Вика позвонила в дверь ровно в три, хотя сама же сказала «заходи, у меня открыто», и Нина, которая уже десять минут стояла в подъезде и дышала на застывшие пальцы, не сразу поняла, зачем та звонит — будто проверяла, что Нина всё ещё здесь, всё ещё послушная, всё ещё пришла на чай, как будто чай был чем-то, что можно налить в чашку и выпить.
В квартире пахло не так, как вчера. Вчера пахло вином и духами, а сегодня — холодным кофе и остывшим жиром, и ещё чем-то чистым, лимонным, чем Вика протирала стол. Нина разулась в прихожей, поставила туфли ровно, носками к стене, и прошла на кухню, где Вика сидела уже за столом, в домашнем, но таком, что домашним это назвать получалось только формально — шёлковая блузка, расстёгнутая на две пуговицы, и волосы собраны так, что ни одна прядь не выбивалась.
— Садись, — сказала Вика и кивнула на стул напротив. — Ты чего в подъезде стояла? Я в глазок видела.
— Я не стояла, — сказала Нина и села, и поверхность стола под локтями оказалась гладкой, прохладной и в одном месте липкой, и она не стала класть туда руки, а положила их на колени.
Вика налила ей чаю из большого фарфорового чайника, и чай был тёмный, почти чёрный, и от него шёл пар, который быстро исчезал в прохладном воздухе кухни. Нина обхватила чашку обеими руками, потому что руки всё ещё не согрелись, и стала смотреть, как пар оседает на её ладонях.
— Ну, рассказывай, — сказала Вика, откидываясь на спинку стула. — Как дошла вчера?
— Нормально. Дождь был.
— Дождь был, — повторила Вика, будто это была шутка, и улыбнулась своей острой улыбкой. — А вино?
— Дома стоит. Я не открывала.
— Зря. Хорошее вино. — Вика взяла свою чашку, отпила, поморщилась, потому что чай был слишком горячий, и поставила обратно. — Я, кстати, новую кофточку купила. Видела? Нет, ты не видела, я её сниму. — Она потянула за край блузки, показывая, как ткань струится по плечу. — Ну как?
Нина посмотрела. Блузка была красивая, и Вика в ней была красивая, и Нина сказала то, что всегда говорила, потому что это было правдой, и потому что это было легче всего сказать:
— Тебе очень идёт. Тебе всё идёт, ты же знаешь.
— Ну а как же, — сказала Вика, и это прозвучало не как благодарность, а как подтверждение факта, который не нуждался в проверке. — Я вчера в ней была, когда тебя провожала. Ты заметила?
Нина не заметила. Вчера она не заметила почти ничего, кроме своих пяток и дождя. Но она кивнула, и Вика удовлетворённо откинулась обратно, и разговор пошёл дальше, ровный, как вода из крана, — про какую-то девушку с их работы, которая купила пальто не своего размера, про распродажу, на которую Вика собиралась в субботу, про то, что в этом сезоне опять всё серое и скучное и только Вика знает, как носить серое, чтобы оно не выглядело скучным.
Нина слушала. Она всегда слушала. Она держала чашку и кивала в нужных местах, и чай в её руках медленно остывал, и она так и не сделала ни глотка, потому что горло было сухим и сжатым, и от горячего чая его только сводило сильнее. Она смотрела, как Вика говорит, как двигаются её губы, как она встряхивает волосами, когда смеётся над своей же шуткой, и внутри Нины всё это время что-то тихо считало — не минуты, а что-то другое, чему она не знала названия.
— Ты вообще слушаешь? — спросила Вика, и Нина вздрогнула.
— Слушаю. Про пальто.
— Не про пальто. Про то, что ты вчера была какая-то... — Вика помахала рукой в воздухе, подбирая слово, и не нашла. — Ну, неважно. — Она допила чай, поставила чашку с тихим стуком и откинулась на стуле так, что спинка скрипнула. — Слушай, у меня к тебе дело.
Нина поставила свою чашку — так и не начатую — и положила руки на стол, на липкое место, потому что не знала, куда их деть.
— Вспоминаю вчерашнее, — сказала Вика, глядя не на Нину, а куда-то в сторону окна, будто разговаривала с погодой. — И не могу. Прям хочется выпустить пар. — Она перевела взгляд на Нину, и в глазах у неё было что-то ровное и спокойное, как у человека, который просит передать соль. — Нин, сделай мне хорошо под столом, будь добра.
Нина не сразу поняла. Она смотрела на Вику и слышала слова, но они не складывались в смысл, как иногда бывает, когда читаешь знакомое слово слишком долго и оно распадается на буквы. Потом сложились.
