, а вдыхала.
— Слушай, — Вика повернула голову, и в её глазах был тот самый острый блеск, который Нина видела в кухне. — Поцелуй ступни. Так приятнее. — Она сказала это так же мимоходно, как про массаж. — В смысле правда приятнее. Попробуй.
Нина замерла с её ступнёй в руках.
— Вик.
— Что? — Вика смотрела на неё. — Тебе что, противно?
Это был вопрос-ловушка, и Нина это поняла, и всё равно попалась.
— Нет, — сказала она. — Не противно.
Она наклонилась. Близко было видно, что кожа на подъёме стопы тонкая, почти просвечивает, и там, под ней, — голубоватые жилки. Нина коснулась губами — сухо, быстро, как касаются горячего, — и выпрямилась.
— Ещё, — сказала Вика.
Нина сглотнула. Во рту стало сухо. Она поцеловала снова, ниже, у основания пальцев, и почувствовала на губах вкус — соль, пыль, что-то ещё, что было просто Викой. У неё свело челюсть, но она не отстранилась. Поцеловала пятку. Потом другую ступню, там, где кожа была шершавой и тёплой.
Вика выдохнула долго, как будто ей действительно стало легче, и снова взяла телефон. Пальцы заскользили по экрану, но медленнее, чем раньше. Она не листала. Она просто держала палец на стекле, не нажимая.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Вот так.
Нина сидела на коленях, наклонившись над её ногами, и чувствовала, как у неё горят щёки. В коридоре телевизор сказал что-то бодрое, и кто-то засмеялся в записи.
— Поднимись выше, — сказала Вика.
Нина не поняла сразу. Потом поняла.
— Вика.
— Ну давай, — Вика повернула голову на подушке, и голос у неё был уже другой — чуть севший, ниже. — Ты же подруга.
Ты же подруга. Как будто это было объяснением. Как будто дружба была чем-то, что можно потратить, как мелочь из кармана.
Нина смотрела на дверь. Дверь была приоткрыта, и за ней горел коридор, и телевизор говорил, и где-то, может быть, за стеной был Дима, хотя нет, Димы не было, Дима был у себя. Но дверь была не заперта. Это почему-то было важно — не заперта.
Она посмотрела на Вику. Вика лежала на животе, подбородок на скрещённых руках, и смотрела на неё — не насмешливо, а выжидающе, с тем самым выражением, которое Нина не могла назвать, но которое заставляло её оставаться.
— Ладно, — сказала Нина.
Она сдвинулась выше. Колени у неё ныли от неудобной позы, и она оперлась рукой о кровать, чтобы не упасть. Вика была в домашних шортах — серых, мягких, с резинкой, — и Нина на секунду остановилась на этой резинке, на полоске кожи над ней, на том, как ткань натянулась на бедре.
— Ну? — сказала Вика.
Нина наклонилась. Шорты она не снимала — просто прижалась губами к ткани, там, где было тепло, и почувствовала под губами, как это тепло отвечает ей. Вика вздрогнула всем телом и выдохнула — резко, коротко. Телефон выскользнул у неё из пальцев и упал на подушку.
Она не издала ни звука.
Нина подняла голову. Вика лежала неподвижно, лицом в подушку, и только плечи у неё поднимались и опускались — глубже, чем обычно.
— Вик? — сказала Нина шёпотом.
Вика не ответила. Потом повернула голову — медленно, будто ей было тяжело, — и посмотрела на Нину. Губы у неё были приоткрыты, и на щеке остался след от наволочки.
— Ты чего остановилась, — сказала она. Это не было вопросом.
Нина смотрела на неё и чувствовала, как в груди что-то сжимается — не страх, что-то другое, чему она не знала имени. В коридоре телевизор переключился на что-то громкое, и звук на секунду заполнил всю квартиру.
— Ничего, — сказала Нина и снова опустила голову.
Ткань была мягкая, застиранная, и сквозь неё тепло шло в губы, как через бумагу. Нина прижалась плотнее, не двигаясь, просто держала лицо там, где было горячо, и чувствовала, как под тканью что-то медленно набухает, отзывается, будто там, внутри, кто-то прислушивался к ней. Пахло не резко — тёплым, чуть кислым, тем самым запахом, который остался у неё на пальцах после кухни, и от этого запаха у Нины свело где-то под рёбрами, не в животе, а выше.
