Она успела спуститься на пол-этажа, прежде чем поняла, что всё равно опоздала: голоса внизу уже смешались, дверь хлопала, и в проёме между перилами мелькали чужие спины. Оля остановилась, прижалась плечом к холодной стене и подождала, пока поток схлынет. Полотенце в кармане оттягивало куртку вниз, тяжело, как камень, и она подумала, что надо было его выбросить в бачок вместе с другими, но рука не поднялась. Зажигалка лежала рядом с ним, тонкая, скользкая от влаги, и колёсико под большим пальцем крутилось вхолостую, без искры.
На крыльце было светлее, чем в техникуме, и холоднее. Ветер гнал по асфальту обёртки и сухие листья, солнце уже село за корпус напротив, и небо над стоянкой висело ровное, серое, как старая простыня. Оля вышла на последнюю ступеньку и сразу увидела его.
Он стоял у перил, спиной к ней, одной рукой облокотившись о металл, в другой держал банку газировки. Спортивная кофта натянулась на плечах, капюшон лежал на спине небрежным комом, и Оля, ещё не дойдя, уже знала, как от него пахнет — пивом, табаком и тем сладким, что остаётся от газировки на губах. Он не обернулся на звук шагов. Обернулся позже, когда она остановилась в трёх шагах, и посмотрел прямо на неё, без улыбки, будто проверял, пришла ли она или просто мимо шла.
— Явилась, — сказал он.
Это было не приветствие и не упрёк, а просто отметка, что её заметили. Оля кивнула. Она хотела сказать что-нибудь нормальное, спросить, давно ли он ждёт, но в горле стояло что-то плотное, и вместо слов вышло короткое движение подбородком. Денис оттолкнулся от перил, поставил банку на подоконник у входа, где уже стояли чужие окурки, и подошёл.
Ладонь у него была сухая и тёплая. Он взял её за руку не грубо, без рывка, просто сомкнул пальцы вокруг её запястья, и Оля почувствовала, как от этой теплоты по руке пошло вверх, до самого плеча, и там остановилось. Он ничего не сказал. Повернулся и пошёл, и ей оставалось только идти следом.
Спина в спортивной кофте покачивалась перед ней в такт шагам. Оля смотрела на неё и думала, что так, наверное, и должно быть — он впереди, она за ним, и не надо ничего решать, не надо выбирать, куда сворачивать. Его пальцы держали её запястье ровно, не сжимаясь сильнее, не отпуская, и она шла, стараясь попадать в его шаг, чтобы рука не натягивалась. У стоянки асфальт стал мягче, с трещинами, из которых торчала трава, и он остановился у серой машины, припаркованной задом к забору.
Отпустил руку. У Оли запястье сразу стало холодным, будто она вытащила его из воды. Денис обошёл машину, открыл пассажирскую дверь и придержал её.
— Садись.
Она села. Сиденье было продавленное, с жёсткой пружиной под бедром, и пахло в машине бензином и старой тряпкой. Оля положила сумку на колени, прижала её к животу и только теперь заметила, что пальцы правой руки до сих пор сжаты в кулак, а в кулаке — зажигалка, впившаяся в ладонь углом. Она разжала руку, и на коже остался след, красный, как от долгого давления. Дверь захлопнулась.
Денис обошёл машину спереди, сел за руль, повернул ключ. Двигатель схватился со второго раза, вздрогнул и загудел ровно, и в этом гуле сразу стало тише — и ветер за окном, и голоса со стоянки. Он включил передачу, не глядя на неё, и машина поползла назад, потом вывернула на дорогу.
Ехали молча. Оля смотрела в боковое окно на проплывающие дома, на витрины, на людей, которые шли по своим делам и не знали, что она едет в этой машине, и от этого становилось почему-то легче. Денис держал руль одной рукой, второй лежал на рычаге, и лицо у него было спокойное, пустое, как у человека, который едет по знакомой дороге и думает о чём-то своём. Она не спросила, куда они едут. Он не сказал. Вопрос всё равно бы повис в воздухе и остался без ответа, и она бы почувствовала себя глупо.
Зажигалка лежала в кармане, и её колёсико она крутила большим пальцем, не вынимая, — вхолостую, без искры, раз за разом, пока подушечка не стала горячей. Полотенце рядом с ней было влажное и холодное, и Оля подумала, что если он полезет в карман, то найдёт его и спросит, зачем она таскает с собой мокрое тряпьё. Она не знала, что ответить. Может быть, ничего.
