Вечер в таверне был густым, как застоявшееся пиво. Гардис толкнул дверь, и его встретил знакомый гул — десяток голосов, смешанных с запахом жареного мяса, пота и прокисшего эля. Он снял лук с плеча, прислонил к стене у входа, как делал всегда, и сразу увидел Рика.
Тот сидел за дальним столом, развалившись, с кружкой в руке, и смотрел на Кэйт таким взглядом, каким смотрят на восход солнца — жадно, не мигая, будто боясь, что она исчезнет, стоит отвести глаза. Кэйт, не замечая этого, лавировала между столами с подносом, раздавая кружки, и её тёмно-синее платье мелькало среди грубых рубах и кожаных курток.
— Гардис! — Рик заметил его, махнул рукой, чуть не опрокинув кружку. — Иди сюда, я тут уже... — он посмотрел на кружку, будто считая, —...уже достаточно.
Гардис усмехнулся и подошёл. Сел напротив, на лавку, которая скрипнула под ним. Рик был уже пьян — глаза блестели, щёки раскраснелись, и он то и дело поправлял ворот рубахи, как будто ему было жарко.
— Ты чего такой нарядный? — спросил Гардис, беря кружку, которую Рик пододвинул к нему.
— А? — Рик моргнул, потом дёрнул плечом. — Да это так... Мать сказала, что я в последнее время выгляжу как пугало. Вот, надел чистую рубаху.
— И причёсан.
— И причёсан, — согласился Рик и снова посмотрел в сторону Кэйт.
Гардис сделал глоток. Пиво было тёплым и горьковатым, но он не возражал. Он смотрел на друга, на то, как тот пожирает глазами официантку, и чувствовал в кармане куртки холод стекла. Флакончик лежал там, маленький, с пробковой пробкой, и Гардис ощущал его вес даже сквозь ткань.
— Ну и как дела? — спросил Рик, поворачиваясь к нему. — Как охота? Я слышал, ты теперь всех медведей в округе перестрелял.
— Пока только одного.
— Ну да, одного. Зато какого! — Рик рассмеялся, хлопнул ладонью по столу. — Весь посёлок только об этом и говорит. «Гардис — охотник барона», «Гардис одним выстрелом»... Ты теперь герой, друг мой.
В его голосе скользнула нотка, которую Гардис поймал, но не подал вида. Зависть. Рик улыбался, но улыбка не доходила до глаз.
— Я просто сделал то, что должен был, — сказал Гардис. — Отец учил меня.
— Отец... — Рик замолчал, посмотрел в кружку. — Тяжело, наверное, без него.
Гардис не ответил. Он смотрел на тёмную поверхность пива, на пузырьки, поднимающиеся к краю, и думал о том, что отец никогда не научил бы его тому, что он собирался сделать сейчас.
— Тяжело, — сказал он наконец. — Но жизнь идёт.
— Жизнь идёт, — повторил Рик, и в его голосе послышалась пьяная философия. — А знаешь, что я думаю? Я думаю, что жизнь — это как... как дерево. Сначала ты маленький, и все тебя топчут. Потом ты растёшь, и уже ты можешь кого-то придавить. А потом — раз! — и ты уже дрова.
— Красиво сказал.
— Я много чего красивого знаю, когда выпью.
Кэйт подошла к их столу, и Рик замолчал на полуслове, выпрямился, поправил воротник, который только что поправлял. Она поставила перед ним новую кружку, забрала пустую, и её взгляд на мгновение скользнул по Гардису.
— Как дела, охотник? — спросила она, и в её голосе было что-то — не насмешка, но и не дружелюбие. Оценка.
— Нормально. А у тебя?
— Да как обычно. — Она повела плечом, и платье качнулось. — Работаю. Вечером народу много.
— Присядь с нами на минутку, — сказал Гардис, и его голос прозвучал ровно, спокойно, как будто он приглашал её на танец, а не на разговор.
Кэйт посмотрела на него — быстро, цепко. Потом на Рика, который замер, затаив дыхание, и, казалось, даже не моргал.
— Ну, на минутку, — сказала она и села на лавку рядом с Гардисом, не с Риком.
Рик моргнул. Гардис видел, как дёрнулось его лицо, как он перевёл взгляд с Кэйт на него и обратно. Но ничего не сказал.
