Звонок прорезал тишину так резко, что Нина вздрогнула и уронила руку, которой держалась за подоконник. За стеклом уже совсем стемнело — только оранжевые полосы фонарей ложились на персидский ковёр, длинные и косые, как расчёска. Она стояла у окна, наверное, полчаса, в чёрном платье, которое так и не решилась снять, и всё это время в комнате пахло дорогим коньяком и старой кожей дивана, и этот запах был не её, чужой, как и всё здесь.
Она подошла к двери, посмотрела в глазок. Вика — узнаваемая по плечу, по тому, как она стояла, чуть отставив бедро. И рядом — тёмная фигура выше её на голову. Нина повернула замок.
— О, — сказал Дима, и это «о» было первым, что она услышала от него за весь вечер. Он стоял на пороге, рубашка расстёгнута на две верхние пуговицы, и смотрел на неё сверху вниз с лёгким удивлением — как будто ждал увидеть кого угодно, только не её. Потом удивление сползло, и осталось что-то другое, оценивающее. — Привет.
— Здравствуйте, — сказала Нина и тут же поняла, что сказала не то, что «здравствуй», и что теперь это звучало как в магазине, как у кассы, и она почувствовала, как краснеет.
— Проходи, — Вика пропустила его вперёд, и её рука на секунду легла Нине на плечо, лёгкая, как хозяйская. — Я же говорила, она у меня золото. И посуду помоет, и вообще.
Дима прошёл в гостиную, огляделся, будто впервые, и сел на диван — на тот самый край, где вчера Нина стояла на коленях, где её лицо было прижато к Викиному бедру. Он откинулся, раскинул руки по спинке и хлопнул ладонью по подушке рядом с собой. Звук получился глухой, мягкий.
— Садись, — сказал он. — Расскажи, как ты тут оказалась.
Нина посмотрела на Вику. Вика уже снимала туфли, стояла на ковре в одних колготках, и её лицо было спокойным, почти скучающим, как у человека, который знает, что всё идёт по плану. Она не сказала «не садись». Она вообще ничего не сказала.
Нина села. Платье натянулось на бёдрах, тонкое, чужое, и она почувствовала, как ткань обтягивает колени, и как коротко оно сидит, когда сидишь, и как некуда деть руки. Она положила их на колени, потом убрала, потом снова положила. Дима смотрел на неё и не торопился начинать разговор.
— Ну? — сказал он наконец. — Так как?
— Я… — Нина сглотнула. — Мы с Викой смотрели кино. Вчера. И я осталась.
— Осталась, — повторил он, и в его голосе не было вопроса, но и утверждения тоже не было. Он перевёл взгляд на Вику. — И как кино?
— Отличное, — сказала Вика и села в кресло напротив, поджав ноги. — Нина у нас вообще очень… отзывчивая. Если попросить — сделает.
Слово «сделает» повисло в воздухе. Нина смотрела на свои руки и чувствовала, как между лопатками собирается пот. Дима хмыкнул, откинул голову на спинку дивана.
— Это платье, — сказал он вдруг, и Нина вздрогнула. — Я его видел. На тебе, — он кивнул Вике. — На корпоративе, кажется. Или на дне рождения. Точно на тебе.
Вика засмеялась — коротко, легко, как будто он сказал что-то смешное.
— Ну а что, — сказала она. — С бедными надо делиться. У неё же нет ничего такого. А мне не жалко.
Нина почувствовала, как у неё горят уши. «С бедными». Она смотрела на колени и думала, что надо бы засмеяться, что так было бы легче, но смех не шёл, и вместо него получился какой-то вдох, слишком громкий в тихой комнате.
— Тогда и бедные должны вносить свой вклад, — сказал Дима спокойно, и в его голосе появилась ленивая, тягучая нотка, как у человека, который никуда не спешит. — Логично же. Платье отличное, конечно. — Он наклонил голову, и его взгляд прошёлся по ней сверху вниз, от воротника до подола, и обратно. — Но интересно, что там под ним.
