Утро пришло белым и плоским, как бумага. Нина открыла глаза и первым делом увидела потолок — чужой, с трещиной в углу, — и только потом вспомнила, где она. Плед сполз на пол, футболка задралась, и она поспешно её одёрнула, хотя в комнате никого не было. За окном дождь кончился; на стекле остались разводы, и через них сочился свет, серый, без солнца.
Она села. Диван скрипнул под ней так громко, что она замерла, прислушалась. Из спальни — тишина. На кухне гудел холодильник. Нина поднялась, сложила плед в аккуратный квадрат, положила подушку на место — пахнущую Викой подушку, от которой пахло так, что хотелось и отодвинуться, и прижаться носом. Она выбрала первое. Потом сунула ноги в свои туфли у двери и пошла на кухню, потому что не знала, что ещё делать.
В шкафчике нашлась турка. В холодильнике — молоко, открытое, с датой на крышке. Нина насыпала кофе, поставила на огонь, вымыла вчерашнюю чашку, вытерла стол. Руки делали всё сами, а голова была пустая и гулкая, как коридор. Она поймала себя на том, что двигается тихо, на цыпочках, будто в чужом доме нельзя шуметь. Хотя это и был чужой дом.
Кофе поднялся, она сняла турку с огня. И в этот момент за спиной скрипнула дверь.
— О, ты уже встала.
Вика вошла в кухню, завязывая пояс халата. Халат был длинный, шёлковый, цвета мокрого асфальта, и распахнутый на груди так, что было видно ключицы и тень между ними. Волосы она не расчесала — они лежали на плечах тёмной волной, ещё примятые подушкой. Она зевнула, не прикрывая рот, и потянулась так, что халат разошёлся ещё на дюйм.
— Доброе утро, — сказала Нина. Голос вышел хриплый, будто она всю ночь молчала. Что, в общем, было правдой.
— Угу. — Вика села за стол, подперла щёку ладонью. — Наливай.
Нина налила. Чашку поставила перед ней, молоко рядом, сахар — она помнила, что Вика кладёт две ложки. Вика взяла чашку, отхлебнула, поморщилась.
— Горячо.
— Прости.
— Да ладно. — Вика отставила чашку и снова потянулась, теперь медленнее, с наслаждением, выгибая спину. Халат натянулся на груди, пояс ослаб. — Ты чего стоишь? Сядь.
Нина села напротив. На стуле было холодно, сиденье липло к бёдрам. Она положила руки на стол — и тут же убрала, потому что не знала, куда их девать. Вика смотрела на неё поверх чашки, и в зелёных глазах было что-то такое, отчего Нина опустила взгляд на скатерть. Скатерть была в мелкую клетку, и одна клетка была прожжена у самого края.
— Ты плохо спала, — сказала Вика. Не спросила.
— Нормально.
— У тебя лицо помятое.
Нина машинально коснулась щеки. Вика усмехнулась — коротко, одними губами — и отпила ещё. Потом поставила чашку и отодвинула её от себя, через стол, к Нине. Не резко. Спокойно, как отодвигают то, что больше не нужно.
— Кофе убери, — сказала она.
Нина потянулась за чашкой.
— Сначала — сюда.
Рука замерла в воздухе. Нина подняла глаза. Вика смотрела на неё прямо, без улыбки, и отодвинула стул от стола — чуть-чуть, на скрип ножек по линолеуму. Потом развела колени. Халат упал по сторонам, и между бёдер, под тонкой тканью трусиков, темнела тень. Трусики были светлые, почти белые, и на них проступало пятно — влажное, тёплое, живое.
— Мне нужно до работы, — сказала Вика. — Быстро.
В кухне стало очень тихо. Холодильник гудел. Где-то за стеной сосед уронил что-то тяжёлое, и звук прошёл по квартире, как по пустому ведру. Нина смотрела на это пятно и чувствовала, как кровь приливает к лицу, к шее, к ушам. Вчера было темно. Вчера можно было зажмуриться и убедить себя, что это не совсем она. Сейчас был день, и скатерть в клетку, и остывающий кофе, и Вика, которая смотрела на неё сверху вниз, как на что-то, что уже решило за неё.
— Вика, — сказала Нина. Тихо. — Я…
— Ну? — Вика чуть наклонила голову. — Что?
Нина хотела сказать «я не могу». Хотела сказать «давай я лучше кофе налью». Хотела сказать хоть что-нибудь, что вернуло бы её на стул, за стол, в мир, где люди просто пьют кофе по утрам. Но она уже знала, что будет дальше, если она скажет. Вика не станет спорить. Вика просто пожмёт плечами, встанет, наберёт чей-то номер — и в трубке зазвучит другой голос, который скажет «да, конечно», и Нина останется одна со своей чашкой и своим «нет», которое никому не нужно.