Вика лежала неподвижно. Только пальцы на подушке, у самого лица, шевельнулись — сжались в кулак, разжались, снова сжались, — и нога, та, что была ближе, медленно вытянулась вдоль кровати, будто Вика не могла найти ей места.
— Не останавливайся, — сказала она в подушку. Голос был глухой, будто шёл из-под воды.
Нина не остановилась. Она поцеловала снова, чуть выше, и ещё выше, ведя губами по этой натянутой ткани, пока не дошла до резинки — до полоски кожи, где шорты заканчивались. Там было гладко и горячо, и Нина почувствовала, как её собственные руки, те, что держались за край кровати, начали мелко дрожать.
— Сними, — сказала Вика.
Это было одно слово, и оно упало в комнату, и в комнате стало очень тихо — даже телевизор в коридоре будто притих, ушёл на второй план. Нина подняла голову. Вика смотрела на неё, повернув лицо, и на щеке у неё по-прежнему был след от наволочки, и глаза были тёмные, зрачки широкие, как в полутьме, хотя свет из окна падал прямо на кровать.
Нина взялась за резинку. Потянула вниз — медленно, потому что руки не слушались, — и Вика приподняла бёдра, помогая, и шорты соскользнули по ногам и остались где-то у щиколоток, забытые. Под ними ничего не было. Нина смотрела — не хотела смотреть, но смотрела — на тёмные волосы, на то, как кожа там блестела, влажная, и как это было близко, слишком близко, ближе, чем она когда-либо была к другому человеку.
— Ну? — сказала Вика. И потом, тише, почти мягко: — Не бойся. Я же тебя не укушу.
Нина закрыла глаза. В темноте под веками было легче — не видеть, не думать, просто делать, как просили. Она наклонилась и коснулась языком — осторожно, одним кончиком, будто пробовала, — и вкус ударил в нёбо, тёплый, солёный, живой. Вика выдохнула сквозь зубы, и этот выдох был длинный, дрожащий, и её нога, вытянутая вдоль кровати, дёрнулась и согнулась в колене.
Нина облизнула губы и сделала это снова, уже смелее, шире, и Вика под ней подалась бёдрами вперёд — коротко, нетерпеливо, — и её пальцы нашли волосы Нины, собрали их в горсть у затылка, не тянули, просто держали, как держатся за поручень.
Вкус был везде. Не только на языке — в нёбе, под языком, в горле, куда он стекал, тёплый и густой, как вода, в которой долго держали руки. Нина провела языком ещё раз, снизу вверх, широко, всей плоскостью, и Вика под ней выгнулась так, что лопатки оторвались от кровати.
— Вот, — сказала Вика. Голос сорвался на середине слова. — Вот так. Не спеши.
Нина не спешила. Она нашла то место, где было горячее всего, — маленькое, твёрдое под языком, — и осталась на нём. Не давила, просто держала, и Вика начала дышать через нос, коротко, часто, как будто поднималась по лестнице. Пальцы в волосах Нины сжались крепче, потянули — не больно, а требовательно, — и Нина почувствовала, как её собственная голова идёт вниз, вжимается, потому что Вика тянула её к себе.
— Ещё, — сказала Вика. — Не отрывайся.
Нина и не думала отрываться. Она лизала — длинными движениями, потом короткими, быстрыми, потом снова длинными, — и с каждым разом Вика отвечала по-разному: то вздрагивала всем телом, то замирала, то толкалась бёдрами ей в лицо, нетерпеливо, будто хотела больше, чем Нина давала. Подбородок у Нины был мокрый. Она чувствовала, как влага стекает по нему, капает на простыню, и от этого у неё самой тянуло внизу живота — тянуло так, что она сдвинула колени, будто могла этим унять.
Вика закинула ногу ей на плечо. Тяжёлую, тёплую, с гладкой икрой. Нина чуть не потеряла равновесие и оперлась рукой о её бедро — и бедро под ладонью было напряжённым, как камень, и дрожало.