— Пива хочешь? — спросил Гардис, поднимаясь.
— Хочу, — Кэйт улыбнулась, и улыбка у неё была быстрая, дежурная, но ресницы дрогнули.
Гардис пошёл к стойке. Он шёл спокойно, не спеша, и только в ладони, сжатой в кармане, чувствовал, как холодное стекло оттаивает от тепла тела. Он взял чистую кружку, подошёл к бочке с пивом, повернул кран. Тёмная струя ударила в стенку кружки, запенилась. Гардис смотрел, как пиво наливается, и медленно, незаметно, вытащил флакончик из кармана.
Пробка вышла без звука. Он поднёс флакончик к краю кружки, наклонил. Белёсая капля упала в пену, потонула в ней, и Гардис наклонил ещё, выдавливая содержимое до конца. Флакончик стал лёгким, пустым. Он сунул его обратно в карман, повернул кран, долил пиво до краёв.
Всё. Одна секунда. Никто не видел.
Он вернулся к столу, поставил кружку перед Кэйт. Она взяла её, и Гардис заметил, как её пальцы — тонкие, с обкусанными ногтями — обхватили глиняный бок.
— За что пьём? — спросила она.
— За удачную охоту, — сказал Рик, поднимая свою кружку. — За нашего героя.
— За удачную охоту, — повторила Кэйт и поднесла кружку к губам.
Гардис смотрел, как она пьёт. Как глиняный край касается её нижней губы, как она делает глоток, потом ещё один. Она пила жадно, как пьют, когда хотят пить, и только на третьем глотке её рука дрогнула.
Кэйт поставила кружку на стол. Её взгляд на мгновение стал пустым, расфокусированным — как будто она увидела что-то далёкое, за стеной таверны, за пределами этого вечера. Потом она моргнула, и улыбка вернулась на её лицо, но улыбка стала другой — чуть шире, чуть темнее.
— Хорошее пиво, — сказала она. — Что-то я сегодня... — Она провела пальцем по краю кружки, и Гардис увидел, как её ноздри чуть расширились, как она вдохнула глубже, чем нужно. — Жарко что-то.
— Вечер тёплый, — сказал Рик, глядя на неё с обожанием.
— Да, наверное, — Кэйт поднялась. — Мне надо идти. Посетители ждут.
Она ушла, и Гардис смотрел ей вслед. Она шла чуть медленнее, чем раньше, и на мгновение её рука коснулась шеи — там, где бился пульс. Потом она взяла поднос, подошла к другому столу, наклонилась, и её смех — низкий, грудной — прокатился по таверне.
Рик смотрел на неё, не дыша. Гардис смотрел на Рика. И в кармане его куртки лежал пустой флакончик, лёгкий, как выдох.
— Знаешь, — сказал Рик, не поворачиваясь, — я думаю, что она сегодня особенно красивая.
— Она всегда красивая, — ответил Гардис, и его голос был ровным, как натянутая тетива.
— Да, но сегодня... — Рик качнул головой. — Сегодня она как будто светится.
Гардис сделал глоток своего пива. Оно было тёплым и горьким, и он почувствовал, как дрожь пробежала по его руке — та самая дрожь, которую он не мог позволить себе показать. Он поставил кружку на стол и сжал её, чтобы пальцы не выдавали его.
— Тебе не кажется, что ты слишком много на неё смотришь? — спросил он.
— А как на неё можно смотреть мало? — Рик усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Ты бы видел себя, когда она подошла. Ты на неё так смотрел, будто ел глазами.
Гардис не ответил. Он смотрел на Кэйт, которая стояла у дальнего стола, склонившись к какому-то мужику, и смеялась чему-то, что он сказал. Её волосы — тёмные, с рыжиной — качнулись, и Гардис заметил, как она бросила быстрый взгляд в его сторону. Не на Рика. На него.
И в этом взгляде было что-то, чего не было раньше.
— Ну что, — сказал Рик, поднимаясь. — Мне пора. Отец будет ругаться, если я задержусь.
— Иди, — Гардис кивнул. — Я ещё посижу.
Рик хлопнул его по плечу, шагнул к выходу, но на полпути обернулся. Глаза у него были мутные, но в них мелькнуло что-то — не злость, но и не радость.
