Забавная
Хорошая подруга · Chapter 5 of 9

Забавная

Нина сидит на диване, глядя на экран, но не видя его, и наконец поворачивается к Вике. — Что он имел в виду, когда сказал, что я забавная? — спрашивает она, и Вика, не отрываясь от сериала, пожимает плечами. — То, что ты делаешь всё, что тебе говорят, и при этом краснеешь, — говорит Вика. — Это забавно. Она переводит взгляд на Нину и улыбается той самой острой улыбкой. — Но если хочешь, я могу показать ему, какая ты на самом деле. Она тянется к телефону и открывает чат с Димой, и Нина видит, как её пальцы печатают: «Она спрашивает, что ты имел в виду». Нина хватает её за руку, но Вика уже нажала «отправить».

Нина смотрела в экран. Там кто-то бежал по коридору больницы, кричал женский голос, играла музыка — всё это проплывало мимо, как реклама в супермаркете: картинки есть, смысла нет. Вика рядом смеялась над шуткой, которую Нина не слышала. Бокал в её руках нагрелся, вино стало тёплым и приторным, и она поставила его на пол, между ног, чтобы не держать.

«Забавная». Слово сидело в голове занозой. Дима сказал его не ей — Вике, про неё, как говорят о кошке, которая залезла на стол. Или о ребёнке, который выучил взрослое слово и повторяет его не в том месте.

Нина подтянула колени к груди, обхватила их руками. Плед Вика так и не принесла — в гостиной было тепло, но Нина всё равно мёрзла, тонкая ткань платья липла к спине, и она чувствовала каждый шов, каждую складку, как будто платье было чужим не только по размеру.

— Вик.

Вика не обернулась. Только бровь поднялась — мол, слушаю, но не отвлекай.

— Вика. — Нина откашлялась. Голос вышел тихим, как всегда, когда она хотела сказать что-то важное и боялась, что это важное окажется глупым. — Что он имел в виду? Ну, когда сказал, что я забавная?

Вика пожала плечами — одним плечом, небрежно, не отрываясь от экрана. На экране врач в халате что-то доказывал медсестре, и Вика смотрела именно туда, а не на Нину.

— То, что ты делаешь всё, что тебе говорят, и при этом краснеешь. — Она произнесла это ровно, как читают состав на упаковке. — Это забавно.

Нина открыла рот. Закрыла. Пальцы на коленях сжались сами, ногти впились в ткань платья, и она почувствовала, как под ними натянулась нитка.

— Я не… — начала она и запнулась. — Я не всегда краснею.

Вика наконец повернула голову. Медленно, как поворачивают лист с ответом, который уже знают наизусть. И улыбнулась — той самой улыбкой, острой, как лезвие, которое достают из ящика и держат на виду, чтобы все видели, что оно там есть.

— Всегда, Нин. Ты сейчас краснеешь. — Она кивнула на её лицо. — Вон, уже.

Нина подняла руку к щеке. Горячая. Она и не заметила, когда успела.

Вика отставила свой бокал на подлокотник, развернулась к ней вполоборота — колени в джинсах, локоть на спинке дивана, поза хозяйки, которая решает, чем займётся вечером. За окном уже стемнело, и в стекле отражалась комната: две фигуры на диване, мерцание экрана, и Нина в этом отражении казалась себе меньше, чем была.

— Но если хочешь, — сказала Вика, и голос у неё стал другим: ниже, мягче, как будто она предлагала не шутку, а что-то настоящее, — я могу показать ему, какая ты на самом деле.

Нина не сразу поняла. Слова вошли по одному, как монеты в автомат, и только когда все оказались внутри, она почувствовала, как что-то в животе сжалось.

— Показать? — переспросила она. — Что показать?

— Ну не то, что ты думаешь. — Вика усмехнулась. — Хотя и это тоже можно. — Она потянулась к телефону, лежавшему экраном вниз на журнальном столике, и Нина проследила за её рукой, как за чем-то, что падает с высоты и ещё не долетело до пола.

— Вика, подожди.

— Что? — Вика уже держала телефон, большой палец лежал на экране, и она смотрела на Нину с той же усмешкой. — Ты же сама спросила, что он имел в виду. Я просто уточню у него. Чтобы ты не гадала.

— Не надо.

— Почему? — Вика наклонила голову. — Тебе не интересно?

Нина не знала, что ответить. Интересно — не то слово. Слово было другое, и оно не помещалось в рот. Дима смотрел на неё сегодня так, как будто видел насквозь — не платье, не тело, а что-то под ним, чего она сама не хотела показывать. И теперь Вика собиралась написать ему. Спросить. Как будто Нина была забавной историей, которую можно пересказать.

— Просто… — Нина сглотнула. — Не пиши ему про меня. Пожалуйста.

