Вика потянулась так, будто ей всё равно, кто на неё смотрит, — руки над головой, спина выгнута, кофта задралась на животе. Потом её ступня легла Нине на колени. Просто легла. Тёплая, чуть шершавая от вечерней дороги по квартире, с тонкой синей жилкой, что вилась под кожей у щиколотки.
— Ну как там, в фильме — давай, — сказала Вика, и в голосе не было вопроса.
На экране герой стоял на одном колене, держал женскую ступню в ладонях, как держат что-то хрупкое и дорогое, и прижимался губами к подъёму. Музыка играла тихо. Нина смотрела на это и думала, что вот сейчас она скажет «нет», что это же глупо, что это же не всерьёз, что…
— Нина.
Она сглотнула. Во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу. Пальцы у неё на коленях сжались в кулаки — и разжались.
— Ну? — Вика приподняла бровь, и улыбка у неё была та самая, которой она обычно заканчивала разговор: снисходительная, с прищуром. — Я жду.
Нина наклонилась. Медленно, как будто под водой. Свет от телевизора лежал на её собственных руках, на бледной коже чужих коленей, и в этом свете всё было каким-то ненастоящим — как в кино, где ничего не считается. Она прижалась губами к тонкой коже у самой щиколотки. Кожа была тёплая. Пахла мылом и чем-то ещё, едва уловимым, — тем самым, чем пахнет человек, когда целый вечер просидел дома и уже распустил волосы.
Вика выдохнула. Длинно, с облегчением, будто ждала этого дольше, чем показывала. Откинула голову на спинку дивана, так что шея вытянулась, и её пальцы — Нина увидела краем глаза — вцепились в подлокотник, побелели на костяшках.
— М-м, — сказала она. — Ещё.
Нина не знала, что значит «ещё». Она прижалась губами чуть выше, к косточке, потом ещё выше, к тому месту, где ступня переходит в подъём, — и там кожа была мягче, тоньше, и Нина почувствовала под губами, как под кожей бьётся что-то частое.
— Вот, — выдохнула Вика. — Вот так. Молодец.
От этого «молодец» у Нины внутри что-то дёрнулось — не приятно и не противно, а как-то странно, как будто её погладили против шерсти. Она отстранилась, села ровно, вытерла губы тыльной стороной ладони — и поняла, что на них остался вкус чужой кожи, солоноватый, ни на что не похожий.
— Ну что ты, — Вика усмехнулась, но не зло. — Никто ж не видит.
— Я не… — начала Нина и осеклась.
— Что «не»?
— Ничего.
Вика смотрела на неё. В зелёных глазах — Нина знала этот взгляд — было то самое, что бывает у неё, когда она проверяет, до какой черты можно дойти и где начинается чужое «хватит». Она медленно, не сводя глаз, убрала ногу с колен Нины. Поставила на пол. И Нина уже почти выдохнула — почти, — когда Вика подалась вперёд, так близко, что от неё пахнуло духами и тем тёплым, домашним, что всегда пахнет от человека, который весь вечер провалялся на диване.
— А теперь — между ног, через трусики, — сказала она шёпотом. — Мне сейчас очень нужно.
В гостиной стало тихо так, что стало слышно телевизор — там всё ещё играла музыка, кто-то смеялся, — и гул холодильника на кухне, и как где-то в стене щёлкнула труба.
— Вик, — сказала Нина.
— Ну.
— Я… я же не… — Она снова не нашла слов. Они у неё всегда кончались в самый нужный момент, будто кто-то выдёргивал их изо рта. — Я не такая.
— Какая «такая»? — Вика не отодвинулась. Наоборот — села ближе, коленом почти касаясь её бедра. — Ниночка. Это же я. Мы с тобой сколько лет знакомы? Двенадцать? Я тебя не съем.
— Я не про это.
— А про что?
Нина смотрела на свои руки. На обивку дивана. На тёмное пятно экрана, где ничего не происходило. Она знала, что если скажет «нет» — по-настоящему, твёрдо, — Вика обидится. Не сегодня, так завтра. Позвонит не ей, а кому-то другому. И тогда останется только работа, только касса, только монеты и дешёвое мыло, только пустая квартира и молчание, которое она так хорошо умеет слушать.