— Ты чего такая? — спросил он, не поворачивая головы.
— Ничего.
— Ничего, — повторил он, и в его голосе было что-то похожее на усмешку, но без веселья. — Ясно.
Больше он не сказал ни слова, и Оля была ему за это благодарна. Она смотрела на его профиль — коротко стриженный висок, линию челюсти, — и вспоминала, как в подъезде, в самый первый раз, он так же молчал, а потом сказал то, что сказал. Тогда ей казалось, что хуже быть не может. Теперь она знала, что может, и всё равно ехала, потому что не ехать было нельзя.
Двор у его дома был тесный, с рядами машин и мусорными баками у стены. Денис припарковался, заглушил двигатель, и в наступившей тишине стало слышно, как где-то наверху лает собака. Он вышел первым, не дожидаясь её, и Оля заторопилась, открыла дверь, вылезла, прижимая сумку к груди. Он уже шёл к подъезду, и ей снова пришлось догонять его, идти за спиной, смотреть на капюшон, подпрыгивающий в такт шагам.
В подъезде было теплее и пахло варёной картошкой. Лифт стоял на первом этаже, с открытыми дверями, и Денис вошёл в него, нажал кнопку, придержал створки, чтобы она успела. Оля встала рядом, в уголке, и в зеркальной панели увидела их вдвоём — его, большого, в кофте, и себя, маленькую, сутулую, с прижатой к животу сумкой. Она отвела глаза.
— Родители где? — спросила она, и голос прозвучал тонко, не к месту.
— На даче, — сказал он. — До воскресенья.
Двери открылись, и он вышел первым.
Квартира встретила их тишиной и темнотой. Денис щёлкнул выключателем в прихожей, и свет ударил в глаза, резкий, желтоватый. Оля разулась, поставила туфли ровно у стены, рядом с его кроссовками, которые он скинул как попало, и повесила сумку на крючок. Куртку она снимать не стала — в квартире было прохладно, и потом, снять куртку означало остаться в свитере, а свитер был старый, растянутый, с побледневшим пятном на рукаве, и ей не хотелось, чтобы он это видел. Хотя он видел уже сто раз.
Он прошёл в комнату, включил там свет, и Оля пошла за ним, потому что стоять в прихожей было глупо. Комната была та же, что и в прошлый раз: диван с продавленным сиденьем, ноутбук на столе, разбросанные вещи, кружка с недопитым чаем на подоконнике. Он сел на край дивана, потянулся за телефоном, и Оля на секунду решила, что сейчас всё будет как тогда — он уткнётся в экран, а она будет стоять и ждать, пока он соизволит.
Но он отложил телефон. Посмотрел на неё.
— Чего стоишь? — сказал он. — Раздевайся.
Оля замерла. В горле сразу пересохло, и она сглотнула, но от этого стало только хуже. Пальцы нашли молнию куртки, потянули вниз, и звук расходящейся молнии показался ей оглушительно громким. Она стянула куртку с одного плеча, потом с другого, и Денис смотрел на это, не отводя глаз, и от его взгляда у неё руки двигались медленнее, чем хотелось. Куртка легла на спинку стула. Потом она взялась за подол свитера.
— Быстрее, — сказал он.
Она стянула свитер через голову, и волосы растрепались, вылезли из хвоста, упали на лицо. Под свитером была майка, тонкая, серая, и Оля стояла в ней, чувствуя, как от прохлады соски твердеют и проступают сквозь ткань. Она хотела прикрыться, скрестить руки, но он уже поднялся с дивана и шагнул к ней, и от этого шага она не двинулась с места.
— Ложись, — сказал он и кивнул на диван. — Лицом вниз.
Она легла. Щекой на жёсткую обивку, пахнущую пылью и его телом, руки вытянула вдоль тела, и сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она слышала, как он сзади расстёгивает ремень, как шуршит ткань, и это было так знакомо, что её замутило. Подушка под щекой была прохладной. Оля закрыла глаза.
Он стащил с неё джинсы, стянул вместе с трусами, и прохладный воздух лёг на голую кожу. Потом его рука легла ей на поясницу, тяжёлая, тёплая, и он придавил её к дивану, будто показывая, чтобы она не дёргалась. Оля почувствовала, как колено вдавилось в диван между её ног, раздвигая их шире.
— Расслабься, — сказал он.