Вика посмотрела на неё. Долго. Экран телевизора мигнул, и по её лицу прошла тень — белая, потом синяя, потом снова белая.

— Господи, Нин. — Она вздохнула, но телефон не опустила. — Ты как маленькая. Я же не жаловаться на тебя собираюсь. Наоборот.

— Наоборот — это как?

— А вот так. — Вика разблокировала экран. Свет от него лёг ей на пальцы, на коротко подстриженные ногти, на браслет, который она носила на правом запястье. — Я спрошу, что он имел в виду, он ответит, и ты будешь знать, а не додумывать. Разве плохо?

Нина смотрела на её большой палец. Он висел над экраном, готовый опуститься, и в голове у Нины было так тихо, что стало слышно, как в кухне капает кран — Вика с утра не закрыла до конца, и капля падала в раковину с равномерным стуком, раз в две секунды.

— А если он скажет что-то плохое? — спросила она.

— Что-то плохое? — Вика приподняла бровь. — Нин, он назвал тебя забавной. Это не «плохое». Это… — она поискала слово, — интерес. Мужчины так говорят, когда им хочется посмотреть поближе.

Нина почувствовала, как краска снова приливает к лицу. «Посмотреть поближе». Она вспомнила, как стояла сегодня в полосе уличного света, задрав платье, как Дима смотрел на неё — без спешки, без смущения, как смотрят на вещь в магазине, которую примеряют к своей жизни.

— Я не хочу, чтобы он смотрел поближе, — сказала она. И тут же поняла, что это неправда. Или правда. Или и то, и другое разом, и от этого было тошно.

Вика усмехнулась. Опустила телефон на колено, экран погас, и она накрыла его ладонью, как будто закрывала дверь.

— Ладно. — Она откинулась на спинку. — Не буду писать. Пока.

Нина выдохнула. Не заметила, что задерживала дыхание, пока не вышло — и вышло с каким-то всхлипом, который она постаралась спрятать за кашлем в кулак. Вика сделала вид, что не заметила. Или правда не заметила — она уже снова смотрела в телевизор, где врач и медсестра целовались в подсобке, и музыка играла громче, чем нужно.

Прошло минуты две. Может, три. Нина считала капли в кухне — восемь, девять, десять — и на пятнадцатой сбилась, потому что Вика заговорила, не поворачивая головы:

— Только знаешь, что мне не нравится?

— Что?

— Ты всё время извиняешься. — Вика произнесла это спокойно, без злости, как констатируют погоду. — «Не надо», «прости», «я не хочу». Как будто ты тут в гостях и боишься, что тебя попросят уйти.

Нина замерла. Пальцы на коленях разжались сами.

— Я не… — начала она и осеклась, потому что именно сейчас прозвучало бы так же, как всегда.

— Вот. — Вика улыбнулась, но не остро, а мягче, как будто поймала её на слове и ей это понравилось. — Видишь? Ты даже сейчас хочешь сказать, что ты не извиняешься. Это тоже извинение, Нин.

В комнате стало тише. Или это у Нины в ушах заложило. Экран мигнул — реклама, громкая, с музыкой и быстрыми склейками, — и Вика убавила звук, не глядя, как делают люди, у которых пульт всегда под рукой.

— Я просто не понимаю, чего ты хочешь, — сказала Нина. Голос вышел ровнее, чем она ожидала. — Ты говоришь одно, Дима говорит другое, я говорю третье, и никто никого не слышит.

Вика повернулась к ней всем телом. Колено в джинсах коснулось колена Нины, и она не отодвинулась — наоборот, подалась чуть вперёд, опершись локтем на спинку дивана, так что её лицо оказалось ближе, чем обычно, близко настолько, что Нина увидела, как у неё на верхней губе лопнула тонкая кожица — от сухости, от помады, которую она стирала за день несколько раз.

— Я хочу, — сказала Вика медленно, — чтобы ты перестала дрожать. Как мышь под веником. Ты пришла ко мне, ты сидишь у меня на диване, ты пьёшь моё вино. Хватит уже.

— Я не дрожу.

— Дрожишь.

Нина посмотрела на свои руки. Они лежали на коленях, и пальцы действительно мелко подрагивали — как будто она держала что-то тяжёлое и не могла удержать. Она сжала их в кулаки, спрятала под платье, и ткань натянулась на костяшках.

— Так лучше? — спросила Вика с усмешкой.

— Не знаю.

— Вот опять. — Вика вздохнула, но без раздражения, скорее с каким-то удовольствием, как будто каждое «не знаю» было очком в её пользу. — Ладно. Давай по-другому. Ты мне скажи, что ты сама хочешь. Не что я хочу, не что Дима хочет. Ты.

