Шёпот не приказывает. Он просит — так, как просят у постели, тихо, в самое ухо, и от этой мягкости у Гардиса стынет спина.

«Натяни».

Пальцы на тетиве. Он не решал. Он вообще ничего не решал — рука сама подняла лук, сама потянула, и тетива у щеки натянулась туго, до звона в кости. Обычно так не тянут. Обычно так нельзя — плечо не выдержит, стрела уйдёт. Но сейчас держит.

Прицел ползёт. Вверх. Мимо колена, мимо бедра, мимо той тёмной полосы под рёбрами, куда учил отец. Выше. В грудь. В самое тёмное пятно, где под кожей стучит.

Орк у поворота поворачивает голову.

Ноздри у него раздуваются — две чёрные дыры, втягивающие воздух. Он чует. Гардиса. Дым, пот, страх — всё, чем пахнет мальчишка, который лежит за стволом и не дышит. Копьё взлетает, наконечник чертит в воздухе короткую дугу, и в этом движении нет ни спешки, ни злобы — только работа, которую орк умеет делать хорошо.

Гардис отпускает.

Стрела выходит не с сухим щелчком. Она выходит с низким гудением — как будто тетива гудит ещё долго после того, как её отпустили, как будто сам воздух вокруг древка пошёл волной. И на середине полёта стрелу окутывает бледное сияние. Тусклое. Как светляк в кулаке, как гнилушка в темноте — но оно есть, оно тянется за оперением, и Гардис видит его так ясно, что потом не сможет забыть.

Стрела входит орку в грудь.

Не в бок, не под ключицу. Прямо в тёмное пятно. Кожа — мясо — кость, всё это Гардис слышит: короткий влажный хруст, будто сунули нож в мокрое дерево и повернули. Орк не успевает выдохнуть. Копьё в его руке ещё летит вверх, ещё ищет, куда упасть, а сам он уже валится навзничь — тяжело, всей тушей, — и вода в ручье принимает его с глухим всплеском.

Вокруг головы орка вода становится тёмной. Расходится, ширится, идёт вниз по течению мимо белого ствола, и Гардис смотрит на это пятно и не может отвести глаз.

«Хорошо».

Шёпот гладит. Мягко, как шёлк по голой коже, как чужая ладонь по затылку. В нём нет ни торжества, ни жадности — только ласковая уверенность человека, который знал, что так и будет.

Гардис не двигается.

Лук всё ещё поднят. Тетива всё ещё дрожит — тонко, часто, отдаёт в пальцы. Он смотрит на свои руки, на побелевшие костяшки, на порезы от тетивы, которые отец перевязал час назад, и не понимает, почему они не трясутся. Должны. Он только что убил — второй раз за сегодня, и второй раз не так, как учили. Первый раз он попал в колено и орк не упал. Второй раз он попал в сердце, и орк упал прежде, чем успел выдохнуть.

И это сделал не он.

Руки сделали. А решала не рука.

— Кто ты, — говорит Гардис. Голос сиплый, чужой, будто он долго молчал или долго кричал. Говорит он в пустоту, в воду, в мёртвого орка — потому что больше некому.

Ответа нет.

Только вода шумит на камнях. Только где-то наверху, в овраге, трещит ветка — и Гардис вздрагивает всем телом, потому что вспомнил: он тут не один. Их было тринадцать. Сколько он убил — двух? Трёх? Он сбился со счёта ещё там, у старого дуба, когда отец кричал ему уходить и он не оглянулся.

Отец.

Гардис опускает лук. Медленно, до конца, пока тетива не ослабнет и лук не ляжет поперёк коленей. Он смотрит вниз по ручью — туда, где у поворота стоит воткнутая в мох стрела. Отцовская. С белым оперением, которое он сам чинил прошлой осенью.

Стрела-метка. Отец воткнул её, чтобы сын знал: возвращаться не за кем.

— Я слышу тебя, — говорит Гардис тихо. Не орку. Не отцу. Тому, что осталось в голове после шёпота — тёплому, чужому, довольному. — Ты скажи, кто ты. Скажи.

Тишина.

И в этой тишине — а может, не в тишине, а в самом Гардисе — что-то шевелится. Не страх. Страх он знает, страх у него под рёбрами с самого утра, страх — это то, что заставляет лежать за стволом и считать вдохи. Это другое. Это как будто в груди открылась дверь, и за ней кто-то стоит и молчит, и ждёт, когда Гардис сам заговорит первым.

