Кран в туалете на втором этаже тёк тонкой струйкой, и Оля слышала, как вода бьётся о дно раковины, — этот звук стоял в кафеле и никуда не уходил. Она оторвала от рулона бумажное полотенце, скомкала под струёй и приложила к виску. Вода была ледяная, от неё ломило зубы, но липкое под пальцами не сходило — только размазывалось шире, тонкой коркой по коже, как разведённый клей.

Она тёрла ещё, сильнее, пока полотенце не расползлось на волокна в её ладони, и тогда увидела, что только размазала всё по виску и по краю волос. Стало хуже. Это было как с пятном на свитере — она всегда делала хуже, когда пыталась исправить.

В кармане куртки, перекинутой через предплечье, коротко и глухо зажужжало. Оля замерла с мокрыми руками, капля сорвалась с локтя и упала на линолеум, который липнул к подошвам, когда она переступила. Телефон завибрировал ещё раз — настойчивее, будто его обладатель знал, что она не сразу полезет в карман.

Она вытерла ладонь о джинсы, оставляя на ткани серый мокрый след, и достала телефон. Экран высветился в тусклом свете лампочки под потолком, и в нём было одно сообщение от Морозова, без приветствия, без точки в конце: «После пар жду у выхода. Не опаздывай».

Оля смотрела на эти три слова, и пальцы её были мокрые, и от этого казалось, что они не её. Холод шёл не от воды — холод поднимался из живота, ровный, тяжёлый, и оседал где-то в коленях. «Не опаздывай». Как будто она могла. Как будто она хоть раз за эти дни осмелилась.

Она нажала на поле ввода, и буквы поплыли перед глазами. Набрала «хорошо» — четыре буквы, короткие, ничего не значащие, — и держала палец над кнопкой. Если не ответить, он позвонит. Если не ответить, он будет ждать у выхода с этим своим лицом, и тогда весь техникум увидит, как он её ждёт. А если ответить — она согласилась. Опять согласилась, заранее, вслепую, не зная даже, что он задумал.

Она отправила. «Хорошо» ушло, и внизу экрана появилась галочка, и стало так, будто дверь за спиной захлопнулась с тихим щелчком. Обратной дороги не было.

Оля положила телефон обратно в карман, и он лег там тяжело, как камень. Потом подняла глаза к зеркалу над раковиной.

Стекло было мутное, в разводах от высохших брызг и в чьих-то отпечатках пальцев у самого края, и в нём отражалась не она, а какая-то девчонка с красным, распухшим ртом и размазанным пятном у виска. Губы были припухшие, как после долгого плача, хотя она не плакала, и она провела по ним языком — почувствовала солёное и что-то ещё, чего не хотела узнавать.

Глаза в отражении смотрели на неё с той стороны стекла, серые, огромные, и в них было столько всего, что Оля поспешно отвернулась. Она не любила смотреть себе в глаза. Там всегда было видно то, чего она сама предпочла бы не знать.

Она снова намочила полотенце, уже не для того, чтобы стереть, а просто чтобы чем-то занять руки, и приложила к виску. Затхлый запах хлорки стоял в этом туалете так плотно, что, казалось, пропитал и её волосы, и свитер, и всё, что она наденет после. Краска на стене у кабинки пузырилась от сырости, и Оля смотрела на эти пузыри, как на карту чужой, вспученной земли, и считала их, потому что считать было легче, чем думать.

За дверью в коридоре шли пары. Оттуда доносился приглушённый гул голосов, чей-то смех, стук каблуков по линолеуму — ровный, деловой, будто ничего не случилось. И правда ничего не случилось. Только она стояла в туалете с мокрым полотенцем у лица и с сообщением в кармане, которое уже нельзя было отменить.

Оля опустила руку. Полотенце повисло у неё между пальцами, размокшее, бесполезное. Она посмотрела на него, потом на раковину — в сливное отверстие медленно уходила вода, оставляя на эмали тонкую плёнку, — и подумала, что вот так, наверное, и выглядит её жизнь сейчас: всё стекает, а след остаётся.

Она бросила полотенце в бачок. Оно легло сверху на другие, уже бурые от воды, и Оля на секунду задержала на нём взгляд, вспомнив, как Аня утром взяла её мокрое полотенце двумя пальцами и бросила сюда же, сказав: сначала чай, потом будем думать. Чай они так и не выпили. Думать оказалось нечем — только стоять и ждать, пока за ней придут.

