Поцелуй подруги
Хорошая подруга · Chapter 1 of 9

Поцелуй подруги

На экране телевизора герой целует ступню героини, и Вика, потянувшись, кладёт босую ногу на колени Нины. «Ну как там, в фильме — давай», — говорит она с лёгкой усмешкой, и Нина, сглотнув, наклоняется, касаясь губами тонкой кожи у щиколотки. Вика выдыхает, откидывая голову, и её пальцы сжимаются на подлокотнике. «А теперь — между ног, через трусики. Мне сейчас очень нужно», — шепчет она, и Нина, зажмурившись, опускается ниже, чувствуя, как под тканью горячо и влажно. Она целует, и Вика тихо стонет, а Нина понимает: это только начало. The act this chapter delivers: Нина целует Вику между ног через трусики на диване, пока Вика стонет и прижимает её голову ближе, но не даёт ей остановиться.

Вика потянулась так, будто ей всё равно, кто на неё смотрит, — руки над головой, спина выгнута, кофта задралась на животе. Потом её ступня легла Нине на колени. Просто легла. Тёплая, чуть шершавая от вечерней дороги по квартире, с тонкой синей жилкой, что вилась под кожей у щиколотки.

— Ну как там, в фильме — давай, — сказала Вика, и в голосе не было вопроса.

На экране герой стоял на одном колене, держал женскую ступню в ладонях, как держат что-то хрупкое и дорогое, и прижимался губами к подъёму. Музыка играла тихо. Нина смотрела на это и думала, что вот сейчас она скажет «нет», что это же глупо, что это же не всерьёз, что…

— Нина.

Она сглотнула. Во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу. Пальцы у неё на коленях сжались в кулаки — и разжались.

— Ну? — Вика приподняла бровь, и улыбка у неё была та самая, которой она обычно заканчивала разговор: снисходительная, с прищуром. — Я жду.

Нина наклонилась. Медленно, как будто под водой. Свет от телевизора лежал на её собственных руках, на бледной коже чужих коленей, и в этом свете всё было каким-то ненастоящим — как в кино, где ничего не считается. Она прижалась губами к тонкой коже у самой щиколотки. Кожа была тёплая. Пахла мылом и чем-то ещё, едва уловимым, — тем самым, чем пахнет человек, когда целый вечер просидел дома и уже распустил волосы.

Вика выдохнула. Длинно, с облегчением, будто ждала этого дольше, чем показывала. Откинула голову на спинку дивана, так что шея вытянулась, и её пальцы — Нина увидела краем глаза — вцепились в подлокотник, побелели на костяшках.

— М-м, — сказала она. — Ещё.

Нина не знала, что значит «ещё». Она прижалась губами чуть выше, к косточке, потом ещё выше, к тому месту, где ступня переходит в подъём, — и там кожа была мягче, тоньше, и Нина почувствовала под губами, как под кожей бьётся что-то частое.

— Вот, — выдохнула Вика. — Вот так. Молодец.

От этого «молодец» у Нины внутри что-то дёрнулось — не приятно и не противно, а как-то странно, как будто её погладили против шерсти. Она отстранилась, села ровно, вытерла губы тыльной стороной ладони — и поняла, что на них остался вкус чужой кожи, солоноватый, ни на что не похожий.

— Ну что ты, — Вика усмехнулась, но не зло. — Никто ж не видит.

— Я не… — начала Нина и осеклась.

— Что «не»?

— Ничего.

Вика смотрела на неё. В зелёных глазах — Нина знала этот взгляд — было то самое, что бывает у неё, когда она проверяет, до какой черты можно дойти и где начинается чужое «хватит». Она медленно, не сводя глаз, убрала ногу с колен Нины. Поставила на пол. И Нина уже почти выдохнула — почти, — когда Вика подалась вперёд, так близко, что от неё пахнуло духами и тем тёплым, домашним, что всегда пахнет от человека, который весь вечер провалялся на диване.

— А теперь — между ног, через трусики, — сказала она шёпотом. — Мне сейчас очень нужно.

В гостиной стало тихо так, что стало слышно телевизор — там всё ещё играла музыка, кто-то смеялся, — и гул холодильника на кухне, и как где-то в стене щёлкнула труба.

— Вик, — сказала Нина.

— Ну.

— Я… я же не… — Она снова не нашла слов. Они у неё всегда кончались в самый нужный момент, будто кто-то выдёргивал их изо рта. — Я не такая.