— Ты… — начала Вика и не договорила. — Господи. Ты вообще…
Она не закончила. Нина подняла глаза — только на секунду, — и увидела её лицо: запрокинутое, с приоткрытым ртом, со следом от наволочки на щеке, и глаза закрыты так крепко, что на веках собрались морщинки. Нина никогда не видела Вику такой. Без насмешки, без превосходства, без того острого блеска. Просто лицо человека, которому очень хорошо, и от этого зрелища у Нины перехватило в груди сильнее, чем от вкуса.
Она вернулась вниз. Теперь смелее — язык внутрь, насколько доставала, потом снова наверх, к твёрдому, и Вика застонала в подушку, глухо, длинно, и стон этот был не такой, как раньше, — он шёл из живота, и она его не сдерживала.
— Да, — сказала она. — Да, вот здесь. Не смей останавливаться.
Нина не останавливалась. У неё уже ныло в челюсти, и шея затекла от неудобной позы, и колени горели на кровати — но это было далеко, всё это было где-то в другом теле. Здесь были только её губы и язык, и то, как Вика под ними поднималась, натягивалась, как тетива. Дыхание у Вики стало рваным. Пальцы в волосах Нины сжались в кулак и потянули уже по-настоящему, и Нина замычала от боли и не отстранилась, а прижалась ещё крепче.
— Ещё, — выдохнула Вика. — Ещё немного. Я почти…
Она не сказала «почти что». Она просто подняла бёдра навстречу и застыла так, и Нина почувствовала, как всё под её языком сжимается, пульсирует, как что-то внутри Вики отвечает ей толчками, короткими и частыми. Вика вскрикнула — не громко, будто ей не хватило воздуха, — и её нога на плече Нины дёрнулась и сжалась, а потом обмякла.
И Нина осталась там. Не отняла рта, не подняла головы. Она держала лицо прижатым, и язык её двигался медленно, осторожно, сквозь волны, которые шли по телу Вики одна за другой, и во рту у неё становилось теплее, солонее, и она глотала, не понимая даже, что глотает, просто глотала, потому что иначе было некуда.
Вика выгнулась в последний раз, выдохнула что-то неразборчивое — не имя, просто звук, — и обмякла на кровати, всей тяжестью, будто из неё вынули кости. Нога соскользнула с плеча Нины. Рука в волосах разжалась.
И вместо того чтобы оттолкнуть, Вика погладила её. Медленно, ладонью по затылку, от макушки вниз, как гладят ребёнка, когда он засыпает, или собаку, которая лежит у ног. Пальцы прошлись по волосам, распутали прядь, снова прошлись. Нина замерла под этой рукой, всё ещё лицом внизу, и не понимала, что делать, потому что это было нежнее всего, что Вика делала за двенадцать лет.
— Хорошо, — сказала Вика. Голос у неё был хриплый, чужой. — Хватит. Хватит, я сказала.
Нина подняла голову. В комнате было почти темно — свет из окна давно сместился, и теперь на кровати лежала только серая полоса. Телевизор в коридоре всё ещё говорил, кто-то смеялся, реклама сменилась на что-то другое.
Вика лежала на животе, лицом в подушку, и её спина медленно поднималась и опускалась. Одна рука осталась вытянутой в сторону Нины, на простыне, ладонью вверх, и пальцы её были расслаблены.
Нина вытерла рот тыльной стороной руки. Рука пахла Викой — и лицо пахло, и волосы, и она знала, что этот запах теперь останется с ней до утра, как бы она ни мыла руки.
— Вик, — сказала она тихо.
Вика не ответила. Спина поднималась и опускалась. Потом она повернула голову — тяжело, будто ей было лень, — и посмотрела на Нину одним глазом из-под волос, прилипших к щеке.
— Ты чего? — сказала она. — Иди сюда.
Нина не поняла. Вика похлопала ладонью по простыне рядом с собой — тем самым движением, каким хлопают по дивану, подзывая кошку, — и Нина, всё ещё на коленях, сдвинулась и легла рядом. Не вплотную. На расстоянии ладони.