Она попыталась. Но тело не слушалось, и когда он вошёл, сухо, резко, одним толчком, она вцепилась пальцами в обивку и услышала свой собственный вдох, короткий, как всхлип. Было больно. Не так, как в первый раз, но всё равно больно, потому что она не успела, потому что не хотела, потому что внутри у неё было сухо и тесно, и каждое движение отдавалось где-то в глубине тупой, тянущей болью.
Он не остановился. Взял её за бедро, притянул к себе и начал двигаться, ровно, размеренно, и диван под ними скрипел в такт. Оля лежала лицом в подушку и считала. Раз. Два. Три. На счёт легче было не думать о том, что происходит, не чувствовать, как он входит и выходит, как его дыхание становится тяжелее, как его пальцы впиваются ей в бедро. Где-то в комнате тикали часы. Она не знала, что у него есть часы.
— Ты чего как деревянная? — сказал он сверху, и голос у него был недовольный. — Расслабься, говорю.
Она попробовала. Заставила себя выдохнуть, отпустить плечи, но тело всё равно оставалось чужим и напряжённым, и он, видимо, это почувствовал, потому что толкнулся жёстче, и Оля не сдержала стона — не от удовольствия, а от боли.
— Больно, что ли? — спросил он.
— Нет, — сказала она в подушку. — Всё нормально.
Он хмыкнул и продолжил. Оля снова принялась считать, но сбилась на седьмом и начала заново. Его бёдра шлёпали по её ягодицам, звук был мокрый, неприятный, и она подумала, что надо было хоть как-то возбудиться, хоть немного, чтобы не так сухо, чтобы не так больно. Но в голове было пусто и холодно, и тело не отзывалось, и от этого становилось стыдно — будто она и тут не справилась, будто и это сделала неправильно.
— Повернись, — сказал он вдруг и вышел из неё.
Оля не сразу поняла. Он взял её за плечо, потянул, и она перевернулась на спину, и свет ударил в глаза. Он стоял над ней на коленях, и его член был мокрый, блестящий, и он держал его в руке, направляя ей в лицо.
— Рот открой.
Она открыла. Он вошёл в рот сразу, глубоко, и она почувствовала, как головка упёрлась куда-то в горло, и её передёрнуло от позыва. Он держал её за затылок, не давая отстраниться, и двигался быстро, короткими толчками, и Оля дышала через нос, изо всех сил, стараясь не задохнуться. Слюна потекла из уголка рта, вниз по щеке, к уху. Она слышала, как он дышит — тяжело, со свистом, — и как скрипят пружины дивана под его коленями.
— Давай, — сказал он. — Глубже.
Она подчинилась. Взяла глубже, насколько могла, и горло сжалось вокруг него, и он застонал, коротко и низко, и его пальцы на затылке сжались сильнее. Она закрыла глаза и ждала. Ждала, когда он закончит, когда это кончится, и в голове было только одно: не проглотить было нельзя. Если не проглотить, он разозлится. Если не проглотить, будет хуже.
Он кончил с глухим стоном, и она почувствовала, как горячее ударило в горло, и проглотила — раз, другой, — и ещё держала его во рту, пока он не отпустил затылок и не отстранился. Оля отвернулась, вытерла рот тыльной стороной ладони, и на руке осталась слюна и что-то ещё, липкое, и она вытерла руку о диван, потому что больше было не о что.
Денис сел рядом, откинулся на спинку, тяжело дыша. Оля лежала, глядя в потолок, и в ушах у неё шумело. Она слышала, как он дышит, как успокаивается, и ждала, что он скажет. Раньше он говорил «свободна» и утыкался в телефон. Сейчас он молчал дольше обычного.
— Ну и хуёво же ты это делаешь, — сказал он наконец, и в голосе не было злости, только усталое равнодушие, как будто он констатировал погоду. — Как будто тебя заставляют.
Оля ничего не ответила. Она смотрела в потолок, на трещину в побелке, и думала, что он прав. Что её и заставляют. Что она и есть деревянная, и сухая, и никакая, и что он, наверное, жалеет, что вообще с ней связался. В уголке глаза защипало, но она сморгнула, и слёзы не пошли.
— В душ сходи, — сказал он, поднимаясь. — И приходи. Я есть хочу.