Вопрос повис в воздухе. Нина смотрела на неё и не могла собрать ответ — он расползался, как мокрая бумага. Что она хочет? Она хотела, чтобы Вика перестала улыбаться так, как будто знает больше. Хотела, чтобы Дима не смотрел на неё оценивающе. Хотела, чтобы её пальцы перестали дрожать. Хотела, чтобы этот вечер закончился и одновременно не заканчивался никогда, потому что там, за дверью, была её квартира — пустая, с неразобранной кроватью и остатками вчерашнего супа в кастрюле, и там не было никого, кто спросил бы, чего она хочет.

— Я хочу… — начала она и остановилась.

Вика ждала. Не подгоняла. Это было хуже, чем если бы подгоняла.

— Я хочу, чтобы ты не писала ему, — сказала наконец Нина. — Пока. Не сегодня.

Вика кивнула. Медленно, как будто взвешивала ответ.

— Хорошо. — Она взяла телефон с колена, положила его на журнальный столик, экраном вниз, и отодвинула на середину, подальше от обоих. — До завтра. Но завтра, Нин, — она подняла палец, — ты уже не отвертишься. Он придёт, и ты будешь с нами. И если он спросит тебя о чём-то, ты ответишь. Честно. Договорились?

Нина посмотрела на телефон. Тёмный прямоугольник на столике, между бокалом и пультом.

— Договорились, — сказала она.

Вика улыбнулась — коротко, довольно — и снова развернулась к телевизору. Взяла пульт, прибавила звук. На экране снова шла больница, врач и медсестра ссорились в ординаторской, и Вика рассмеялась над какой-то репликой, запрокинув голову.

Нина сидела рядом. Плед так и не появился. Капля в кухне всё падала — раз в две секунды, — и Нина поймала себя на том, что снова начинает считать. Один. Два. Три.

На четвёртой капле Вика потянулась за телефоном.

Не к чату — просто взяла, посмотрела на время, положила обратно. Но рука задержалась, большой палец скользнул по экрану, и Нина увидела, как загорелась строка поиска, как Вика набрала первую букву — и остановилась.

— Вика.

— Что? — Она не подняла глаз от экрана.

— Ты же сказала.

— Я сказала, что не буду писать ему сегодня. — Вика наконец посмотрела на неё. В глазах у неё было что-то, чего Нина не могла прочитать — не насмешка, не злость, а что-то ровное и тёплое, как свет из-под двери. — А спросить, что он имел в виду, — это не «писать». Это уточнение. Ты же сама хотела знать.

Нина открыла рот.

— Я не…

— Ты хотела, — сказала Вика мягко. — Я видела, как ты хотела. Ты просто боишься, что он скажет что-то, что тебе не понравится. Но, Нин, — она наклонилась к ней, и голос стал совсем тихим, почти шёпотом, — если он скажет что-то, что тебе не понравится, ты же всё равно узнаешь. А незнание — это хуже. Незнание — это когда ты сидишь и додумываешь, и додумываешь не в свою пользу. Я тебя знаю.

Нина молчала. Телефон в руках Вики светился, и на экране была открыта переписка — Нина видела синие пузыри сообщений, серые ответы, имя вверху, которое она не разобрала, но знала.

Вика посмотрела на неё ещё секунду. Потом улыбнулась — остро, коротко — и опустила большой палец на экран.

Нина рванулась вперёд и схватила её за запястье.

Пальцы сомкнулись на браслете, на горячей коже, и Вика замерла. Не оттолкнула. Посмотрела на её руку, потом на её лицо, и в комнате стало так тихо, что капля в кухне показалась ударом.

— Отпусти, — сказала Вика. Не приказала. Просто сказала.

Нина не отпустила.

— Пожалуйста, — сказала она. И услышала, как это прозвучало — как всегда, как мышь под веником, как извинение, которое она даже не собиралась произносить.

Вика смотрела на неё. Большой палец лежал на экране, и Нина видела, как под её пальцами появилась первая буква — «О», — и экран мигнул, как будто сообщение уже ушло.

Вика не двигала рукой. Не вырывалась, не тянула запястье назад — просто держала его в воздухе, как держат пойманную птицу, дожидаясь, пока она сама перестанет биться. Под пальцами Нины билась жилка, ровная и частая, и Нина вдруг поняла, что это её собственная кровь стучит так громко, а не Викина.

— Ты сейчас мне руку оторвёшь, — сказала Вика. Спокойно. Почти ласково. — Нин. Посмотри на меня.

Нина посмотрела. Вблизи у Вики были ресницы, слипшиеся от туши в уголках, и тень от лампы лежала на скуле неровным треугольником. Она не сердилась. Вот что было хуже всего — она не сердилась, она изучала, как изучают любопытный экземпляр под стеклом.