— Ладно, — сказала она.
И зажмурилась.
Вика откинулась обратно, устраиваясь удобнее, — Нина слышала, как скрипнули пружины, как зашуршала ткань. Потом её рука легла Нине на затылок. Не давила. Просто лежала — тёплая ладонь, длинные пальцы, чуть цепкие.
— Давай, — сказала она. — Смелее.
Нина наклонилась. В темноте под ресницами она ничего не видела, только чувствовала, как колени Вики раздвигаются перед её лицом, как её собственные волосы падают вперёд и щекочут щёку. И потом — тепло. Горячее, влажное, живое тепло прямо под тонкой тканью. Трусики были хлопковые, но тонкие, и через них всё чувствовалось так ясно, будто ткани не было вовсе: и жар, и то, как там всё набухло, и как влага пропитала ткань в одном месте, так что она стала скользкой.
Нина прижалась губами. Просто прижалась, как к щиколотке, — и Вика под ней вздрогнула всем телом.
— О-ох, — выдохнула она. — Вот. Вот так.
Нина поцеловала снова, чуть выше, и ещё раз — там, где ткань была совсем мокрой и солёной на губах. Вкус был острый, чужой, ни на что не похожий, и от него у Нины закружилась голова, как будто она слишком быстро встала. Она хотела остановиться. Правда хотела. Но рука на затылке стала тяжелее — не толкала, но и не отпускала.
— Не останавливайся, — шёпотом сказала Вика где-то над ней. — Ещё чуть-чуть.
И Нина не остановилась. Она целовала через ткань, короткими, частыми поцелуями, потому что не знала, как надо, потому что никогда в жизни не делала ничего подобного, — а Вика дышала всё громче, и её бедро под щекой Нины подрагивало, и она прижимала её голову ближе, к самому горячему месту, и в какой-то момент тихо, протяжно застонала — не так, как в кино, а по-настоящему, будто у неё вырвалось против воли.
— Да… — выдохнула она. — Вот, вот…
Нина не знала, сколько это длилось. Минуту? Три? Время в темноте под зажмуренными веками шло как-то иначе. У неё затекли колени на диване, шея ныла от неудобного угла, и где-то на периферии сознания билась одна мысль, тихая и упрямая: я не такая, я не такая, я не такая.
Но рука Вики держала крепко. И голос над ней был довольный, тёплый, немного хриплый — голос человека, который получил то, что хотел.
— Хорошо, — сказала Вика. — Хорошо, Ниночка. Молодец.
Нина отстранилась наконец — сама, потому что рука её отпустила, — и села, откинувшись на спинку, и вытерла рот. Губы у неё горели. Всё лицо горело. Она смотрела прямо перед собой, на экран, где уже шли какие-то титры, и не видела их.
Вика рядом поправляла кофту, встряхивала волосы, как будто ничего не случилось. Как будто они просто посмотрели кино.
— Ты чего? — спросила она, и в голосе была та самая лёгкая усмешка. — Понравилось?
Нина не ответила.
— Понравилось, — сказала Вика за неё, уверенно, и похлопала её по колену. — Я же вижу.
Она встала, потянулась, подобрала с пола свой бокал — там ещё оставалось вино, — и отпила, глядя на Нину сверху вниз. Свет от экрана лежал на её лице, на зелёных глазах, и улыбка у неё была спокойная, сытая, как у кошки, которая уже поймала своё.
— Знаешь что, — сказала она. — Ты оставайся. Куда ты на ночь глядя.
Это была не просьба. Нина знала эту интонацию — так Вика говорила «налей мне чаю», «подай пульт», «подвези меня до дома». Слова, которые не предполагают возражений, потому что возражений просто не бывает.
— Я… — Нина посмотрела на часы на стене. Половина двенадцатого. — Мне же завтра на работу.
— И что? Встанешь пораньше. — Вика села обратно, но уже на другой конец дивана, и её босая нога снова, как бы случайно, легла Нине на колено. — У меня есть чистая футболка. И зубная щётка найдётся.