Он натянул штаны и вышел из комнаты, и Оля осталась лежать на диване, голая, с растрёпанными волосами и липким ртом, слушая, как на кухне открывается холодильник и звякает посуда. Потом она села. Нашла свои трусы, натянула, потом джинсы, потом майку. Свитер трогать не стала — в душ так, в майке. В кармане куртки, на спинке стула, лежала зажигалка и мокрое полотенце, и она, проходя мимо, сунула руку в карман и сжала их, оба сразу, в одном кулаке.
В коридоре было темно, только из-под двери ванной тянулась полоска света — Денис, видимо, оставил там свет, когда показывал квартиру, или просто не выключил. Оля прошла мимо кухни, не поворачивая головы, хотя слышала, как он там чем-то гремит: то ли кастрюлей, то ли сковородкой, то ли просто открывает и закрывает дверцы шкафов, будто искал что-то и не находил. Запахло маслом, разогретым на плите, и от этого запаха её желудок сжался, но не от голода — от чего-то другого, от того, как быстро всё вернулось к обычному: он готовит еду, а она идёт мыться после того, как он её взял. Как будто это был просто день. Как будто это было просто что-то, что делают.
Дверь в ванную оказалась приоткрыта. Оля толкнула её плечом и вошла.
Ванная была маленькая, тесная, с белым кафелем в мелкую трещинку и полотенцесушителем, на котором висело одно полотенце, серое, жёсткое, сложенное пополам. На полке над раковиной стояли два флакона: шампунь и что-то синее, без наклейки, и рядом лежала бритва с рыжим от ржавчины лезвием. Зеркало было мутное по краям, и в нём Оля увидела себя — растрёпанную, с красными глазами, с волосами, прилипшими к щеке там, где он держал её за затылок.
Она закрыла дверь. Щёлкнула задвижкой — старой, расшатанной, но всё-таки задвижкой, — и только тогда выдохнула, будто до этого дышала через силу. Прислонилась спиной к двери, прижалась затылком к холодному дереву и постояла так, глядя в потолок, на лампочку без плафона, на паутину в углу.
В кулаке всё ещё были зажигалка и полотенце. Она разжала пальцы. На ладони остался след — вдавленный прямоугольник от зажигалки и мокрый тёмный след от полотенца, и она посмотрела на них, как на что-то чужое, будто это были не её руки. Полотенце она положила на край раковины, а зажигалку — рядом, и та легла криво, на ребро, и не упала, будто тоже чего-то ждала.
Снять майку оказалось труднее, чем она думала. Ткань прилипла к спине, к животу, и когда Оля стянула её через голову, то почувствовала, как холодный воздух лёг на кожу, и по всему телу прошла мелкая дрожь. Джинсы она расстегнула, спустила вниз, переступила через них, и они остались лежать на полу бесформенной кучей. Трусы она сняла последними и сразу же, не глядя, сунула их в карман джинсов — зачем, она и сама не знала. Может быть, чтобы не оставлять здесь. Может быть, чтобы потом было во что одеться, если что.
На бедре было видно пятно — то самое, бурое, с жёлтым по краю, которое Аня видела и которое не смывалось. Оля потрогала его пальцем. Оно было гладким, как кожа, и не болело, и от этого становилось только хуже: оно было, и оно было её, и оно никуда не собиралось.
Она открыла кран. Вода ударила в дно ванны с шумом, сначала холодная, потом постепенно тёплая, и Оля стояла, глядя, как она набирается, как поднимается белая пена от мыла, оставленного кем-то на бортике, как дрожит поверхность от падающей струи. Потом она переступила через бортик и села, и вода обожгла лодыжки, и она вздрогнула, но не отодвинулась.
Легла. Вода была горячая, почти слишком горячая, и она заставила себя лежать в ней, чувствуя, как тепло расходится по телу — по ногам, по животу, по груди, — и как постепенно отпускает что-то в спине, в шее, в плечах. Она закрыла глаза и слушала, как шумит вода, как где-то в трубах гудит, как на кухне всё ещё гремит Денис.
Между ног было липко. Она почувствовала это, когда вода дошла до бёдер, и от этого липкого, от того, как оно смешивалось с водой, стало муторно, и Оля опустила туда руку — не для того, чтобы помыться, а просто чтобы стереть, убрать, чтобы этого больше не было. Пальцы прошлись по внутренней стороне бедра, и она почувствовала, как там всё горячее и припухшее, и как что-то тянет внизу, глухо, тупо, — то же самое, что было, когда он входил в неё, только теперь без него, само по себе.