— Какая «такая»? — Вика не отодвинулась. Наоборот — села ближе, коленом почти касаясь её бедра. — Ниночка. Это же я. Мы с тобой сколько лет знакомы? Двенадцать? Я тебя не съем.

— Я не про это.

— А про что?

Нина смотрела на свои руки. На обивку дивана. На тёмное пятно экрана, где ничего не происходило. Она знала, что если скажет «нет» — по-настоящему, твёрдо, — Вика обидится. Не сегодня, так завтра. Позвонит не ей, а кому-то другому. И тогда останется только работа, только касса, только монеты и дешёвое мыло, только пустая квартира и молчание, которое она так хорошо умеет слушать.

— Ладно, — сказала она.

И зажмурилась.

Вика откинулась обратно, устраиваясь удобнее, — Нина слышала, как скрипнули пружины, как зашуршала ткань. Потом её рука легла Нине на затылок. Не давила. Просто лежала — тёплая ладонь, длинные пальцы, чуть цепкие.

— Давай, — сказала она. — Смелее.

Нина наклонилась. В темноте под ресницами она ничего не видела, только чувствовала, как колени Вики раздвигаются перед её лицом, как её собственные волосы падают вперёд и щекочут щёку. И потом — тепло. Горячее, влажное, живое тепло прямо под тонкой тканью. Трусики были хлопковые, но тонкие, и через них всё чувствовалось так ясно, будто ткани не было вовсе: и жар, и то, как там всё набухло, и как влага пропитала ткань в одном месте, так что она стала скользкой.

Нина прижалась губами. Просто прижалась, как к щиколотке, — и Вика под ней вздрогнула всем телом.

— О-ох, — выдохнула она. — Вот. Вот так.

Нина поцеловала снова, чуть выше, и ещё раз — там, где ткань была совсем мокрой и солёной на губах. Вкус был острый, чужой, ни на что не похожий, и от него у Нины закружилась голова, как будто она слишком быстро встала. Она хотела остановиться. Правда хотела. Но рука на затылке стала тяжелее — не толкала, но и не отпускала.

— Не останавливайся, — шёпотом сказала Вика где-то над ней. — Ещё чуть-чуть.

И Нина не остановилась. Она целовала через ткань, короткими, частыми поцелуями, потому что не знала, как надо, потому что никогда в жизни не делала ничего подобного, — а Вика дышала всё громче, и её бедро под щекой Нины подрагивало, и она прижимала её голову ближе, к самому горячему месту, и в какой-то момент тихо, протяжно застонала — не так, как в кино, а по-настоящему, будто у неё вырвалось против воли.

— Да… — выдохнула она. — Вот, вот…

Нина не знала, сколько это длилось. Минуту? Три? Время в темноте под зажмуренными веками шло как-то иначе. У неё затекли колени на диване, шея ныла от неудобного угла, и где-то на периферии сознания билась одна мысль, тихая и упрямая: я не такая, я не такая, я не такая.

Но рука Вики держала крепко. И голос над ней был довольный, тёплый, немного хриплый — голос человека, который получил то, что хотел.

— Хорошо, — сказала Вика. — Хорошо, Ниночка. Молодец.

Нина отстранилась наконец — сама, потому что рука её отпустила, — и села, откинувшись на спинку, и вытерла рот. Губы у неё горели. Всё лицо горело. Она смотрела прямо перед собой, на экран, где уже шли какие-то титры, и не видела их.

Вика рядом поправляла кофту, встряхивала волосы, как будто ничего не случилось. Как будто они просто посмотрели кино.

— Ты чего? — спросила она, и в голосе была та самая лёгкая усмешка. — Понравилось?

Нина не ответила.

— Понравилось, — сказала Вика за неё, уверенно, и похлопала её по колену. — Я же вижу.

Она встала, потянулась, подобрала с пола свой бокал — там ещё оставалось вино, — и отпила, глядя на Нину сверху вниз. Свет от экрана лежал на её лице, на зелёных глазах, и улыбка у неё была спокойная, сытая, как у кошки, которая уже поймала своё.

— Знаешь что, — сказала она. — Ты оставайся. Куда ты на ночь глядя.

Это была не просьба. Нина знала эту интонацию — так Вика говорила «налей мне чаю», «подай пульт», «подвези меня до дома». Слова, которые не предполагают возражений, потому что возражений просто не бывает.