Она опустилась на пол.
Колени коснулись линолеума — холодного, с крошкой под правым. Нина положила ладони на колени Вики, на тёплую кожу, и почувствовала, как та чуть вздрогнула. Не от неожиданности. От удовольствия. Вика откинулась на спинку стула, и её рука легла Нине на затылок — не тяжело, но уверенно, как кладут руку на вещь, которую никуда не денут.
Нина наклонилась.
Ткань была тёплая. Тёплая и влажная, и сквозь неё шёл запах — тот самый, вчерашний, который она всю ночь пыталась смыть водой из-под крана и не смогла. Она прижалась губами. Вика выдохнула — коротко, через нос, — и её пальцы шевельнулись в волосах Нины, собирая их в горсть.
— Вот так, — сказала она. — Не отрывайся.
Нина не отрывалась. Она целовала через хлопок, и хлопок становился мокрее, и вкус проступал сквозь него, солоноватый и густой, и она не знала, куда девать язык. Она попробовала — и Вика дёрнула бедром, подалась навстречу, и её дыхание сбилось.
— Ещё.
Ладонь на затылке надавила. Нина прижалась сильнее, и теперь уже не целовала, а водила ртом, тыкалась, искала, и ткань скользила по губам, и сквозь неё было слышно, как Вика начинает стонать — тихо, почти беззвучно, на выдохе. Нога Вики легла ей на плечо. Вторая упёрлась в ножку стула, и стул скрипнул.
— Да, — сказала Вика. — Вот. Не останавливайся.
Нина не останавливалась. В голове было пусто и жарко, и только одна мысль билась где-то на самом дне, как рыба подо льдом: я делаю это. Я стою на коленях на чужой кухне и делаю это, и никто меня не заставляет, кроме меня самой. Но мысль была далеко, а близко были только губы, и ткань, и пальцы в волосах, и то, как Вика под ней сжималась и разжималась, как пружина.
Вика задышала чаще. Стон стал громче, потом оборвался, потом снова — и её бёдра начали двигаться, коротко, толчками, навстречу рту. Ладонь на затылке сжалась в кулак и потянула волосы так, что защипало кожу.
— Тихо, — выдохнула Вика. — Тихо, тихо…
И вдруг всё её тело напряглось. Нога на плече Нины вытянулась, стул качнулся, и Вика застонала — долго, на одной ноте, — и её бёдра дёрнулись последний раз и замерли. Пальцы в волосах разжались. Нина чувствовала, как под губами, сквозь ткань, всё пульсирует, толкается, и этот пульс отдавался у неё в висках.
Она не поднимала головы. Не могла.
Вика отдышалась. Её рука на затылке Нины отяжелела, потом расслабилась, потом — отпустила. И только тогда Нина отстранилась, села на пятки, вытерла рот тыльной стороной ладони. Губы саднило. На коленях остались красные вмятины от линолеума.
Вика откинулась на спинку стула, запрокинула голову, посмотрела в потолок. Халат сполз с одного плеча. На шее у неё блестела испарина.
— Всё, хватит, — сказала она. Голос был ленивый, довольный. — Кофе давай.
Она кивнула на плиту. Турка стояла там, где Нина её оставила, и кофе в ней давно остыл, покрылся тёмной плёнкой. Нина поднялась — колени ныли, — подошла, взяла турку. Руки дрожали так, что пришлось держать обеими. Она налила. Плёнка разорвалась, и пар уже не шёл.
— Остыл, — сказала она.
— Ну и ладно. — Вика взяла чашку, отпила, поморщилась уже по-другому. — Ты чего такая? — Она посмотрела на Нину, и в зелёных глазах снова было то самое, лёгкое, снисходительное. — Как будто впервые.
Нина не ответила. Она села напротив, на свой стул, и положила руки на стол. Теперь она знала, куда их девать. Она смотрела на прожжённую клетку скатерти и слушала, как Вика пьёт кофе. Между ними лежала чашка. Одна на двоих.
— Слушай, — сказала Вика, ставя чашку. — У меня вечером Димка зайдёт.
Нина подняла глаза.
— Ну и что?
— Ну и то. — Вика улыбнулась, и улыбка была острая, как лезвие. — Может, ты останешься. Поможешь там. — Она повела рукой в воздухе, неопределённо. — Ну, мало ли. Втроём веселее.