Телефон в кармане молчал. Оля вытащила его снова, будто надеялась увидеть что-то ещё, и увидела, что сообщение прочитано. Он прочитал её «хорошо» и ничего не ответил. Конечно, ничего. Ему и не нужно было отвечать — он знал, что она придёт.

Она постояла так, привалившись бедром к краю раковины, чувствуя, как холодный кафель просачивается сквозь джинсы. В коридоре прозвенел звонок — резкий, дребезжащий, — и гул голосов за дверью сменился шарканьем ног и хлопаньем дверей. Пара закончилась. Значит, осталось ещё несколько, и потом — выход, и он.

Оля открыла кран посильнее, набрала воды в ладони и умылась, наклонившись низко, так, что вода затекла за воротник свитера и потекла по шее. Стало чуть легче — или просто холод вытеснил всё остальное. Она выпрямилась, вытерла лицо рукавом, потому что полотенец больше не было, и посмотрела в зеркало ещё раз.

Рот всё ещё был красный. Пятно у виска не сошло, только стало бледнее и шире, как синяк на второй день. Оля пригладила волосы, заправила выбившуюся прядь за ухо, но та сразу выскользнула обратно, тонкая, мышиного цвета, и легла на щёку, как чужая.

В дверь туалета кто-то толкнулся снаружи. Оля вздрогнула, отступила от раковины, и сердце у неё подскочило так высоко, что стало трудно дышать. Она стояла и смотрела на дверь, пока та не открылась и не вошла девчонка с соседнего потока — худая, в наушниках, с телефоном в руке, — и, не взглянув на Олю, скрылась в кабинке.

Оля выдохнула. Ей стало стыдно за свой страх — девчонка даже не заметила её. Никто никогда не замечал, и это было и хорошо, и хуже всего на свете.

Она взяла куртку с предплечья, натянула её, сунула руки в карманы и нащупала там зажигалку — ту самую, дешёвую, прозрачную, со стёртой наклейкой, которую подобрала на остановке неделю назад. Колёсико под пальцем повернулось с сухим щелчком, искры не было. Оля крутанула ещё раз, потом ещё, слушая этот щелчок, будто он мог что-то решить за неё, и убрала руку из кармана.

В зеркале отражалась девчонка в спортивной куртке, с мокрыми висками и красным ртом, и глаза у неё были не испуганные, а пустые, как у человека, который давно перестал спорить. Оля смотрела на неё и понимала, что не знает, кто это. Что эта девчонка кивнёт, скажет «хорошо» и пойдёт к выходу, потому что иначе нельзя, потому что иначе будет хуже, а хуже она не выдержит.

Она отвернулась от зеркала, скомкала в кулаке сухое полотенце — просто чтобы что-то держать, — и сделала шаг к двери. Линолеум липнул к подошвам, как будто не хотел её отпускать.

За дверью её ждал коридор, чужие лица, ещё несколько пар — и выход, у которого он уже стоял, наверное, в своей спортивной кофте, с этой широкой ухмылкой, будто всё это было шуткой. Оля положила ладонь на холодную ручку и толкнула дверь.

Дверь подалась тяжело, будто с той стороны её кто-то придерживал, и Оля вышла в коридор, в этот разлитый по линолеуму дневной свет из окон, от которого всё казалось слишком резким. Девчонка в наушниках осталась в кабинке, и Оля была ей за это почти благодарна — за то, что та не видела, как она выходит, не запомнила её лица, не запомнила ничего.

Мимо шли двое парней с третьего курса, громко споря о чём-то своём, и один из них задел её плечом, даже не обернувшись. Оля отступила к стене, прижала к груди скомканное полотенце, которое так и не выбросила, и постояла так, пока шаги не стихли за поворотом. Потом посмотрела на свои руки — они пахли хлоркой, въевшейся в кожу между пальцами, — и сунула их в карманы, поглубже, чтобы никто не заметил, как они дрожат.

Полотенце она всё-таки не выбросила — оно так и осталось у неё в кулаке, влажное, сжатое в тугой комок, и она поняла это только сейчас, когда пальцы начали ныть. Оля разжала руку, посмотрела на серую тряпку, будто впервые её увидела, и сунула в карман куртки, к зажигалке, потому что урны поблизости не было, а искать её было бы слишком заметно. Теперь у неё в кармане лежали две бесполезные вещи, и обе она не могла оставить.