— Я не хочу, чтобы ты ему писала, — сказала Нина. Слова выходили медленно, по одному, и каждое царапало горло. — Не потому что мне не интересно. А потому что… — Она сглотнула. — Потому что тогда это будет по-настоящему. А пока это только у меня в голове, я могу сделать вид, что этого не было.

Вика опустила телефон на колено. Медленно, не отводя глаз от её лица, и экран погас сам собой, и в комнате стало темнее на один прямоугольник света.

— А зачем тебе делать вид? — спросила она.

Нина не ответила. Ответ был где-то в горле, комом, и она его не выталкивала. За окном проехала машина, фары скользнули по потолку и ушли, и на секунду стало видно пыль, висящую в воздухе над диваном, — мелкую, неподвижную, как будто время в комнате встало и ждало вместе с ней.

Её собственные руки предали её первыми. Пальцы на запястье Вики разжались по одному, как будто отпускали не её, а себя, и Нина отодвинула ладонь на своё колено и накрыла её другой, сверху, чтобы спрятать дрожь. Под ногтями остался след от браслета — тонкая полоска на подушечке, почти невидимая, но она её чувствовала, как чувствуют занозу.

— Ты правда думаешь, что я могу ему понравиться? — спросила она, и сама не узнала свой голос — тихий, но не извиняющийся. Просто тихий.

Вика откинулась на спинку, и на лице у неё что-то дрогнуло — на долю секунды, быстрее, чем Нина успела разобрать. Потом вернулось прежнее, ровное.

— Я думаю, — сказала она, — что ты сама себе не веришь. И это, Нин, самое скучное, что в тебе есть.

Она снова взяла телефон. На этот раз не спеша, без вызова — просто взяла, как берут вещь, которая всё равно лежит под рукой. Большой палец скользнул по экрану, и он загорелся, и в синем свете Нина увидела вверху знакомое имя и под ним — пустую строку, готовую принять буквы.

— Вика, — сказала Нина.

— Я не пишу, — сказала Вика, не поднимая глаз. — Я смотрю. Разве нельзя посмотреть?

Капля в кухне упала. Потом ещё одна. Нина считала их и не могла остановиться, и в этом счёте было что-то, за что можно было держаться, пока всё остальное уходило из-под ног.

— Знаешь, что он мне сказал, когда ты вышла? — Вика наконец подняла на неё глаза. — Он сказал: «Она у тебя как котёнок, которого подобрали на улице. Смотришь — и не понимаешь, то ли покормить, то ли выбросить обратно».

Нина почувствовала, как лицо у неё вспыхнуло — но не от стыда, как обычно, а от чего-то другого, что жгло изнутри и не находило выхода. Она сжала кулаки под платьем, и костяшки упёрлись в собственные бёдра, и это было почти приятно.

— Я не котёнок, — сказала она.

Вика улыбнулась. Медленно, широко, той улыбкой, от которой в комнате становилось тесно.

— Вот это уже интереснее, — сказала она и опустила большой палец на экран.

Экран вспыхнул белым — сообщение ушло, — и Нина увидела, как оно ушло: синий пузырь с галочкой, прилипший к правому краю, и под ним пустота, готовая принять ответ. Вика положила телефон на колено экраном вверх и не стала прятать. Наоборот, чуть повернула его к Нине, как поворачивают блюдо, которое предлагают попробовать.

— Написала, — сказала она. — «Диман, а что ты имел в виду, когда сказал, что она забавная?» Вот, можешь прочитать. Ничего страшного, видишь?

Нина видела. Буквы стояли ровно, обыкновенно, и от этой обыкновенности ей стало хуже, чем если бы там было что-то ужасное. Она смотрела на пузырь и ждала, и в кухне капало, и на третьей капле экран мигнул.

«Три точки» — Дима печатал. Долго, дольше, чем нужно, чтобы набрать «привет». Нина поймала себя на том, что считает секунды, и поймала себя на том, что хочет пересесть, встать, уйти на кухню и пить воду из-под крана, пока всё это не кончится само.

Потом точки исчезли и появился ответ. Вика прочитала его первой — глазами повела слева направо, — и уголок её рта пополз вверх раньше, чем она заговорила.

— Ну вот, — сказала она. — Он пишет: «Да я не про неё, я про то, как она всё буквально понимает. Скажи ей что-нибудь с намёком — она сделает вид, что не поняла, а скажи прямо — сделает. Это умиляет. Таких сейчас нет».

Нина сидела очень тихо. Слово «умиляет» легло куда-то в живот и лежало там, тёплое и чужое.

— Видишь? — Вика пожала плечом. — Я же говорила. Ничего плохого.

— Он написал «таких сейчас нет», — сказала Нина. — Это… это комплимент?

— Это он так говорит, что ты дурочка, но милая. — Вика произнесла это без злобы, почти нежно, как объясняют ребёнку, что кошка не умеет разговаривать. — Мужчины не умеют хвалить иначе. Расслабься.

