Коридор после звонка пустел быстро — так быстро, что Оля не успела спрятаться в потоке тел, и теперь шла одна, прижимаясь плечом к стене, сумка била по бедру при каждом шаге. За дверями ещё гудели голоса, кто-то смеялся, кто-то ругался на сломанный автомат с кофе, но здесь, у 312-й, было тихо, и её шаги по линолеуму звучали слишком громко, слишком заметно.
Она думала о чае. О том, как Аня нальёт его в треснувшую кружку, как сядет напротив, упрётся локтями в стол и будет смотреть — не жалея, а требуя ответа. Оля не знала, что скажет. Знала только, что скажет что-нибудь, потому что молчать под этим взглядом было невозможно.
Из-за угла, от лестницы, вышел Денис.
Она увидела его раньше, чем успела сообразить, что делать — ноги уже сделали полшага назад, а он шагнул вперёд и взял её за рукав, чуть выше локтя, крепко, будто здоровался. В его лице не было ничего особенного: то же, что всегда, — ленивая ухмылка, прищур, будто он заранее знал, чем всё кончится.
— Пойдём, — сказал он.
Она не спросила куда. Он потянул её за рукав к двери напротив — той самой, с мутным стеклом и облупленной ручкой, — и Оля успела подумать, что надо бы упереться, сказать, что ей нужно на пару, что её ждут, но рука уже сама шагнула за ним, потому что в горле застряло, а слова, как всегда, пришли слишком поздно.
Дверь открылась с сухим скрипом. Внутри пахло пылью и старым деревом — так пахнет в комнатах, куда давно никто не заходит по-настоящему, только ставят стулья штабелями да забывают тряпку на подоконнике. Паркет под ногами скрипел, отзываясь на каждый шаг, и этот скрип был единственным звуком, кроме её собственного дыхания.
Денис вошёл следом и закрыл дверь. Щёлкнул замок — коротко, поворотом, — и коридор с той стороны сразу стал далёким, будто его отрезало.
— Ты думала, я шучу? — сказал он, не оборачиваясь. — Без свидетелей, Соколова.
Оля стояла посреди кабинета, сжимая лямку сумки, и смотрела на его спину — на спортивную кофту, на коротко стриженный затылок, на руку, всё ещё лежащую на замке. Она хотела сказать, что ничего не думала, что она вообще не знала, что он это всерьёз, что она шла к Ане, но всё это было бы ложью, и он бы услышал ложь, и от этого стало бы только хуже.
Он обернулся и шагнул к ней. Оля отступила — раз, другой, — и лопатки упёрлись в холодную штукатурку. Стена была ледяной даже сквозь свитер, и она почувствовала её затылком, когда он подошёл вплотную и положил ладонь ей на голову, на затылок, пальцами в волосы.
— Что ты мне обещала? — спросил он тихо. — А, Соколова? Что ты мне обещала вчера?
— Я не… — начала она и осеклась, потому что ладонь уже давила вниз, мягко и неотвратимо, как на пружину, которую не переспоришь.
— Ты ночевала у неё. — Голос был ровный, без злости, и от этой ровности было хуже, чем от крика. — Я тебе сказал. Я тебе по-русски сказал, а ты сделала по-своему. Думала, я не узнаю?
Оля смотрела ему в грудь, в ворот кофты, и молчала. Давление на затылке усилилось — не грубо, просто настойчиво, — и колени у неё подогнулись сами, раньше, чем она решила опуститься. Она знала это чувство: когда проще сделать, чем объяснить, почему не хочешь. Когда если не сейчас, то будет хуже, а хуже она боялась больше, чем этого.
Паркет холодил колени сквозь джинсы. Пыль стояла в воздухе, и она видела её — мелкие волоски, плывущие в косом свете из мутного окна. Перед глазами были его кроссовки: серые, с потёртой подошвой, шнурок развязан на левом.
— Вот так, — сказал он, и в голосе мелькнуло что-то похожее на одобрение, и от этого «вот так» у Оли внутри всё сжалось — стыдом и ещё чем-то, чему она не хотела знать имени. — Смотри на меня.
Она подняла глаза. Он стоял над ней, и лицо у него было спокойное, почти скучающее, как у человека, который делает то, что делал уже сто раз. Пальцы на её затылке пошевелились, перебирая волосы, будто он проверял, на месте ли она.
— Ты знаешь, зачем ты здесь, — сказал он. Не спросил.
Оля кивнула — мелко, почти незаметно, и от этого кивка что-то в груди оборвалось окончательно, как будто она только что подписала бумагу, которую не читала.