Вика протянула руку и снова погладила её по голове. Один раз, коротко.
— Ты молодец, — сказала она в подушку. — Правда.
И закрыла глаза.
Нина лежала и смотрела в потолок. Сердце у неё всё ещё стучало где-то в горле, и внизу живота тянуло, и она знала, что если сейчас сдвинет ноги, то почувствует, какая она мокрая, — но не двигалась. Боялась, что скрипнет кровать, что Вика откроет глаза и скажет что-нибудь такое, от чего всё это рассыплется.
В коридоре телевизор сказал последнюю фразу и затих. Кто-то в соседней квартире включил воду.
Вика дышала ровно. Уже спала или делала вид. Её рука так и лежала на простыне между ними, ладонью вверх, и Нина смотрела на эту ладонь, на линию жизни, на коротко подстриженные ногти, и думала, что за двенадцать лет ни разу не видела эту руку такой — открытой, пустой, ничем не занятой.
Она осторожно протянула свою и коснулась пальцем Викиного запястья. Просто коснулась. Вика не отняла руку.
Нина закрыла глаза. Впервые за весь вечер ей не хотелось никуда уходить.
Она лежала так, наверное, минуту. Или пять. Считать было нечем — в комнате не осталось ничего, что шло бы вперёд, кроме Викиного дыхания, и Нина подстроилась под него, не решаясь сбить.
Потом Вика пошевелилась. Не резко — просто переложила руку с простыни себе под щёку, и запястье ушло из-под Никиного пальца. Нина убрала свою руку. Положила на живот, поверх футболки, и смотрела, как поднимается и опускается её собственная грудь, будто проверяла, что всё ещё работает.
Тянуло внизу. Не так, как тянет от желания, — глубже, тяжелее, будто там что-то распухло и просило нажатия. Нина сдвинула колени под юбкой — платье было Викино, чёрное, оно давно задралось выше, чем следовало, — и от этого движения по бедру прошла короткая дрожь, и она застыла, чтобы не повторилось.
— Ты чего замерла, — сказала Вика в подушку. Глаз не открыла.
— Ничего.
— У тебя ноги как у статуи. — Вика повернула голову, посмотрела на неё в полутьме, и в этом взгляде не было ни насмешки, ни того острого любопытства, которое Нина привыкла ловить на себе. Просто взгляд. — Расслабься уже. Никто тебя не съел.
Нина попробовала расслабиться. Опустила плечи, вытянула ноги — ступни упёрлись в прохладную простыню там, где её не накрыло Викиным телом. Пахло по-прежнему: ими обеими, тем самым запахом, и ещё чем-то — Викиным кремом, тёплой тканью, пылью на плафоне, которую никто никогда не вытирал.
— Дай воды, — сказала Вика. — Там, на тумбочке, в бутылке.
Нина села. Голова закружилась — резко, до тёмных пятен по краям, — и она оперлась ладонью о кровать, переждала. Потом потянулась через Вику, взяла пластиковую бутылку, открутила крышку. Вода была тёплая, выдохшаяся, с привкусом пластика, но горло у неё пересохло так, что она сделала три глотка подряд, прежде чем вспомнила, что бутылку просили не ей.
— Ох, — сказала Вика, приподнявшись на локте. — Я тебе дала, а ты всю выпила. — Но сказала это без злости, скорее с ленивым удивлением, и взяла бутылку из её руки, и напилась сама, запрокинув голову, и по горлу у неё ходил кадык, и капля скатилась с уголка рта на подбородок.
Нина смотрела на эту каплю и не вытирала.
— Ладно, — сказала Вика, отставив бутылку. — Ты как?
Вопрос был странный. Не «иди домой», не «постели себе на диване», а «ты как» — будто её действительно спрашивали. Нина открыла рот и поняла, что не знает, что отвечать, потому что правда была слишком большой и слишком запутанной, чтобы влезть в одно слово.
— Нормально, — сказала она.
Вика хмыкнула.