Нина подняла глаза. Вика смотрела на неё из кресла, и её лицо было очень спокойным, очень добрым — так смотрят на ребёнка, который вот-вот заплачет.
— Давай, — сказал Дима. — Покажи свою девочку.
Тишина. В комнате стало так тихо, что Нина услышала, как где-то в глубине квартиры капает кран — та самая кухня, где она утром стояла на коленях, где мыла посуду и вытирала стол дважды. Полоса фонарного света лежала на ковре между ней и диваном, и в этой полосе плавали пылинки, медленные, как в воде.
Она не пошевелилась.
— Нина, — сказала Вика, и это было первое, что она сказала ей напрямую с того момента, как они вошли. — Ты же не хочешь, чтобы Дима подумал, что ты невежливая. Он же просто спросил.
«Просто спросил». Нина смотрела на неё и вспоминала, как утром Вика стояла в шёлковом халате и говорила: «Ты же хочешь». И как она тогда тоже не нашла слов. И как вечером, в кухне, когда вода шумела в ванной, у неё была одна секунда — взять сумку и выйти. Одна секунда, и никто бы не остановил.
Она встала.
Встала, и платье скользнуло по бёдрам, и колени у неё были как чужие, ватные. Она сделала шаг вперёд, и ещё один, и остановилась в полосе света, между окном и диваном, там, где пылинки плавали у самого лица. Дима смотрел на неё снизу вверх, и его лицо было спокойным, почти скучающим, как у человека, который смотрит телевизор. Вика в кресле подалась вперёд, и её глаза блестели.
— Ну? — сказал Дима.
Руки у Нины дрожали. Она взялась за подол — ткань была тонкая, прохладная, — и потянула вверх, и платье поползло по бёдрам, обнажая колени, потом выше, и она чувствовала, как воздух касается кожи, как он холодный там, где раньше было тепло. Она подняла подол до пояса и остановилась, и стояла так, с задранным платьем, глядя куда-то в стену над Диминым плечом, потому что смотреть на него было невозможно.
— Дальше, — сказала Вика тихо, но очень отчётливо.
Нина опустила руки. Трусики были простые, хлопковые, серые, единственные, которые у неё были, и она подумала об этом с какой-то злой, бессильной тоской — что даже тут, даже сейчас, она не такая, как надо. Пальцы нашли резинку, и она оттянула её в сторону, и ткань натянулась на бедре, и она почувствовала, как прохладный воздух коснулся того места, которого никто, кроме врача, никогда не видел.
Она стояла так. Задранное платье, оттянутые в сторону трусики, полоса фонарного света на коже. Дима молчал, и это молчание было хуже любого слова.
— Вот, — сказал он наконец, и в голосе у него было что-то новое, чего раньше не было. — Вот теперь понятно, зачем ты её привёл.
Вика засмеялась. Нина стояла и не отпускала резинку, потому что если отпустить — надо было бы решать, что делать дальше, а решать она не умела. И в этой тишине, в этом свете, в этом чужом платье на её теле, она вдруг очень отчётливо поняла, что секунда, о которой она думала на кухне, прошла. И что теперь у неё нет ни одной.
Он не отвёл взгляда. Смотрел ровно, без спешки, как смотрят на вещь в витрине, которую ещё не решили купить, — и от этого спокойствия у Нины начало гореть лицо, шея, уши, всё сразу. Она чувствовала, как резинка трусиков режет кожу на бедре, как натянутая ткань вот-вот выскользнет из вспотевших пальцев, и держала крепче, потому что выпустить было страшнее, чем держать.
— Ну не стесняйся, — сказала Вика из кресла. Голос у неё был тёплый, почти ласковый, и именно от этой ласковости у Нины свело где-то под рёбрами. — Мы же свои.
«Свои». Нина стояла и думала, что за двенадцать лет Вика ни разу не называла её своей вот так — при мужчине, в чужом платье, с задранным подолом. И что это почему-то было обиднее всего остального.