Экран мигнул снова. Вика глянула вниз, и на этот раз усмехнулась вслух — коротко, носом.

— А вот это уже к тебе. — Она развернула телефон к Нине, и Нина прочитала: «А можно её писечку посмотреть? Раз уж она такая покладистая».

Кровь бросилась ей в лицо так быстро, что заложило уши. Она отшатнулась от экрана, как от горячего, и вжалась в спинку дивана, и плед, которого не было, ей вдруг понадобился отчаянно — хоть что-нибудь между ней и этими двумя строчками.

— Он… — начала она и не смогла. — Вика. Он просит фото.

— Ну да. — Вика не отводила от неё глаз. — Просит.

— Я не буду.

— Почему?

— Потому что это… — Нина поискала слово и не нашла того, что было нужно, и от этого разозлилась на себя сильнее, чем на него. — Потому что это моё. Это не для телефона. Это не…

— Нин. — Вика положила телефон экраном вниз, и в комнате стало на один свет меньше. — Он же не требует. Он спрашивает. И спрашивает смешно — «раз уж она такая покладистая». Он шутит.

— Шутит? — Нина услышала свой голос и не узнала его — он вышел выше обычного, почти звонким. — Он шутит, а я должна… что? Прислать ему свою писю, чтобы ему было весело?

Вика посмотрела на неё долго. Потом откинулась на спинку и расхохоталась — по-настоящему, не наигранно, запрокинув голову так, что волосы качнулись по плечам.

— Господи, Нин. — Она вытерла под глазом, где тушь грозила поплыть. — Вот это. Вот именно это он и имел в виду. Ты понимаешь всё так буквально, что это… — Она покачала головой, всё ещё улыбаясь. — Это правда умиляет. Я начинаю его понимать.

Нина не знала, куда деть руки. Она сунула их под бёдра, села на них, как в детстве на качелях, и почувствовала, как ткань платья натянулась на коленях.

— Я не понимаю, что смешного, — сказала она.

— А вот это и смешно. — Вика наклонилась к ней, и в голосе появилась та мягкость, от которой у Нины всегда сводило под ложечкой. — Смотри. Он не просит у тебя фото в альбом на память. Он проверяет, правда ли ты такая. Правда ли ты сделаешь то, о чём тебя просят, даже если просят по-дурацки, даже если это шутка. И знаешь что? — Она помолчала ровно столько, чтобы Нина успела испугаться. — Ты ведь сделаешь. Ты уже сидишь и думаешь, как бы отказаться так, чтобы никого не обидеть. А это значит — не откажешься.

Нина хотела сказать «нет». Слово было у неё во рту, готовое, короткое, и оно не вышло. Потому что Вика была права. Она уже думала, как отказаться помягче, и от этого знания стало так стыдно, что захотелось зажмуриться.

— Я не хочу, чтобы он видел, — сказала она наконец. — Не так. Не с телефона. Это как… как в магазине, когда камера смотрит, а ты не знаешь, кто за ней сидит.

— А кто за ней сидит? — Вика приподняла бровь. — Дима. Ты его сегодня видела. Он тебе, между прочим, понравился. Я заметила, как ты на него смотрела, когда он вошёл.

— Я не смотрела.

— Смотрела. — Вика улыбнулась. — И это нормально. Он красивый, он умный, он мой. — Она произнесла «мой» ровно, без нажима, и всё равно это прозвучало как предупреждение. — Но сегодня он спрашивает про тебя. И, Нин, — она подалась ещё ближе, — если ты пришлёшь, он будет думать о тебе весь вечер. Не обо мне. О тебе. Понимаешь, что это значит?

Нина понимала. И от того, что понимала, ей становилось страшнее, чем от самого фото.

— А тебе не обидно? — спросила она тихо. — Что он будет думать обо мне?

Вика откинулась назад. Что-то мелькнуло у неё в лице — быстро, как рыба под водой, — и пропало.

— Мне не обидно, — сказала она. — Мне приятно, что он хочет то, что принадлежит мне. Это разное.

Она взяла телефон, разблокировала его и снова повернула к Нине. Переписка висела на экране, и последняя строчка — «А можно её писечку посмотреть?» — стояла там, как будто её написали крупным шрифтом специально.

— Ну? — спросила Вика. — Я отвечу ему, что ты подумаешь? Или что ты не такая, как он решил?

Нина смотрела на свои колени. Платье было чужое, и колени были её, и между ними, под тонкой тканью, было то самое место, о котором шла речь, — тёплое, сжавшееся, живое. Она вдруг остро, до тошноты, почувствовала его — как оно прижимается к трусикам, как трусики прижимаются к платью, как всё это вместе сидит на диване Вики и ждёт, что скажет Вика.