В кухне снова стало тихо. Холодильник гудел. За окном проехала машина, и свет фар скользнул по стене, по лицу Вики, по её голому плечу — и ушёл.
Нина смотрела на неё. На остывший кофе. На свои руки на столе.
— Я не знаю, — сказала она.
— А чего тут знать, — сказала Вика и потянулась через стол, чтобы взять её за подбородок. Не грубо. Почти нежно. — Ты же покладистая.
Пальцы у Вики были тёплые, чуть влажные от чашки, и лежали на подбородке Нины так, будто имели право там лежать. Большой палец прошёлся по нижней губе — раз, другой, — и Нина почувствовала под ним собственную кожу, припухшую, саднящую. Она не отстранилась. Отстраниться было бы движением, а всякое движение сейчас казалось слишком громким.
— Ты же не думаешь, что я тебя заставляю, — сказала Вика. Это было не вопросом, и потому Нина не ответила. — Я просто предлагаю. Вечером. Втроём. Никто никого не тянет за руку.
Она убрала руку и откинулась на спинку, и стул под ней тихо скрипнул. Халат она запахнула небрежно, одним движением, и снова стала просто женщиной за завтраком — усталой, довольной, с чашкой в ладони. Нина смотрела, как это происходит, и не могла понять, куда девается то, что было минуту назад. Как будто Вика умела складывать это в ящик и задвигать.
— Дима придёт к семи, — сказала она, отпивая. — Ну, может, к половине восьмого. Он вечно опаздывает, но делает вид, что это я неправильно считаю. — Она усмехнулась. — Ты его помнишь? Видела же, наверное, у меня на телефоне.
Нина видела. Фотография на заставке — Дима в рубашке с закатанными рукавами, улыбка снисходительная, рука на плече у Вики. Она помнила, как в прошлом году Вика показывала её через стол в кафе и говорила: «Ну, скажи, ведь красивый», — и Нина говорила «красивый», потому что это было правдой и потому что от неё этого ждали.
— Он нормальный, — сказала Нина. Это вышло тише, чем она хотела.
— Он отличный. — Вика поставила чашку. — И он не дурак. Он сразу поймёт, что к чему, если ты будешь сидеть в углу и краснеть. — Она помолчала. — Так что ты уж постарайся не краснеть.
Холодильник загудел громче, потом щёлкнул и затих. В наступившей тишине стало слышно, как в подъезде хлопнула дверь, и по лестнице кто-то пошёл — тяжело, шаг за шагом, — и звук этот поднимался и уходил вверх, мимо их этажа. Нина слушала его и думала о том, что вот сейчас, в эту самую минуту, есть люди, которые просто идут по лестнице. Просто идут. Без ничего.
— А что значит «поможешь»? — спросила она. Слова вышли сами, раньше, чем она успела их остановить. Она тут же прикусила язык, но было поздно.
Вика посмотрела на неё долгим взглядом. Потом улыбнулась — медленно, будто ей понравилось, что Нина спросила.
— А вот это уже разговор, — сказала она. — Смотри, какая. Спрашивает.
Она встала, обошла стол и остановилась у раковины, спиной к Нине, открыла кран, сполоснула чашку. Вода шумела, и сквозь этот шум её голос звучал буднично, почти скучно — как будто она обсуждала, что купить к ужину.
— Ничего сложного. Просто будь рядом. Подай, принеси, — она повела рукой, — ну, ты понимаешь. Иногда Диме нравится, когда за ним ухаживают. А я не всегда хочу этим заниматься сама. — Кран закрылся. — Вот и всё.
Нина смотрела на её спину, на то, как халат натягивается между лопаток. «Иногда Диме нравится». Она произнесла это так, будто они уже давно это обсуждали, будто это было решено где-то в другом разговоре, на который Нину не позвали.
— А если я не хочу? — сказала она.
Вика обернулась. Вытерла руки полотенцем — спокойно, не торопясь, — и повесила его на крючок.
— Тогда не приходи, — сказала она. — Я же не держу. — Она подошла ближе, и её бёдра почти коснулись стола. — Только потом не обижайся, если я перестану звать. Знаешь, как это бывает. Сначала раз, потом два, а потом уже и не зовут. Люди привыкают друг без друга. Это быстро.
Нина почувствовала, как что-то в груди сжалось — знакомо, глухо, как в школе, когда её не брали в компанию и она делала вид, что ей всё равно. Она хотела сказать, что это несправедливо. Хотела сказать, что двенадцать лет — это не раз и не два. Но слова были маленькие и неловкие, и Вика смотрела на неё без злости, почти с интересом, как смотрят на человека, который сам не знает, чего хочет.