Дима наконец шевельнулся. Не резко — он подался вперёд, оперся локтями о колени, и его лицо оказалось ближе, и Нина увидела, как в его зрачках отражается полоса фонарного света, и как он смотрит именно туда, куда она боялась смотреть сама. Секунду-другую он молчал, и в этой паузе было что-то такое, от чего у неё по спине прошёл холод, хотя в комнате было тепло.
— А ты, оказывается, не такая скромная, как хочешь казаться, — сказал он. — Стоишь вот так и держишь. Никто тебя за руку не тянул.
Нина открыла рот, чтобы сказать, что тянули, что её всегда тянут, что она никогда в жизни ничего не решала сама, — но слова не вышли, только воздух вышел, тихий и жалкий, и она снова закрыла рот. Рука у неё начала уставать, предплечье дрожало мелкой, частой дрожью, и она поняла, что долго так не выдержит.
— Ладно, — сказал Дима и откинулся обратно на подушку, и в этом «ладно» было столько всего — и одобрение, и скука, и то, что он уже всё для себя решил. — Хватит пока. Убери.
Нина отпустила резинку. Ткань с щелчком легла на место, и она почувствовала, как трусики прилипли к коже там, где успели намокнуть, — и от этого открытия, от того, что тело её предало раньше, чем она успела хоть что-то понять, ей стало так стыдно, что она не сразу смогла опустить подол. Стояла, прижимая платье к бёдрам обеими руками, как будто кто-то мог увидеть ещё раз.
— Садись, — сказал Дима и снова хлопнул по подушке. — Я же не сказал уходить.
Нина села. На этот раз медленнее, осторожнее, будто подушка могла её укусить, и села ближе, чем в первый раз, потому что он хлопнул именно здесь, и отступать было некуда. Колено у неё оказалось в ладони от его колена, и она это чувствовала всей кожей, как чувствуют близость горячего, — и не отодвинулась.
Вика поднялась из кресла. Прошла через комнату — в одних колготках, бесшумно, — и села на диван с другой стороны от Нины, и теперь Нина оказалась между ними, и это было так тесно, так плотно, что её плечи сами собой вжались в плечи.
— Ты, наверное, пить хочешь, — сказала Вика и, не дожидаясь ответа, встала снова. — Сейчас.
Она ушла на кухню. Нина слышала, как там открывается шкафчик, как звякает стекло о стекло, как льётся жидкость — тягуче, долго, — и в этой обыденности звуков было что-то почти невыносимое. Дима рядом молчал. Нина смотрела на свои колени, на тонкую ткань, которая уже не казалась ей чужой, потому что теперь она была свидетельницей, соучастницей, чем-то ещё, чему она не знала названия.
— Слушай, — сказал Дима тихо, только для неё, и она вздрогнула от того, что он заговорил так близко. — А ты правда ради неё всё это делаешь? Или тебе самой нравится?
Нина повернула голову. Он смотрел на неё без насмешки, впервые за вечер без насмешки, и от этого взгляда у неё перехватило горло. Она хотела сказать «ради неё», потому что так было правильно, так было безопасно, — но вместо этого сказала:
— Не знаю.
Дима усмехнулся, коротко, одними губами.
— Не знает она, — сказал он и покачал головой. — Ну хоть честно.
Вика вернулась с тремя бокалами, и Нина встала, чтобы взять свой, — вскочила слишком быстро, слишком услужливо, — и Вика, отдавая бокал, посмотрела на неё поверх стекла с тем самым выражением, от которого всегда становилось ясно, кто здесь главный.
— Пей, — сказала она. — И расслабься уже. У тебя лицо, как будто ты на экзамене.
Нина выпила. Коньяк обжёг горло, растёкся по груди теплом, и она почувствовала, как плечи чуть отпускает, как дрожь в руках стихает до чего-то терпимого. Она села обратно, и на этот раз платье легло иначе, и колено Димы уже не было случайным — оно было рядом, тёплое, и она поймала себя на том, что не отодвигается.
— Вот, — сказала Вика, отпивая из своего бокала и глядя на них обоих. — Уже лучше. А то сидят, как на похоронах.