— Я не знаю, как это делают, — сказала она. — Фото. Я никогда не… не снимала себя. Там.

Вика улыбнулась — медленно, довольно, как будто Нина только что сама, своими руками, открыла ей дверь.

— Это просто, — сказала она. — Дай сюда телефон.

Нина не сразу поняла, что речь о её телефоне. Он лежал в сумке у двери, старый, с потёртым чехлом, и она встала за ним, как встают по приказу, и прошла через комнату, чувствуя спиной, как Вика смотрит ей вслед. В сумке пахло монетами и мылом — её смена, её касса, её жизнь, — и телефон был холодный, как будто пролежал там неделю.

Когда она вернулась, Вика похлопала по дивану рядом с собой.

— Садись. И не трясись так, я же не на эшафот тебя веду.

Нина села. Вика взяла её телефон, повертела в руках, нашла камеру и включила фронтальную. На экране появилось их отражение — две женщины на диване, одна с длинными тёмными волосами и острой улыбкой, другая с растрёпанным хвостом и красными пятнами на щеках, — и Нина впервые за вечер увидела себя со стороны и поняла, почему Дима назвал её котёнком.

— Так, — сказала Вика. — Свет тут плохой, но сойдёт. Подними платье.

— Сейчас? Прямо сейчас?

— А когда? — Вика посмотрела на неё. — Нин. Мы не в кино. Либо ты делаешь, либо мы закрываем тему и я пишу ему, что ты передумала. Только тогда, — она помолчала, — он решит, что ты не покладистая, а трусиха. А это, поверь, хуже.

Нина взялась за подол. Ткань была тонкая, прохладная, и она потянула её вверх — медленно, как тянут пластырь, — пока не открылись колени, потом бёдра, потом край серых трусиков, простых, хлопковых, единственных, которые у неё были.

— Вот и всё, — сказала Вика, и голос у неё стал деловым, почти ласковым. — Ничего страшного не случилось, видишь? Теперь трусики. Сними.

Нина приподняла бёдра, стянула трусики вниз по ногам, и они повисли у неё на одной щиколотке, как тряпка. Она не стала их снимать до конца — не хватило духу, — и Вика не стала настаивать. Просто навела камеру.

На экране было видно её — между ног, в тени, светлую и влажную, и Нина отвела глаза, но всё равно видела, как отражается в тёмном стекле телевизора.

— Раздвинь ноги, — сказала Вика. — Чуть-чуть. Вот так. И не сжимайся, а то ничего не видно.

Нина развела колени на пару сантиметров. Этого было мало, она знала, что мало, и развела ещё, и почувствовала, как прохладный воздух коснулся того места, где было горячо и мокро, и как оно сжалось от этого само, без её разрешения.

Щёлк. Вика сделала снимок. Потом ещё один, под другим углом, наклонив телефон ниже.

— Не дыши так, — сказала она. — Ты мне весь кадр смазываешь.

— Я не могу не дышать.

— Можешь. Ты просто не пробовала. — Вика усмехнулась и сделала третий снимок. — Всё. Достаточно. Можешь одеться.

Нина натянула трусики обратно — они были прохладные и немного влажные с одной стороны, — и опустила платье, и села ровно, сложив руки на коленях, как примерная ученица. Сердце колотилось где-то в горле.

Вика смотрела в телефон, листая снимки. Большим пальцем она перелистывала медленно, оценивающе, и Нина ждала приговора, как ждут очереди в кассу — своей, но всё равно чужой.

— Этот, — сказала Вика наконец. — Тут видно, что ты красная. Ему понравится.

Она прикрепила фото к переписке, набрала что-то короткое — Нина не успела прочитать, только увидела, как мелькнули буквы, — и подняла палец над кнопкой отправки.

— Смотри, — сказала она. — Я отправляю. И после этого пути назад не будет, Нин. Он увидит тебя. Не платье, не лицо — тебя. Поняла?

Нина смотрела на её палец. В кухне капало. Один. Два. Три.

— Отправляй, — сказала она. И сама удивилась, как твёрдо это вышло.

Вика опустила палец. Фото ушло — Нина увидела, как оно уменьшилось и прилипло к правому краю, маленький квадратик, в котором ничего не разобрать, но она знала, что там.

— Вот и умница, — сказала Вика и потрепала её по колену, как треплют по голове собаку, которая принесла палку. — А теперь ждём.

Ждать пришлось недолго. Телефон завибрировал через полминуты, и Вика прочитала вслух, не дожидаясь, пока Нина спросит:

— «Ого. А она и правда покладистая. Передай ей, что я оценил».

Нина сидела очень прямо. Где-то под рёбрами было горячо и пусто одновременно, как бывает, когда долго не ешь, и от этого горячего ей хотелось и плакать, и смеяться, и чтобы Вика ещё раз потрепала её по колену.