Коридор был полон. Из-за каждой двери вываливались студенты, потягивались, переговаривались, кто-то сидел на подоконнике с телефоном, кто-то допивал кофе из бумажного стакана, и всё это было так обыкновенно, что Оле на секунду показалось, будто она вернулась из другого мира, где всё было мокрое и липкое, а здесь ничего не изменилось. Здесь никто не знал, что она только что стояла над раковиной и тёрла висок, как будто могла стереть то, что было.

Она пошла вдоль стены, придерживаясь ладонью за холодный выступ панели, чтобы чувствовать хоть что-то твёрдое под рукой. Впереди у окна стояла компания парней из их потока, и среди них, спиной, в знакомой спортивной кофте, — она узнала бы эту спину из тысячи, узнала бы по тому, как он перекачивается с пятки на носок, когда ему скучно. Оля остановилась так резко, что шедшая за ней девчонка чуть не налетела на неё и что-то проворчала.

Он не обернулся. Он стоял и слушал кого-то, кивал, ухмылялся вполоборота, и его рука с зажатой банкой газировки висела вдоль тела так свободно, будто в этом мире не было ничего, что стоило бы держать крепче. Оля смотрела на эту руку и вспоминала, как она лежала у неё на затылке, тяжёлая, уверенная, и как после этого он вытирал пальцы о её волосы. В горле стало сухо. Она отвернулась, шагнула вбок, к лестнице, и пошла быстрее, чем собиралась, — только бы не встретиться с ним глазами сейчас, в коридоре, при всех.

Лестница была пустая и прохладная, и здесь пахло уже не хлоркой, а пылью и старой краской. Оля села на подоконник между этажами, там, где никто не ходил, и только тогда позволила себе выдохнуть по-настоящему, до конца, до пустоты в груди. Внизу хлопнула дверь, кто-то засмеялся, и звук ушёл вверх по пролёту и растаял под потолком. Она смотрела на свои колени в джинсах и на серый мокрый след, который остался на ткани от ладони, и думала, что до конца пар ещё далеко, а после пар — выход, и он.

Телефон она достала не сразу, а когда достала, то долго держала его на ладони, как что-то живое и хрупкое. Экран был тёмный, сообщений больше не приходило, и её «хорошо» так и висело в переписке одиноко, снизу, последней строчкой, прочитанное и оставленное без ответа. Оля провела большим пальцем по стеклу, будто могла стереть эту строчку, будто могла вернуть всё на минуту назад и не отправлять ничего, — но палец только оставил на экране влажный след, и она убрала телефон обратно в карман.

Снизу, с первого этажа, потянуло сквозняком — там, у входа, наверное, была открыта дверь, и вместе с холодом поднимался уличный шум: чьи-то голоса, урчание машины на стоянке, далёкий лай собаки. Оля слушала этот шум и думала о том, как выйдет на крыльцо и увидит его, и о том, что она даже не знает, что ему сказать. «Здравствуй»? Он бы посмеялся. Или ничего не говорить, просто встать рядом и ждать, пока он сам решит, куда они пойдут. Это было привычнее. Это было легче, чем выбирать.

Она подняла руку и снова принюхалась к пальцам — хлорка никуда не делась, она въелась под ногти, в самые мелкие трещинки кожи, и теперь Оля подумала, что этот запах останется с ней до вечера, и когда он возьмёт её за руку, он почувствует его тоже. И, может быть, скажет что-нибудь про то, что она вечно где-то шляется, вечно от неё чем-то пахнет, — и будет прав, как всегда был прав. Она опустила руку на колено и крепко сжала, чтобы перестала дрожать.

Звонок на пару прозвенел где-то далеко, приглушённый этажами, и Оля поняла, что сидеть тут больше нельзя — сейчас начнут выходить из аудиторий, и кто-нибудь обязательно поднимется по этой лестнице. Она соскользнула с подоконника, одёрнула куртку, поправила воротник свитера, чтобы прикрыть шею, и пошла вниз, к своему кабинету, ставя ногу на каждую ступеньку так осторожно, будто пол был тонкий, как лёд.