Он отпустил её затылок и взялся за ширинку. Металлический звук молнии в тишине кабинета показался оглушительным — она услышала его раньше, чем увидела, как он расстёгивает пуговицу, как отводит ткань, как достаёт себя.
Оля смотрела вниз, на пыльный линолеум, на разводы от старых подошв, на его кроссовки, и во рту у неё уже было горько — слюна собралась под языком, и она сглотнула, и горькое стало ещё горше.
— Открой рот, — сказал он.
И она открыла.
Ладонь легла обратно на затылок — теперь твёрже, увереннее, — и её голову потянуло вперёд, и она почувствовала, как он скользит по её губам, тёплый и твёрдый, как он входит в рот, заполняя его так, что челюсть сразу заныла. Она не успела ни вдохнуть, ни приготовиться — он просто толкнулся, и она услышала собственный звук, сдавленный, беспомощный, который он, наверное, принял за согласие.
— Давай, — сказал он сверху, и голос его был уже другой — ниже, тяжелее. — Не притворяйся, что не умеешь.
Оля закрыла глаза и попробовала дышать носом. Пальцы на затылке направляли её — вперёд, назад, вперёд, — и она подчинялась этому ритму, потому что сопротивляться было страшнее, чем делать. Слюна потекла по подбородку, и она не могла её вытереть, потому что руки висели вдоль тела, сжатые в кулаки, ногти впивались в ладони.
— Шире, — сказал он. — Ну?
Она разжала челюсть, и он вошёл глубже, и её горло сжалось в ответ, и она подавилась — резко, всем телом, — и он остановился на секунду, дал ей вдохнуть, а потом начал снова, ровнее, глубже, будто проверял, сколько она выдержит. Паркет скрипел под её коленями при каждом толчке. Пыль щекотала нос, но чихнуть она не могла, и от этого глаза наполнились слезами, и она почувствовала, как одна потекла по щеке, тёплая, и исчезла где-то у подбородка.
— Вот, — выдохнул он. — Вот так. Хорошая девочка.
От этих слов её бросило в жар — и в стыд, такой острый, что она не знала, куда от него деться. Она ненавидела то, что они делали, и ненавидела то, что от «хорошая девочка» внутри что-то отзывалось, тянулось навстречу, как собака на свист. Она сжала кулаки сильнее и заставила себя не думать об этом.
Он ускорился. Теперь ладонь держала её крепко, не давая отстраниться, и ритм стал жёстче, короче, и она слышала, как воздух с шумом выходит у неё через нос, как слюна хлюпает, как его дыхание сбивается сверху. Он что-то говорил — она не разбирала слов, только тон, — и от этого тона у неё между ног стало горячо и мокро, и она ненавидела себя за это сильнее, чем за всё остальное.
— Не останавливайся, — сказал он. — Слышишь? Не смей останавливаться.
Она не останавливалась. Губы горели, челюсть ныла, горло болело от каждого глубокого толчка, но она держалась — потому что если сейчас отстраниться, он разозлится, а злить его было страшнее всего. Она считала толчки, как считала всегда: раз, два, три, четыре, — и на седьмом он вдруг замер, и его пальцы сжались у неё в волосах так, что стало больно.
— Глотай, — выдохнул он хрипло. — Давай. Глотай.
Он дёрнулся, и первая струя ударила ей в горло, и она поперхнулась, но он не отпустил — держал, пока не кончил весь, — и она глотала, давясь, потому что иначе было бы хуже, потому что не проглотить означало бы его разозлить, и слёзы текли по лицу, и она не могла их остановить. Вкус был горький и солёный, и он остался во рту, и она не могла его выплюнуть, потому что он всё ещё держал её.
Наконец он отпустил. Оля отстранилась на полшага, всё ещё на коленях, и вытерла рот тыльной стороной ладони, и рука дрожала так, что она не сразу попала по губам.
Денис смотрел на неё сверху, и лицо у него было расслабленное, довольное, как у человека, который только что хорошо пообедал. Он не торопился убирать себя обратно — просто стоял, и она видела, как блестит на нём её слюна в косом свете из окна.
— Ну вот, — сказал он. — А говорила, что не умеешь.
Он взял себя в руку и вытер — коротко, небрежно — о её волосы, у самого виска, там, где они выбились из хвоста, и Оля почувствовала, как липкое мазнуло по коже, и не пошевелилась.
— В следующий раз, — сказал он, застёгивая ширинку, — когда я говорю не ночевать у неё, ты не ночуешь. Поняла?
Она кивнула. Голос не шёл — только кивок, и этого было достаточно.