— Под столом? — переспросила она, и голос у неё вышел тонкий, вопросительный, как всегда.
— Ну не на столе же, — сказала Вика и усмехнулась. — Я чай пью. — Она отодвинула стул от стола ровно на столько, чтобы под столешницей стало место, и развела колени не спеша, будто устраивалась поудобнее, и подол её домашней юбки поднялся на ладонь выше колена. — Ну? Чего сидишь?
Нина встала. Стул под ней скрипнул по полу, и она вздрогнула от этого звука, и потом опустилась на колени — сначала одно, потом другое, — и пол был холодный и твёрдый, и коленям сразу стало больно, но она уже была внизу и не стала подниматься. Она наклонилась и заползла под столешницу, и над головой у неё оказалась гладкая прохладная поверхность стола, а за ней, дальше, — колени Вики, разведённые, и тень под юбкой, и запах, который Нина уже знала, тёплый и пряный, и от которого у неё всё сжалось в животе — не от желания, а от чего-то похожего на страх.
— Вот так, — сказала Вика сверху, и её голос звучал приглушённо, потому что между ними была столешница. — Поближе.
Нина подползла ближе, и рука Вики легла ей на голову — не резко, а тяжело и уверенно, как кладут руку на спинку кресла, — и притянула её. Пальцы Вики зарылись в небрежный хвост, распустили резинку, и волосы упали Нине на лицо, и сквозь них она увидела, как Вика другой рукой отодвинула в сторону тонкую ткань трусиков и подняла бёдра навстречу.
— Ну давай, — сказала Вика. — Ты же умеешь.
Нина закрыла глаза. Не потому, что так было легче, — легче не было, — а потому, что иначе пришлось бы смотреть. Она прижалась губами, и плоть под ними была горячей и мокрой, и первый вкус ударил в нёбо — солёный, густой, чужой, — и она подавила в себе движение отшатнуться, потому что отшатываться было некуда, и рука Вики держала её крепко, и колени упирались в холодный пол, и над головой был стол, и весь мир сузился до этого тёмного пространства под столешницей, до запаха и вкуса, до тяжёлой ладони на затылке.
Она провела языком — сначала осторожно, пробуя, — и Вика выдохнула сверху, коротко и довольно, и бёдра её чуть подались вперёд.
— Да, Нинка, ты главное не забывай, — сказала Вика, и голос у неё был ровный, как будто она обсуждала погоду или ту девушку с работы и её пальто не того размера. — Ты мне помощница, а не конкурентка. — Она чуть подвинула бёдра, устраиваясь удобнее, и рука на затылке Нины погладила её, почти ласково. — Я во всём лучше тебя. Поэтому это ты мне сейчас лижешь, а не я тебе.
Нина не ответила. Рот у неё был занят, и, наверное, это было даже к лучшему, потому что отвечать было нечего — Вика была права, Вика всегда была права, и в этом не было ничего нового, и от того, что это было правдой, во рту у Нины стало ещё горше, чем от чужого вкуса.
Она лизала медленно, длинными движениями, потому что не знала, как надо, и потому что торопиться было страшно — пока она делала это медленно, у неё было время думать, а думать было проще, чем чувствовать. Язык находил складки, тёплые и скользкие, и она проводила по ним, и сверху раздавался тихий вдох, и рука на затылке сжималась чуть сильнее, и это было единственным способом понять, что она делает правильно.
— Вот, — сказала Вика, и в голосе у неё впервые появилось что-то живое, не ровное. — Вот здесь. Не торопись.
Нина не торопилась. Она прижалась губами плотнее, и Вика подалась вперёд, и столешница над головой Нины скрипнула, когда Вика оперлась на неё локтем. Нога Вики легла Нине на плечо — пяткой в спину, — и это было тяжело и неудобно, и Нина чуть не потеряла равновесие, но удержалась, упёршись ладонью в пол, и продолжила, потому что останавливаться было нельзя, потому что Вика уже дышала чаще, и рука её уже не гладила, а держала, направляла, подталкивала в такт.
Нина чувствовала, как в ней самой ничего не отзывается. Тело было чужим, будто она смотрела на себя со стороны — вот девушка на коленях под столом, вот её волосы, выбившиеся из хвоста, вот её руки на холодном полу, — и эта девушка делала то, что ей сказали, и делала хорошо, потому что Вика стонала, тихо и коротко, и эти стоны были единственной наградой, которую Нина могла получить, и она тянулась к ним, как тянутся к теплу.