Он трёт лицо ладонью. Ладонь пахнет тетивой — смолой и пылью.

За стволом, в овраге, снова тихо. Слишком тихо. Орки не уходят просто так — отец говорил, они идут по следу, пока след тёплый. Значит, те, кто остался, сейчас где-то там, за поворотом, и они слышали всплеск. Слышали хруст. Может, слышали даже гудение стрелы — если оно было не только в голове Гардиса.

Он переводит взгляд на мёртвого орка.

Тот лежит на спине, наполовину в воде, руки раскинуты, копьё унесло течением на пару шагов и зажало между камнями. Из груди торчит древко — тонкое, с белым оперением, и вокруг него вода всё ещё темнеет, хотя кровь уже должна была вымыться. Гардис смотрит на это древко и вдруг понимает, что стрела не сломалась. Она прошла насквозь и осталась целой. Так не бывает. Так не бывает даже у отца.

— Это ты, — говорит он вполголоса. — Это ты её вело.

«Я».

Слово приходит не звуком. Оно приходит теплом — как будто кто-то выдохнул ему в затылок, и он чувствует этот выдох всей кожей, от шеи до поясницы. Гардис застывает. Не оборачивается. Знает, что за спиной никого — валежник, мох, ствол, тишина. И всё равно не оборачивается, потому что боится: если обернётся и увидит, то уже не сможет сделать вид, что это был просто ветер.

— Чего ты хочешь, — говорит он. — Ты скажи. Чего.

Тепло не отвечает. Оно просто есть — ровное, спокойное, как рука на плече.

И Гардис вдруг ловит себя на том, что ему от этого тепла легче. Не легче от того, что отец, наверное, мёртв. Не легче от того, что в лесу ещё орки. А легче от того, что он не один в своей голове. Что кто-то — или что-то — смотрит на него и не отворачивается. Смотрит и говорит «хорошо», и это «хорошо» греет сильнее, чем грело бы отцовское.

Он мотает головой. Отгоняет. Встаёт на колени, потом на ноги — медленно, пригибаясь, чтобы не выйти из-за ствола. Ноги ватные. Колени дрожат, и вот теперь руки тоже начинают — мелко, противно, как после долгого натяжения. Он сжимает лук крепче, чтобы дрожь не пошла в плечо.

Стрелы. Он трогает колчан. Пальцы считают на ощупь: одна, две, три, четыре. Четыре осталось. Было шесть. Одну он потратил на колено — там, у дуба. Одну — вот сейчас, в грудь. Итого четыре, и ещё одна у отца, воткнутая в мох, и ещё одна, последняя, у отца в руках, если он ещё жив.

Если он ещё жив.

Гардис смотрит вниз по ручью. Отсюда не видно, что там, за поворотом — только вода, камни и белый ствол, торчащий из берега, как ребро. Отца не видно. Метка видна. Метка — это всё, что ему оставили.

Он делает шаг из-за валежника. Потом второй. Мох пружинит под ногами, и каждый шорох кажется ему громче, чем он есть, — громче, чем должен быть, если в овраге ещё кто-то есть. Он идёт вдоль берега, не прямо, а пригибаясь от ствола к стволу, как учил отец: не по открытому, а по тени, где тебя не видно, пока ты сам не покажешься.

У поворота он останавливается.

Отцовская стрела торчит из мха — белое оперение, чуть наклонённое к воде. Рядом — тёмное пятно на камне, уже подсохшее по краям и липкое в середине. Дальше, за камнем, — след. Полоса в размокшей земле, будто что-то тяжёлое тащили к воде и бросили. И тишина. Такая, что слышно, как у Гардиса стучит в ушах.

Он наклоняется. Берёт стрелу за древко, вытягивает из мха — та выходит легко, без сопротивления, и в этом лёгком выходе есть что-то неправильное, как будто стрела сама хотела, чтобы её взяли. Гардис смотрит на неё. Потом на воду. Потом на след, который уходит за поворот.

— Отец, — говорит он. Тихо. Просто чтобы сказать.

Голос уходит в воду и не возвращается.