— Я… — Нина посмотрела на часы на стене. Половина двенадцатого. — Мне же завтра на работу.

— И что? Встанешь пораньше. — Вика села обратно, но уже на другой конец дивана, и её босая нога снова, как бы случайно, легла Нине на колено. — У меня есть чистая футболка. И зубная щётка найдётся.

Нина смотрела на эту ногу у себя на колене. На тонкую кожу, на синюю жилку у щиколотки. И чувствовала, как у неё во рту всё ещё стоит тот острый, чужой вкус.

— Ладно, — сказала она.

Вика улыбнулась — остро, довольно, как будто только что выиграла что-то, о чём Нина даже не догадывалась, — и потянулась к пульту, чтобы выключить телевизор. Экран погас, и в комнате стало темно, только уличный фонарь за окном бросал на потолок жёлтый неровный свет.

— Только чур не храпеть, — сказала она в темноте. — Я не высыпаюсь.

Нина кивнула. Потом вспомнила, что в темноте кивки не видно, и сказала тихо:

— Не буду.

Она сидела на диване, сжимая колени, и слушала, как Вика уходит в спальню — как шуршат её шаги, как щёлкает выключатель, как скрипит дверь. А потом в квартире стало тихо, и в этой тишине Нина вдруг очень ясно поняла две вещи. Первая: она осталась. Вторая: то, что случилось сегодня, — это было не всё. Это было только начало, и Вика это знала. Она всегда знала чуть больше, чем говорила.

Нина поднялась с дивана, на негнущихся ногах дошла до кухни, налила себе воды из-под крана и выпила залпом, до дна, чтобы смыть вкус. Не помогло.

Стакан она поставила в раковину — слишком громко, горлышко звякнуло о металл, и Нина замерла, прислушалась. В спальне было тихо. Только где-то за стеной у соседей бормотал телевизор, приглушённый, ровный, как дождь. Она открыла кран ещё раз, набрала в ладонь холодной воды, плеснула в лицо. Вода потекла за воротник, за шиворот, и от этого стало легче — на секунду, пока не высохла.

На кухонном столе лежал журнал, раскрытый на середине, — Вика листала его днём, загнула уголок страницы. Рядом чашка с недопитым чаем, на дне тёмное кольцо, и на стенке чашки след помады, яркий, малиновый. Нина смотрела на этот след и думала: вот она, Вика, везде, во всём, что оставляет после себя. И тут же — мысль, от которой стало противно: а я? Что я оставляю? Монеты в лотке кассы, дешёвое мыло на руках, ничего больше.

Она выключила свет на кухне и пошла обратно в гостиную, но не села. Стояла посреди комнаты, в темноте, босиком на холодном полу, и не знала, куда себя деть. Футболка, которую обещала Вика, так и не появилась — та ушла в спальню и не вернулась, не позвала, не выглянула в дверь. Может, забыла. Может, и не собиралась.

Нина присела на край дивана, где ещё не остыло, и вытянула ноги. Пятки у неё были холодные, и она поджала их под себя. На экране телевизора ничего не было, только её собственное отражение — смутное, серое, сгорбленное. Она смотрела на него и не узнавала. Или узнавала слишком хорошо.

В спальне скрипнула кровать. Потом ещё раз. Нина застыла. Шаги — тихие, босые, по половицам — приблизились к двери и остановились. Дверь приоткрылась, и в проёме показалась Вика — в одной футболке, длинной, до середины бедра, с распущенными волосами, которые она уже успела расчесать. В руке у неё была вторая футболка, сложенная аккуратно, пополам.

— Держи, — сказала она и бросила футболку Нине на колени. — Я думала, ты уже спишь.

— Не сплю.

— Вижу. — Вика прислонилась плечом к косяку, скрестила руки. В темноте её лица было почти не разобрать, только блеск глаз, только белое пятно футболки. — Ты чего там на кухне гремела? Я уж думала, ты посуду бьёшь.

— Воду пила.

— Ночью?

— Пить хотелось.

Вика хмыкнула — коротко, беззлобно. Помолчала. И потом сказала, уже другим голосом, мягче:

— Ниночка. Ну ты чего, а? — Она отошла от двери, подошла, села рядом, так близко, что их плечи соприкоснулись. — Я же не заставляла. Ты сама сказала «ладно».