Нина смотрела на эту ногу у себя на колене. На тонкую кожу, на синюю жилку у щиколотки. И чувствовала, как у неё во рту всё ещё стоит тот острый, чужой вкус.
— Ладно, — сказала она.
Вика улыбнулась — остро, довольно, как будто только что выиграла что-то, о чём Нина даже не догадывалась, — и потянулась к пульту, чтобы выключить телевизор. Экран погас, и в комнате стало темно, только уличный фонарь за окном бросал на потолок жёлтый неровный свет.
— Только чур не храпеть, — сказала она в темноте. — Я не высыпаюсь.
Нина кивнула. Потом вспомнила, что в темноте кивки не видно, и сказала тихо:
— Не буду.
Она сидела на диване, сжимая колени, и слушала, как Вика уходит в спальню — как шуршат её шаги, как щёлкает выключатель, как скрипит дверь. А потом в квартире стало тихо, и в этой тишине Нина вдруг очень ясно поняла две вещи. Первая: она осталась. Вторая: то, что случилось сегодня, — это было не всё. Это было только начало, и Вика это знала. Она всегда знала чуть больше, чем говорила.
Нина поднялась с дивана, на негнущихся ногах дошла до кухни, налила себе воды из-под крана и выпила залпом, до дна, чтобы смыть вкус. Не помогло.
Стакан она поставила в раковину — слишком громко, горлышко звякнуло о металл, и Нина замерла, прислушалась. В спальне было тихо. Только где-то за стеной у соседей бормотал телевизор, приглушённый, ровный, как дождь. Она открыла кран ещё раз, набрала в ладонь холодной воды, плеснула в лицо. Вода потекла за воротник, за шиворот, и от этого стало легче — на секунду, пока не высохла.
На кухонном столе лежал журнал, раскрытый на середине, — Вика листала его днём, загнула уголок страницы. Рядом чашка с недопитым чаем, на дне тёмное кольцо, и на стенке чашки след помады, яркий, малиновый. Нина смотрела на этот след и думала: вот она, Вика, везде, во всём, что оставляет после себя. И тут же — мысль, от которой стало противно: а я? Что я оставляю? Монеты в лотке кассы, дешёвое мыло на руках, ничего больше.
Она выключила свет на кухне и пошла обратно в гостиную, но не села. Стояла посреди комнаты, в темноте, босиком на холодном полу, и не знала, куда себя деть. Футболка, которую обещала Вика, так и не появилась — та ушла в спальню и не вернулась, не позвала, не выглянула в дверь. Может, забыла. Может, и не собиралась.
Нина присела на край дивана, где ещё не остыло, и вытянула ноги. Пятки у неё были холодные, и она поджала их под себя. На экране телевизора ничего не было, только её собственное отражение — смутное, серое, сгорбленное. Она смотрела на него и не узнавала. Или узнавала слишком хорошо.
В спальне скрипнула кровать. Потом ещё раз. Нина застыла. Шаги — тихие, босые, по половицам — приблизились к двери и остановились. Дверь приоткрылась, и в проёме показалась Вика — в одной футболке, длинной, до середины бедра, с распущенными волосами, которые она уже успела расчесать. В руке у неё была вторая футболка, сложенная аккуратно, пополам.
— Держи, — сказала она и бросила футболку Нине на колени. — Я думала, ты уже спишь.
— Не сплю.
— Вижу. — Вика прислонилась плечом к косяку, скрестила руки. В темноте её лица было почти не разобрать, только блеск глаз, только белое пятно футболки. — Ты чего там на кухне гремела? Я уж думала, ты посуду бьёшь.
— Воду пила.
— Ночью?
— Пить хотелось.
Вика хмыкнула — коротко, беззлобно. Помолчала. И потом сказала, уже другим голосом, мягче:
— Ниночка. Ну ты чего, а? — Она отошла от двери, подошла, села рядом, так близко, что их плечи соприкоснулись. — Я же не заставляла. Ты сама сказала «ладно».
Нина смотрела на футболку у себя на коленях. Хлопок был мягкий, застиранный, пах Викиным порошком — чем-то цветочным, приторным.
— Сама, — повторила она.