— Я приду, — сказала Нина.
Вика кивнула. Не обрадовалась, не удивилась — просто кивнула, будто отметила галочку в списке.
— Вот и умница. — Она взяла со стола чашку и отпила, хотя кофе уже остыл. — Значит, к семи. Только не в этой футболке, — она оглядела Нину сверху вниз, — а то вид у тебя, будто ты сбежала из общежития. У меня в шкафу что-нибудь найдётся. И волосы расчеши, а то ты как огородное пугало.
Она сказала это ровно, без нажима, и от этого стало хуже, чем если бы она нажала. Нина коснулась хвоста — растрёпанного, с выбившимися прядями — и подумала о том, что у неё нет другой одежды. Что дома, в пустой квартире, её ждут те же джинсы и та же кофта. Что она пришла сюда вчера вечером и с тех пор так и не переоделась, и Вика этого даже не заметила, пока не понадобилось её отчитать.
— Хорошо, — сказала она.
За окном снова посветлело — тучи разошлись, и в кухню вошёл слабый, серый, но всё-таки настоящий день. На столе блестела капля, упавшая с чашки. Вика села на своё место, подперла щёку рукой и посмотрела на Нину так, будто только что вспомнила о её существовании и пыталась решить, что с ним делать дальше.
— Ты вообще завтра работаешь? — спросила она.
— С утра. Смена с восьми.
— Значит, уйдёшь рано. — Вика зевнула. — Ладно. Тогда сегодня у тебя свободный вечер. — Она улыбнулась. — Ну, почти свободный.
Нина смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё укладывается по местам — нехорошо, тесно, но по местам. Вечер. Дима. Шкаф с чужой одеждой. Она попробовала представить, как это будет, и не смогла: в голове вместо картинки была только белая пустота и гул, как перед экзаменом, к которому не готовился.
— А что мне… — начала она и остановилась. — Ну, когда он придёт. Что мне делать?
Вика посмотрела на неё внимательно, и в зелёных глазах мелькнуло что-то — не жалость, нет. Скорее удовольствие от того, что её спрашивают. Что она знает ответ, а Нина нет.
— Для начала — не задавать столько вопросов, — сказала она. — Просто делай, что говорят. Ты это умеешь.
Она встала и пошла в коридор, и Нина слышала, как она открывает шкаф, шуршит вешалками, что-то бормочет себе под нос. В кухне осталась чашка, недопитая, и турка на плите, и запах остывшего кофе, смешанный с тем другим запахом, который Нина теперь узнала бы где угодно.
Она сидела на стуле и смотрела на свои руки. Под ногтем правого указательного застряла крошка — та самая, с линолеума. Нина подцепила её, стряхнула на пол и вытерла палец о футболку. Маленькое, бессмысленное движение. Но руки хоть чем-то были заняты.
Из коридора вернулась Вика — в руках у неё была вешалка с платьем, тёмным, с длинным рукавом, и она держала его на вытянутой руке, оценивающе наклонив голову.
— Вот. Померишь. — Она повесила платье на спинку свободного стула. — Только не порви, оно дорогое.
Нина смотрела на платье. Оно было красивое — слишком красивое для неё, слишком хорошее, и она уже знала, что будет стоять перед зеркалом в чужой ванной и не узнавать себя, и это будет не приятно, а страшно.
— Спасибо, — сказала она.
Вика наклонилась и взяла свою чашку. Кофе в ней совсем остыл, но она всё равно допила его до конца — залпом, как лекарство, — и поставила чашку в раковину.
— Всё, — сказала она. — Мне собираться. — Она вышла из кухни, и уже из коридора, не оборачиваясь, добавила: — Посуду помоешь, ладно? А то я с работы приду, а тут бардак.
Нина осталась одна. За окном шёл уже не дождь, а просто сырость, и в сером свете платье на стуле казалось чёрным, как дыра. Она встала, собрала чашки, турку, вытерла стол — вытерла дважды, потому что с первого раза не получилось, — и всё это время в голове у неё было тихо и пусто, и только где-то очень далеко, на самом дне, ворочалось что-то тёплое и нехорошее, чему она не знала названия.
Из спальни доносилось, как Вика ходит, открывает ящики, что-то роняет и тихо ругается. Потом зашумела вода в ванной. Нина стояла у раковины с тряпкой в руке и слушала этот шум, и ей вдруг подумалось, что она могла бы сейчас, вот прямо сейчас, взять свою сумку, выйти за дверь и никогда сюда не возвращаться. Никто бы её не остановил. Вика бы даже не заметила.
Она положила тряпку на место и не пошла.