Нина смотрела на футболку у себя на коленях. Хлопок был мягкий, застиранный, пах Викиным порошком — чем-то цветочным, приторным.

— Сама, — повторила она.

— Ну а я о чём. — Вика положила ладонь ей на плечо, и Нина почувствовала, как большой палец медленно, круговыми движениями, гладит её через рукав. — Ты не думай. Это же между нами. Никто не узнает. Я же тебе не враг.

От этих слов — «никто не узнает» — у Нины внутри что-то оборвалось. Не потому, что было что скрывать. А потому, что Вика уже знала, что скрывать придётся. Уже всё решила за неё, как всегда.

— Я не хочу, чтобы ты думала, что я… — начала Нина и не договорила, потому что сама не знала, что хочет сказать.

— Что ты — что? — Вика наклонила голову. — Что ты сделала то, о чём я попросила? Так это же ерунда. Подумаешь. — Она убрала руку с плеча и потянулась, зевнула, прикрыв рот ладонью. — Всё, хватит. Пошли спать. Я тебе на диване постелю, у меня есть плед.

Она встала, пошла к шкафу, и Нина смотрела ей в спину — на то, как двигаются лопатки под тонкой футболкой, как она на цыпочках дотягивается до верхней полки. Всё в ней было лёгкое, привычное, будто такие вечера у них каждый день. Будто это давно заведённый порядок: сначала фильм, потом просьба, потом «молодец», потом спать. И Нина вдруг поняла, что её собственное тело уже знает этот порядок — руки сами потянулись к футболке, чтобы переодеться, ноги сами подогнулись под плед. Раньше, чем она успела испугаться.

Вика бросила ей плед — серый, колючий, с бахромой по краю, — и подушку, которую вытащила из своей постели. Подушка пахла ей. Нина взяла её в руки и не знала, куда деть.

— Свет выключи, — сказала Вика от двери. — А то мне лень вставать.

И ушла. Дверь за ней закрылась неплотно, оставила щель, и в эту щель тянулась полоска света из спальни — тонкая, жёлтая, ровная. Нина смотрела на неё, пока глаза не начали слезиться.

Она переоделась в темноте — стянула кофту, натянула футболку, которая была ей велика и пахла чужим. Завернулась в плед, легла на диван, лицом к спинке. Пружины скрипнули под ней, и она замерла, прислушалась — не скрипнет ли в ответ кровать в спальне. Не скрипнула. Вика уже спала или притворялась, что спит.

Нина лежала с открытыми глазами. Плед кололся, подушка была слишком мягкой, и в голове у неё всё ещё стоял тот вкус — острый, солёный, чужой. Она провела языком по губам, будто надеялась стереть. Не стёрлось. И где-то глубоко, под всем этим стыдом, под «я не такая», под страхом, что Вика завтра позвонит кому-то другому и не позвонит ей, — было ещё что-то. Смутное, тёплое, от чего хотелось сжаться в комок и одновременно вытянуться во весь рост. Она не стала это называть. Не было у этого названия. Или было, но такое, которое она себе запретила произносить даже шёпотом, даже в темноте, даже про себя.

За окном по стеклу поползла капля — начался дождь, мелкий, частый. Нина слушала, как он стучит по подоконнику, и считала удары, чтобы не думать. На двадцатом сбилась. На тридцатом перестала считать.

Из спальни донёсся тихий звук — не то вздох, не то шорох простыни, — и Нина вся обратилась в слух. Но больше ничего не было. Только дождь, только гул холодильника на кухне, только её собственное дыхание, слишком громкое в этой чужой квартире.

Она повернулась на другой бок. Полоска света из-под двери всё ещё лежала на полу — ровная, неподвижная, как будто Вика оставила её нарочно. Как будто говорила: я здесь. Я рядом. Я никуда не ушла. И Нина, глядя на эту полоску, почему-то подумала не о том, что случилось сегодня, а о том, что будет завтра. Вика всегда знала чуть больше, чем говорила. И завтра она тоже будет знать.

Сон пришёл не сразу и не весь. Он пришёл кусками — то провал в темноту, то снова явь, то чей-то голос над ухом, которого не было. Нина тонула в нём и выныривала, и в какой-то момент ей показалось, что диван под ней прогнулся, что кто-то сел рядом, что на затылок ей легла тёплая ладонь. Она не открыла глаз. Не хотела проверять, правда это или нет.

Comments

Be the first to share your thoughts on this chapter.