— «Нормально», — повторила она, будто пробуя слово на вкус. — Ты всегда говоришь «нормально». Тебя спросишь, как день прошёл, — нормально. Как смена, — нормально. Как тебе, когда я тебя лицом в подушку… — она не договорила, махнула рукой. — Нормально.
— А что я должна говорить? — Нина услышала свой голос и удивилась, потому что в нём не было извинения. Просто вопрос.
Вика посмотрела на неё. Долго. Потом села — совсем, свесив ноги с кровати, — и потянулась за халатом, который висел на спинке стула. Натянула его на голое тело, запахнула, завязала пояс одним движением.
— Не знаю, — сказала она. — Что-нибудь другое.
Она встала, и пол под ней скрипнул в одном месте, в том самом, где всегда. Прошла к двери, и Нина смотрела на её спину в шёлке, на то, как халат липнет к лопаткам, и на её пятки, которые она недавно мяла, — розовые, тёплые, живые.
В дверях Вика остановилась.
— Ты не уходи сегодня, — сказала она, не оборачиваясь. — Поздно уже. И у тебя смена утром, я знаю. — Она помолчала. — Просто останься.
И вышла. Дверь оставила приоткрытой — полоска света из коридора легла на пол, длинная и тонкая, как разлинейка.
Нина сидела на кровати одна. Платье на ней было мятое, чужое, и она вдруг подумала, что утром придётся идти домой в нём же, через весь город, в том же самом, в чём пришла, и что кто-нибудь в автобусе посмотрит и поймёт всё сразу. Она одёрнула подол, хотя никто её не видел.
На тумбочке лежал Викин телефон, экраном вниз. Нина смотрела на него и думала про Диму — про то, что он, может быть, пишет сейчас, и Вика ответит ему из кухни, стоя у раковины, одной рукой, и, может быть, напишет что-нибудь про неё. Что-нибудь короткое. «Она у меня». Или «спит уже». И это будет правдой, и от этой правды у Нины внутри становилось тесно.
Она встала и пошла в кухню.
Вика стояла у окна, спиной, с чашкой в руках — чай, наверное, или просто горячая вода, — и не обернулась, но сказала:
— Я знала, что ты придёшь.
— Я пить хотела.
— Ну да, — Вика усмехнулась в чашку. — Пить она хотела.
Нина налила себе воды из-под крана, в ту самую кружку, что мыла утром, — она узнала её по сколу на краю. Вода была холодная, отдавала железом, и пить её было хорошо. Она стояла у раковины, а Вика у окна, и между ними было два шага и вся кухня, и молчание было не тяжёлое, а какое-то усталое, как в конце длинного дня, когда уже не нужно ничего говорить.
За окном прошла машина, свет фар прошёлся по потолку и ушёл.
— Вик, — сказала Нина.
— М.
— А в выходные… — Она не знала, как спросить. — Дима будет?
Вика обернулась. В полутьме её лицо было мягче, чем днём, без всей этой отточенности, и глаза казались темнее.
— Будет, — сказала она. — Он уже спрашивал. — Она отпила из чашки. — Ты же не против?
Нина смотрела на скол на своей кружке. Против она, конечно, была. Или не была. Она уже не понимала разницы между этими двумя словами, потому что и то и другое всё равно заканчивалось одинаково — тем, что она соглашалась.
— Не против, — сказала она.
Вика кивнула, будто и не сомневалась, и снова отвернулась к окну.
— Постели себе на диване, — сказала она. — Простыня в шкафу, вторая полка. И футболку возьми. — Она помолчала. — Синюю.
Нина пошла в комнату, нашла шкаф, вторую полку, простыню, пахнущую стиральным порошком и чем-то ещё, тёплым. Синяя футболка висела на плечиках, рядом с другими, и она сняла её, и приложила к лицу, и постояла так секунду дольше, чем нужно.
Когда она вернулась в кухню, чтобы поставить кружку, Вика уже ушла в спальню. Дверь была закрыта. Из-под неё тянулась всё та же полоска света, и через минуту щёлкнул выключатель, и полоска погасла.
Нина осталась в темноте, с кружкой в руке, и слушала, как в спальне скрипнула кровать — один раз, коротко, — и как всё стихло.