Он вставляет стрелу в колчан. Пять. Теперь у него пять стрел, и одна из них — отцовская, и он не знает, зачем взял её. Не для боя. Просто чтобы она была у него, а не лежала в мху у чужой воды.

И тогда тепло в затылке шевелится снова. Не шёпот. Просто — тень шёпота, обещание шёпота. Как будто кто-то за его спиной, в темноте зажмуренных глаз, поднимает руку и показывает вперёд, за поворот. Туда, куда ушёл след.

Гардис сглатывает. Во рту сухо, как в печи.

— Я иду, — говорит он. Не отцу. Не орку. — Я иду. Только ты молчи пока. Молчи, слышишь?

И он делает шаг за поворот — туда, где ручей уходит в тень, и где, если он не ошибся, вода всё ещё пахнет кровью.

За поворотом ручей мельчает. Вода сходит с камней, оставляя их чёрными и мокрыми, и запах крови здесь гуще — не речной, не тинный, а тёплый, железный, тот самый, которым пахнет от отца, когда он свежует оленя. Гардис идёт по кромке, ставя ногу на песок, а не на гальку, чтобы не хрустело. Лук он держит наготове, стрела наложена, но тетива ослаблена — отец учил: не тяни, пока не видишь, во что стреляешь, иначе рука устанет раньше, чем придёт цель.

Отца он находит за вторым поворотом.

Тот лежит на боку у самой воды, подгребённый к берегу течением, как подгребает река всё, что больше не сопротивляется. Одной рукой он держится за ствол — пальцы вцепились в кору так, что ногти побелели, — а вторая лежит на животе, и под ней темно. Ниже пояса вода вокруг него не прозрачная. Она держит его, как держат раненого, чтобы не унесло.

Отец дышит.

Гардис слышит это раньше, чем видит лицо: короткий, рваный вдох, потом долгая пауза, потом ещё один — будто каждый раз отец решает, стоит ли следующий. Он опускается на колени рядом, кладёт лук на песок, и в этот миг ему хочется сказать что-нибудь — «я тут», «я вернулся», — но слова не идут. Горло сжало. Он просто кладёт ладонь отцу на плечо.

Отец открывает глаза.

Они мутные, как вода после дождя, но узнают. Уголок рта дёргается — не улыбка, что-то меньше улыбки, остаток силы, которую он тратит на то, чтобы не умереть прямо сейчас.

— Стрелу взял, — говорит он. Голос — шорох, шелест, как ветер по сухой траве. — Молодец.

— Отец, я тебя вытащу. — Гардис говорит быстро, глотая воздух. — Тут недалеко. Я тебя на плечи, я донесу, ты только держись, ты слышишь, держись.

Отец качает головой. Одно движение, маленькое, и оно стоит ему больше, чем стоит иной удар.

— Не донесёшь. И не надо. — Он переводит взгляд на живот, потом снова на сына. — Слушай. Слушай меня, пока я говорю. Слушай, Гардис.

Гардис кивает. Он не плачет. Он сам не понимает, почему не плачет, и это пугает его сильнее, чем кровь под отцовской рукой. Он просто кивает и слушает, как велели.

— Их осталось двое, — говорит отец. — Может, трое. Я снял одного. Ты — двоих. Ты слышишь? Двоих. — Он сглатывает, и в горле у него что-то хлюпает. — Ты не мальчишка уже. Ты не мальчишка с того выстрела. Запомни это, когда меня не будет.

— Ты будешь.

— Не перебивай. — Голос крепнет на секунду, как свеча перед тем, как погаснуть. — Ты пойдёшь к реке. Не к деревне. К реке — вниз, до брода, а от брода на восток, к храму. Там сестра Изабелла. Там тебя примут. Ты скажешь... — Он ищет слово, и не находит. — Скажешь, что пришёл от Торвальда. Она поймёт.

— А орки?

— Орки пойдут за тобой, — говорит отец. — Они всегда идут за тем, кто убил их сородичей. Это не месть. Это... — Он закрывает глаза, и на секунду Гардису кажется, что всё, конец, — но отец снова их открывает. — Это как вода. Течёт туда, где ниже. Не думай про них. Думай про реку. Слышишь? Про реку.

Гардис сжимает его плечо. Под ладонью — холод. Не тот холод, которым холодно, а другой, изнутри, который уже не согреется.