— «Оценил», — повторила она. — Это хорошо?

Вика посмотрела на неё и улыбнулась — на этот раз без лезвия, просто улыбнулась.

— Это, Нин, — сказала она, — только начало. — И повернула телефон экраном к ней, где под её фото уже набиралось новое сообщение. — Он спрашивает, что ты ещё сделаешь, если попросить по-хорошему.

Нина прочитала медленно, дважды, шевеля губами, как читают вслух на проверке. «А что она ещё сделает, если попросить по-хорошему». Вопрос стоял в конце строчки без вопросительного знака, и от этого казался не вопросом, а протянутой ладонью.

— Что я ещё сделаю, — сказала она. — Он что, думает, я… что я как в магазине? Что если попросить вежливо, я пробью?

Вика фыркнула — коротко, в нос, и это было хуже смеха.

— А разве нет? — Она забрала телефон, набрала что-то быстро, не глядя на экран, как набирают люди, которые делают это каждый день. — Вот. Я написала: «Спроси у неё сам. Она в комнате, ей скучно».

— Ты что… — Нина подалась вперёд. — Ты зачем? Я не хочу с ним переписываться. Я не умею.

— А ты не переписывайся. Ты отвечай. Это разные вещи. — Вика сунула ей телефон в руки. Свой, не её. Тёплый от её ладони, с треснувшим в углу стеклом, которое Нина раньше не замечала. — Одно слово. Два. Он не кусается.

Телефон завибрировал почти сразу. Нина вздрогнула и чуть не выронила его, и Вика перехватила её запястье — не резко, спокойно, как ловят падающую чашку.

— Читай.

На экране было: «Нин, привет. Вика говорит, ты не против поболтать. Слушай, я весь вечер ржу. Скажи честно — если я тебе напишу „прыгни“, ты прыгнешь?»

Нина смотрела на строчку и чувствовала, как где-то в горле собирается что-то горячее и колючее. Не обида. Обида была бы проще. Это было то самое, что бывает, когда над тобой смеются, а ты стоишь и улыбаешься, потому что если не улыбнёшься — заметят, что тебе больно.

— Он шутит, — сказала она вслух, и сама услышала, как жалко это прозвучало.

— Шутит, — согласилась Вика. — Так пошути в ответ. Или скажи правду. Тебе же проще правду, ты у нас честная.

Нина набрала, стирая и заново, три раза.

«Смотря какая высота».

Она отдала телефон Вике, не глядя, как отдают зачётку, и уставилась на телевизор, где шёл какой-то сериал без звука, и люди в нём открывали рты и махали руками, и было непонятно, о чём они.

Вика прочитала и хмыкнула.

— Ну вот, — сказала она. — Уже лучше. Уже не котёнок.

Ответ пришёл через полминуты, и Вика, как в прошлый раз, прочитала вслух, растягивая слова, будто смакуя:

— «Ха. Ладно, с высотой разберёмся. А если я попрошу по-хорошему — по-настоящему по-хорошему, с „пожалуйста“ и всё такое — что ты сделаешь? Мне правда интересно. Я таких, как ты, не встречал. Ты как будто ждёшь, что тебе скажут, что делать, и потом делаешь. Это… — Вика помолчала, — …это, знаешь, редкость. Скажи что-нибудь. Что угодно. Я не прикалываюсь».

— Он не прикалывается, — повторила Нина.

— Он не прикалывается, — сказала Вика. — Я же говорила.

Нина взяла телефон. Пальцы были холодные, и на экране оставались влажные пятна, и она вытерла их о платье, о чужое платье, и подумала: ну вот, теперь и оно моё, потому что я его уже трогала, и от этой мысли ей стало почему-то спокойнее.

Она написала: «Я не знаю. Правда не знаю. Мне всегда говорят, что делать, и я делаю. Наверное, это плохо».

И, не дожидаясь, пока Вика прочитает, добавила: «Но если вы с Викой попросите по-хорошему, я, наверное, сделаю. Я не умею отказывать. Это не потому, что я хорошая. Это потому, что я боюсь».

Она отдала телефон и отвернулась к окну. За окном был двор, фонарь, чья-то машина под снегом, и всё это было так обыкновенно, что хотелось плакать.

Вика читала долго. Нина слышала, как она дышит — ровно, через нос, — и как где-то на кухне снова капает вода в раковину.

— «Спасибо, что честно, — прочитала Вика наконец, и голос у неё был странный, без усмешки. — Это редкость, правда. Большинство людей врут, что они смелые. А ты не врёшь. Это… — она запнулась на секунду, — …это мне нравится. Не то, что ты боишься. А то, что ты не притворяешься, что не боишься».

Нина не поворачивалась.

— Он ещё что-то написал, — сказала Вика. — Ниже. Хочешь, прочитаю, хочешь — сама.