— Вот и умница. — Он прошёл мимо неё к двери, и паркет скрипнул под его кроссовками, и щёлкнул замок, и он вышел, не оглянувшись, и дверь осталась приоткрытой, и в щель потянуло сквозняком из коридора.
Оля осталась на коленях посреди пустого кабинета. Пыль плыла в свете, и где-то далеко, за стеной, звенел звонок на следующую пару, и кто-то в коридоре громко спрашивал, не видел ли кто Морозова. Она подняла руку и потрогала волосы у виска — там было липко и холодно.
Потом она встала, держась за стену, и подошла к окну, и в мутном стекле увидела себя — бледную, с размазанными под глазами разводами, с красным ртом, — и не узнала.
Отражение было мутным, как будто она смотрела на себя сквозь плёнку, и Оля стояла так, наверное, целую минуту, просто глядя на своё лицо и пытаясь найти в нём что-то знакомое. Глаза были её — серые, испуганные, — а всё остальное будто чужое. Она подняла руку и провела пальцами по виску, где осталось липкое, и на подушечках осталось что-то тёплое, почти незаметное, и она вытерла их о джинсы, раз, другой, пока не перестало чувствоваться.
В кабинете было тихо. Не той тишиной, что бывает в пустых комнатах, а другой — глухой, будто стены впитали всё, что здесь прозвучало, и теперь не отдавали обратно. Оля слышала, как где-то в трубах перекатывается вода, как за окном сигналит машина, как скрипнула половица у неё под ногой, когда она чуть покачнулась. Паркет был старый, весь в тёмных прожилках, и у самой стены одна доска была выщерблена, как будто кто-то долго ковырял её ножом или ключом.
Она отошла от окна и наконец огляделась по-настоящему. В углу стояли два стула, поставленных друг на друга, с продавленными сиденьями, и на верхнем всё ещё висела чья-то куртка — забытая, серая, с обтрёпанным воротом. На подоконнике лежала тряпка, та самая, что она почуяла ещё на входе, и рядом с ней — огрызок мела и перевёрнутая коробка из-под сока, в которой кто-то оставил недопитый чай. Чай давно остыл и стал тёмным, и на поверхности плавала тонкая радужная плёнка.
Оля смотрела на эту коробку и почему-то думала о том, кто её здесь оставил. Кто-то сидел тут, на этом подоконнике, может быть, всего пару дней назад, и пил свой чай, и смотрел в то же мутное стекло, и у него были свои дела, свои заботы, которые не имели к ней никакого отношения. Кабинет не был только её позором — он был просто кабинетом, где стояли стулья и забывали куртки, и от этой мысли стало чуть легче и чуть хуже одновременно.
Сумка лежала на полу там, где она её бросила, когда он потянул её за рукав, и лямка задралась вверх, как лапа. Оля наклонилась за ней, и колени отозвались тупой болью — она только сейчас заметила, что на джинсах, на самом сгибе, остались тёмные пятна от пыли, впитавшейся в ткань. Она потёрла их ладонью, но пыль не сошла, только размазалась серым, и она оставила это, потому что руки всё равно были не чище.
За дверью снова прошли шаги — тяжёлые, мужские, — и Оля замерла, прижав сумку к груди, пока они не стихли где-то дальше по коридору. Она не знала, чего боялась: что вернётся он, или что войдёт кто-то другой и увидит её здесь, с красным ртом и пылью на джинсах. Второе было страшнее. Первое она уже пережила — второе пришлось бы объяснять, а объяснять она не умела, у неё всегда получалось только хуже.
Она подошла к двери и взялась за ручку, но не потянула сразу. Ладонь была влажная, и металл под ней был холодный, гладкий, стёртый в том месте, где его касались сотни чужих рук. Оля постояла так, прислушиваясь, и вспомнила, как Аня утром взяла у неё мокрое полотенце и бросила в бачок, как сказала: сначала чай, потом будем думать. Чай уже давно остыл, если он вообще был, и думать оказалось нечем — только стоять здесь и держаться за ручку, будто та могла решить за неё, выходить или ещё подождать.
Она вышла в коридор тихо, прикрыв за собой дверь, и сквозняк сразу лизнул лицо холодом, и линолеум под ногами был уже не тот, что в кабинете, — гладкий, светлый, с чёрными полосами от подошв. Где-то в конце коридора хлопнула дверь аудитории, и оттуда вырвался гул голосов, и Оля повернула в другую сторону, к лестнице, прижимая сумку к боку и глядя только под ноги, чтобы ни с кем не встретиться глазами.