— Хорошо, — выдохнула Вика. — Хорошо, Нин. — Она сжала бёдра, и Нина оказалась зажата между её коленями, и это было почти больно, и почти приятно, и совершенно не важно. — Ещё. Глубже. Ну же.
Нина прижалась сильнее, и язык её двигался быстрее, и она перестала думать — не потому, что стало легче, а потому, что думать было уже поздно. Сверху доносилось дыхание Вики, сбивчивое и частое, и скрип стула, и один раз — тихий, гортанный звук, который Нина уже слышала раньше и который теперь узнала сразу, и от этого звука у неё по спине прошло что-то холодное, потому что она знала, что будет дальше, и знала, что не сможет остановиться.
— Сейчас, — сказала Вика, и голос у неё сорвался, стал низким и хриплым. — Не отрывайся. Нин. Не смей отрываться.
Нина не оторвалась. Она держала губы там, где они были, и рука Вики на её затылке сжалась в кулак, и бёдра Вики дёрнулись, и ещё раз, и ещё, и потом всё её тело напряглось и задрожало, и она застонала — долго, низко, — и Нина почувствовала, как плоть под её губами пульсирует, и как Вика кончает ей в рот, и как горячо и солоно становится на языке.
Она не проглотила сразу. Сидела так, на коленях, с закрытыми глазами, и держала это во рту, и не знала, что с этим делать, и рука Вики медленно разжалась у неё на затылке и снова погладила её, вяло, как гладят собаку, которая выполнила команду.
— Вот, — сказала Вика сверху, и голос у неё был уже прежний, ровный, будто ничего и не было. — А говорила, не умеешь.
Нина проглотила. Вытерла рот тыльной стороной ладони и осталась на коленях под столом, потому что не знала, можно ли уже вылезать, и потому что пол был холодный, а голова кружилась, и над ней всё ещё была прохладная липкая столешница, и сквозь неё доносилось, как Вика поправляет юбку и ставит чашку на блюдце, и этот звук — фарфор о фарфор — был таким обыкновенным, что у Нины защипало в глазах.
— Ну что ты там застряла, — сказала Вика, и стул над Ниной скрипнул, отодвигаясь. — Вылезай, чай стынет. И у меня ноги затекли.
Нина выбралась на четвереньках, сначала ладони, потом колени, и подол собственной юбки задрался, и она одёрнула его, стоя на коленях, прежде чем встать. Колени горели — на них остались две круглые вмятины от плитки, — и когда она выпрямилась, в голове качнулось, и ей пришлось взяться за край стола, за то самое липкое место, и теперь липкое было у неё на ладони.
Вика сидела, закинув ногу на ногу, и отпивала чай, и на губах у неё было что-то такое, чего Нина не хотела разбирать. Она пододвинула Нине чашку — та стояла там же, где Нина её оставила, — и Нина села, и чай в чашке был совсем холодный, и на поверхности его уже собралась тонкая радужная плёнка.
— Пей, — сказала Вика. — Или тебе противно после?
— Не противно, — сказала Нина, и это было правдой, и от того, что это было правдой, ей стало хуже. Она отпила. Чай был остывший и горький, и горечь его была приятнее того, что осталось у неё во рту.
— Вот и хорошо. — Вика поставила локоть на стол и подпёрла щёку ладонью, глядя на Нину так, как смотрят на вещь, которая оказалась удобнее, чем думали. — Знаешь, что мне в тебе нравится? Ты не притворяешься. Другие бы начали ломаться, а ты — раз, и внизу. — Она усмехнулась. — Мне с тобой спокойно.
Нина держала чашку и смотрела в неё. В тёмной поверхности отражалась её собственная рука, и волосы, выбившиеся из хвоста, и она подумала: вот сейчас, если сказать «я не хочу», что будет. Вика бы удивилась. Вика бы, наверное, даже не рассердилась — она бы просто посмотрела на неё с этим своим ровным выражением, как на человека, который вдруг сказал глупость, и Нина бы потом весь вечер прокручивала это лицо в голове. Так было бы хуже, чем так. Так, по крайней мере, было понятно.
— Ты чего молчишь? — спросила Вика, но не так, как спрашивают, когда правда ждут ответа, а так, как спрашивают, чтобы заполнить паузу.
— Устала, — сказала Нина. — С непривычки.
Вика засмеялась — коротко, довольно. — Ага. Привыкай. — Она встала и понесла свою чашку к раковине, и вода зашумела, и Нина смотрела ей в спину, в то, как ровно сидит на ней блузка, ни одной складки, и думала, что у неё самой на спине, наверное, уже пятно от пота, и что она его не увидит, пока не снимет кофту дома.