— Ты только... — Он замялся. — Ты только не забывай, что мы друзья, ладно?
— Не забуду, — сказал Гардис.
Рик кивнул и вышел, и дверь за ним качнулась, выпустив на мгновение холодный ночной воздух.
Гардис остался один за столом. Он смотрел на пустую кружку Кэйт, на след от её губ на глиняном крае, и в его кармане лежал пустой флакончик, лёгкий, как перо. Он не знал, что будет дальше. Но он знал, что придёт сюда снова. Завтра. И послезавтра. И послезавтра.
Кэйт подошла к его столу, забрала пустую кружку, и на мгновение её пальцы задержались на крае стола — рядом с его рукой, но не касаясь её.
— Ты долго ещё будешь сидеть? — спросила она, и её голос был низким, чуть хрипловатым.
— А что? Торопишься?
— Нет, — она улыбнулась, и улыбка её была другой, чем раньше. — Просто интересно.
Она ушла, унося кружку, и Гардис смотрел ей вслед, чувствуя, как тепло разливается в его затылке. Сифа молчала, но её молчание было довольным.
Он остался один. Таверна гудела вокруг — чей-то смех, стук кружек, скрип половиц под ногами пьяных — но весь этот шум отступил куда-то далеко, за стену, которой не было. Гардис сидел неподвижно, смотрел на край стола, где только что лежали её пальцы, и чувствовал, как в затылке пульсирует тепло — ровное, сытое, как у кота, дорвавшегося до сметаны.
Он провёл ладонью по лицу. Пальцы пахли пивом и дымом очага, и где-то под этим — сладковатым, чуть металлическим, тем, что осталось на стенках пустого флакончика. Он вытащил его из кармана, подержал на ладони. Стекло было тёплым, как его собственная кожа. Пустое. Лёгкое. Он повертел его между пальцами, потом убрал обратно.
Свеча на столе догорала. Гардис смотрел, как пламя мечется, отбрасывая длинные тени на стены, и думал о том, что сделал. Не о том, хорошо это или плохо — об этом он запретил себе думать. Он думал о том, как она пила. Как глиняный край касался её губ, как она глотала, доверчиво, не глядя. И о том, что она сделает, когда придёт снова.
Он не знал, что будет. Но Сифа знала. Он чувствовал её — не словами, а тем, как тепло в затылке разворачивалось, потягивалось, как зверь, который только что поел и теперь ждёт следующей охоты.
— Ты довольна, — сказал он тихо, в стол, чтобы никто не услышал.
Ответа не было. Но тепло дрогнуло, как улыбка, и Гардис понял, что попал.
Он поднялся. Лавка скрипнула, и кто-то из мужиков у соседнего стола обернулся, но Гардис уже шёл к двери. Он взял лук со стены, повесил на плечо, толкнул дверь — и ночной воздух ударил в лицо, холодный, пахнущий рекой и сырой землёй.
За ним, в таверне, смеялась Кэйт. Гардис не обернулся, но слышал её смех — низкий, грудной, тот самый, который разливался по залу, как тёплое вино. И в этом смехе было что-то новое. Что-то, чего он не слышал раньше.
Он пошёл к дому. Ноги сами несли его по тёмной улице, мимо кузни, где уже погасли огни, мимо колодца, где скрипела цепь на ветру. Луна висела над крышами, бледная, как старая кость, и Гардис шёл под ней, чувствуя, как в кармане лежит пустой флакончик — лёгкий, как обещание.
Дом встретил его темнотой. Моника уже спала, Айрис спала, Эльза спала. Гардис тихо закрыл дверь, снял лук, поставил в угол у входа. Прошёл через тёмную прихожую, мимо кухни, где на столе стояла накрытая тарелка — кто-то оставил ему ужин, хлеб и кусок мяса под тряпицей.
Он не стал есть. Он прошёл в свою комнату, лёг на кровать, не раздеваясь, и смотрел в потолок, где лунный свет ложился косой полосой. В затылке тепло пульсировало, ровно, как второе сердце, и Гардис закрыл глаза, слушая, как дом дышит вокруг него.
Завтра он придёт снова. И послезавтра. И послезавтра.
Он не знал, что будет дальше. Но он знал, что флакончик не последний.