— Отец. — Он наклоняется ниже. — Отец, там... — Он не знает, как сказать. — Там голос был. В голове. Он сказал «натяни», и я натянул, и стрела... она светилась. Я её не наводил. Она сама. Я не понимаю, что это.

Отец долго молчит. Так долго, что Гардис думает — не услышал, не понял, ушёл. Но потом рука, которая держалась за ствол, отпускает кору и находит запястье сына. Пальцы слабые, но хватка не пустая — в ней ещё есть остаток того, чем держат лук.

— Значит, всё-таки нашло, — говорит отец. — Я думал, успею тебя предупредить. Думал, у меня ещё годы.

— Что нашло? Отец, что нашло?

— Не сейчас. — Он мотает головой по мху, и это движение уже почти не движение. — Я не всё знаю. Я знаю только, что оно ходит за нашим родом. За мужчинами. Твой дед... — Он кашляет, и на губах у него остаётся тёмное. — Твой дед говорил, что оно приходит, когда убиваешь. Когда впервые убиваешь по-настоящему. И тогда оно уже не уходит.

— Оно злое?

Отец смотрит на него. И в этом взгляде — не страх. Что-то тяжёлое, как будто он всё это время знал ответ и надеялся, что сын никогда не спросит.

— Оно не злое, — говорит он. — Оно не доброе. Оно... своё. Оно даёт то, что ты просишь, и берёт то, чего ты не называл. — Он сжимает запястье Гардиса, и на этот раз хватка почти твёрдая. — Не проси у него ничего. Слышишь? Ничего. Даже когда будет страшно. Особенно когда будет страшно.

Гардис хочет ответить. Хочет сказать, что он не станет, что он выбросит это из головы, что он вообще ничего не просил — оно само пришло. Но отец уже отворачивается к воде, и лицо у него делается спокойным, как будто он наконец добрался до места, куда шёл.

— Лук не бросай, — говорит он в воду. — Он тебе ещё послужит. Твой дед из него бил... — Вдох. Пауза. Ещё вдох, короче. — Бил без промаха. Ты тоже сможешь. Только... — Он не договаривает.

Гардис ждёт. Долго ждёт. Потом наклоняется и слушает — ухом к его груди, как слушал в детстве, когда хотел убедиться, что отец спит. Но там ничего. Тихо. Совсем тихо, и рука, которая держала его запястье, разжимается сама, медленно, палец за пальцем.

Гардис остаётся так — согнувшись над отцом, ухом к его груди, — и не двигается. Вода шумит на камнях. Где-то далеко, наверху, в овраге, снова трещит ветка, и он слышит это, но не поднимает головы. Пусть трещит. Пусть идут. Ему уже всё равно, кто там идёт.

Тепло в затылке — то самое, чужое, ласковое — снова шевелится. Не шёпот. Просто присутствие. Как будто кто-то стоит рядом и смотрит на них двоих, и ждёт, что Гардис скажет.

Гардис поднимает голову. Медленно. Смотрит не назад, не в лес — на отца. На его лицо, спокойное, будто он всё-таки успел сказать то, что хотел. Потом на свои руки. На порезы от тетивы, перевязанные отцовской тряпицей, которая уже размокла и почернела. На пальцы, которые только что держали чужое запястье и не смогли его удержать.

— Ты знал, — говорит он. Не отцу. Тому, что стоит за спиной. — Ты знал, что он умрёт. Ты поэтому меня вёл. Ты поэтому сказал «натяни».

Ответа нет. Тепло просто есть — ровное, спокойное, как рука на плече.

Гардис встаёт. Колени держат. Он берёт лук, кладёт его на плечо, поправляет колчан — пять стрел, одна из них отцовская. Потом наклоняется и закрывает отцу глаза. Двумя пальцами, осторожно, как будто боится разбудить. Веки холодные и податливые, и это ощущение — холод, податливость — остаётся на подушечках пальцев дольше, чем он хотел бы.

Он не говорит «прощай». Не находит слова. Он просто стоит над отцом ещё немного, потом поворачивается и идёт вниз по ручью — туда, где вода уходит к броду, где река, и где, если отец не соврал, его примут.

За спиной — тишина. Впереди — вода. И где-то между ними, в затылке, в груди, в самом Гардисе — что-то ждёт, что он заговорит первым.

Он не заговаривает. Пока — не заговаривает.