— Читай.

— «Слушай, раз уж мы честно. Я весь вечер думаю про то фото. Не в том смысле, что я извращенец какой-то. Просто там видно, что тебе стыдно, и ты всё равно сделала. И я не могу перестать об этом думать. Можно я попрошу по-хорошему? Пожалуйста. Пришли мне ещё одно. Не „писю“, если тебе это слово противно. Просто себя. Как ты сама хочешь. И если не хочешь — скажи нет, я не обижусь, честно».

Вика опустила телефон на колено и посмотрела на Нину.

— Ну, — сказала она. — Вот и дошли до сути.

Нина сидела, сложив руки, и смотрела на свои колени, где платье уже легло обратно, и под ним было всё как прежде — тепло, влажно, и это тепло теперь как будто ждало ответа вместе с ней.

— Он написал «пожалуйста», — сказала она.

— Написал.

— И «не обижусь».

— Тоже написал.

Нина подняла глаза. Вика смотрела на неё внимательно, без улыбки, и в её лице было что-то, чего Нина не видела раньше, — не превосходство, не насмешка, а что-то острое и голодное, как будто она тоже ждала, что скажет Нина, и от этого ответа что-то решалось и для неё.

— А ты как думаешь? — спросила Нина. — Мне прислать?

Вика помолчала. Потом сказала медленно, будто взвешивая каждое слово:

— Я думаю, тебе впервые в жизни кто-то написал «пожалуйста». И я думаю, что ты сейчас сидишь и не знаешь, что с этим делать, потому что тебе никто никогда не давал выбора. — Она наклонила голову. — Так что решай сама. Правда сама. Не для меня. Не для него. Для себя.

Нина взяла телефон. Он был тёплый, и на экране всё ещё висело его сообщение — длинное, неуклюжее, с «пожалуйста» в середине, — и она перечитала его ещё раз, и ещё раз, и на третий раз ей показалось, что она слышит его голос: спокойный, с иронией, но без злобы.

Она встала. Ноги были ватные, и она оперлась на подлокотник.

— Я пойду в ванную, — сказала она. — Там свет лучше.

Вика не сказала ни слова. Только кивнула — медленно, как кивают, когда отпускают.

В ванной было холодно и пахло Викиными духами и хлоркой. Нина закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и постояла так с минуту, глядя на себя в зеркало: растрёпанный хвост, красные пятна, чужое платье, и в глазах — то самое, чего она боялась больше всего. Не страх. Голод.

Она подняла подол. На этот раз сама, без чужой руки, и от этого всё было иначе — медленнее, страшнее и почему-то честнее. Трусики она сняла до конца и повесила на крючок, и они висели там, серые, простые, и она смотрела на них, как на что-то, что осталось от прежней Нины.

Телефон в руке дрожал. Она включила камеру, и в маленьком окошке появилось её отражение — не всё, только то, что она решилась показать, — и она долго не могла нажать, потому что палец не слушался.

Потом нажала.

Щёлк.

На экране застыло то, чего она никогда не видела: она сама, между ног, светлая, влажная, раскрытая, и в этом не было ничего стыдного, как ей вдруг показалось, — только живое и тёплое, как ладонь.

Она отправила, не давая себе передумать, и вышла из ванной, и в коридоре её встретила тишина.

Вика сидела на диване, где её оставили, и смотрела на телефон, и когда Нина вошла, подняла глаза.

— Отправила, — сказала Нина. Не спросила. Просто сказала.

— Вижу, — сказала Вика.

Телефон в её руке мигнул, и она прочитала, и уголок её рта дрогнул — вверх, потом вниз, потом снова вверх, как будто она не могла решить, что чувствует.

— Он пишет: «Спасибо. Правда спасибо. Я не ожидал, что ты правда… — Вика замолчала, — …что ты правда пришлёшь. Я думал, ты скажешь нет. И знаешь, я бы не обиделся. Но ты прислала. И теперь я не знаю, что делать со своим вечером, потому что я буду думать только об этом».

Нина села на край дивана. Не рядом с Викой, а чуть в стороне, и это «чуть» было важно, потому что впервые за весь вечер она села туда, куда хотела сама.

— И что теперь? — спросила она.

Вика положила телефон экраном вниз и посмотрела на неё долго, и в её глазах было что-то новое — не превосходство, не насмешка, а что-то острое, как будто она только что увидела Нину впервые.

— Теперь, — сказала она медленно, — ты, кажется, поняла, что тебе можно не только соглашаться. — Она помолчала. — И, честно говоря, Нин, я не знаю, нравится мне это или нет.

В кухне капало. Один. Два. Три.

Нина смотрела на свои руки, лежащие на коленях, и впервые за весь вечер они не дрожали.

Comments

Be the first to share your thoughts on this chapter.