— Ну а я о чём. — Вика положила ладонь ей на плечо, и Нина почувствовала, как большой палец медленно, круговыми движениями, гладит её через рукав. — Ты не думай. Это же между нами. Никто не узнает. Я же тебе не враг.
От этих слов — «никто не узнает» — у Нины внутри что-то оборвалось. Не потому, что было что скрывать. А потому, что Вика уже знала, что скрывать придётся. Уже всё решила за неё, как всегда.
— Я не хочу, чтобы ты думала, что я… — начала Нина и не договорила, потому что сама не знала, что хочет сказать.
— Что ты — что? — Вика наклонила голову. — Что ты сделала то, о чём я попросила? Так это же ерунда. Подумаешь. — Она убрала руку с плеча и потянулась, зевнула, прикрыв рот ладонью. — Всё, хватит. Пошли спать. Я тебе на диване постелю, у меня есть плед.
Она встала, пошла к шкафу, и Нина смотрела ей в спину — на то, как двигаются лопатки под тонкой футболкой, как она на цыпочках дотягивается до верхней полки. Всё в ней было лёгкое, привычное, будто такие вечера у них каждый день. Будто это давно заведённый порядок: сначала фильм, потом просьба, потом «молодец», потом спать. И Нина вдруг поняла, что её собственное тело уже знает этот порядок — руки сами потянулись к футболке, чтобы переодеться, ноги сами подогнулись под плед. Раньше, чем она успела испугаться.
Вика бросила ей плед — серый, колючий, с бахромой по краю, — и подушку, которую вытащила из своей постели. Подушка пахла ей. Нина взяла её в руки и не знала, куда деть.
— Свет выключи, — сказала Вика от двери. — А то мне лень вставать.
И ушла. Дверь за ней закрылась неплотно, оставила щель, и в эту щель тянулась полоска света из спальни — тонкая, жёлтая, ровная. Нина смотрела на неё, пока глаза не начали слезиться.
Она переоделась в темноте — стянула кофту, натянула футболку, которая была ей велика и пахла чужим. Завернулась в плед, легла на диван, лицом к спинке. Пружины скрипнули под ней, и она замерла, прислушалась — не скрипнет ли в ответ кровать в спальне. Не скрипнула. Вика уже спала или притворялась, что спит.
Нина лежала с открытыми глазами. Плед кололся, подушка была слишком мягкой, и в голове у неё всё ещё стоял тот вкус — острый, солёный, чужой. Она провела языком по губам, будто надеялась стереть. Не стёрлось. И где-то глубоко, под всем этим стыдом, под «я не такая», под страхом, что Вика завтра позвонит кому-то другому и не позвонит ей, — было ещё что-то. Смутное, тёплое, от чего хотелось сжаться в комок и одновременно вытянуться во весь рост. Она не стала это называть. Не было у этого названия. Или было, но такое, которое она себе запретила произносить даже шёпотом, даже в темноте, даже про себя.
За окном по стеклу поползла капля — начался дождь, мелкий, частый. Нина слушала, как он стучит по подоконнику, и считала удары, чтобы не думать. На двадцатом сбилась. На тридцатом перестала считать.
Из спальни донёсся тихий звук — не то вздох, не то шорох простыни, — и Нина вся обратилась в слух. Но больше ничего не было. Только дождь, только гул холодильника на кухне, только её собственное дыхание, слишком громкое в этой чужой квартире.
Она повернулась на другой бок. Полоска света из-под двери всё ещё лежала на полу — ровная, неподвижная, как будто Вика оставила её нарочно. Как будто говорила: я здесь. Я рядом. Я никуда не ушла. И Нина, глядя на эту полоску, почему-то подумала не о том, что случилось сегодня, а о том, что будет завтра. Вика всегда знала чуть больше, чем говорила. И завтра она тоже будет знать.
Сон пришёл не сразу и не весь. Он пришёл кусками — то провал в темноту, то снова явь, то чей-то голос над ухом, которого не было. Нина тонула в нём и выныривала, и в какой-то момент ей показалось, что диван под ней прогнулся, что кто-то сел рядом, что на затылок ей легла тёплая ладонь. Она не открыла глаз. Не хотела проверять, правда это или нет.