Она вымылась. Взяла мыло, намылила руки и провела ими по животу, по груди, под мышками, между ног, и смыла, и снова намылила, и снова смыла, и с каждым разом ей казалось, что она всё ещё грязная, что липкое не сходит, а только размазывается шире, как то пятно у виска, которое она тёрла в туалете и которое стало только больше. Она намылилась в третий раз, потом в четвёртый, и вода в ванне стала мыльной и мутной, и она перестала считать.
Потом она взяла зажигалку. Просто взяла — не думая, зачем, — и сжала в кулаке, и колёсико упёрлось в ладонь, и она стала крутить его большим пальцем, вхолостую, без искры, как делала в кармане, и это было единственное, что она делала сама, по своей воле, за весь вечер. Вода шумела. Зажигалка в кулаке была скользкой от мыла, и она чуть не выронила её, но не выронила, сжала крепче.
Она лежала так, наверное, долго. Вода начала остывать. Сначала это было даже приятно — прохлада после горячего, — но потом стало холодно, и Оля почувствовала, как у неё стучат зубы, мелко, часто, и как кожа на руках пошла пупырышками. Она подтянула колени к груди, обхватила их руками, и зажигалка оказалась зажатой между ладонью и голенью, и она лежала так, свернувшись, глядя на кран, из которого всё ещё капало, и слушала, как каждая капля ударяется о воду.
На кухне что-то упало. Не разбилось — стукнуло глухо, — и Денис выругался, коротко и незлобно, и Оля вздрогнула, и вода плеснула через бортик. Потом на кухне стало тихо. Слишком тихо. Она прислушалась, и ей показалось, что она слышит его шаги в коридоре, и она замерла, не дыша, но шаги прошли мимо и стихли, и где-то в комнате скрипнул диван.
Она села. Вода стекала с неё, с волос, с плеч, и она смотрела на свои руки — красные, сморщенные от воды, — и на зажигалку в кулаке, и на полотенце на раковине, серое, жёсткое, чужое. Нужно было выйти. Нужно было вытереться, одеться и идти на кухню, потому что он сказал приходить, потому что он хотел есть, потому что сидеть здесь вечно было нельзя.
Она встала. Вода с шумом потекла с неё обратно в ванну, и Оля переступила через бортик, и пол под ногами был холодный, как лёд. Она взяла полотенце, и оно было жёстким, будто его никогда не стирали, и она стала вытираться — быстро, торопливо, — и от этого жёсткого по коже пошли красные полосы. Она вытерла лицо, шею, грудь, и когда дошла до живота, то остановилась и посмотрела вниз, на себя, и увидела, что всё ещё красная, и что пятно на бедре никуда не делось, и что оно никогда и не должно было деться.
Она натянула трусы — влажные, потому что сунула их в карман джинсов, а джинсы лежали на полу, — и это было неприятно, но она не стала их искать другие, потому что других не было. Потом джинсы. Потом майку. Майка прилипла к мокрому телу, и Оля почувствовала, как холодная ткань облепила спину и грудь, и соски опять проступили сквозь неё, и она сложила руки на груди, прикрываясь, хотя в ванной никого не было.
Полотенце она не стала брать с собой. Оставила на раковине, рядом с зажигалкой, — и потом, уже у двери, вернулась и взяла зажигалку. Полотенце так и осталось лежать.
Она выключила свет. В темноте ванная стала ещё меньше, и Оля нащупала задвижку, отодвинула её, и вышла в коридор, и свет из-под двери на кухне лёг на пол жёлтой полосой, и в этой полосе было видно пыль, которая ещё не осела, и её собственные босые ноги, и мокрые следы, которые она оставляла.
На кухне звякнула вилка о тарелку. И потом его голос, негромкий, будто он говорил не ей, а просто в комнату:
— Оля.
Она остановилась. Зажигалка в кулаке была тёплой от её руки, и колёсико под большим пальцем крутилось, крутилось, вхолостую.
Она обернулась.
Денис стоял в дверях кухни, привалившись плечом к косяку, с вилкой в руке — вилка была в кулаке, как маленькое оружие, и он смотрел на неё не то чтобы зло, а как смотрят на вещь, которую искали и нашли не там, где оставили. На плите за его спиной что-то шипело. В кухне пахло жареным луком, и от этого запаха у Оли во рту стало кисло.
— Ты чего там сидела? — спросил он. — Полчаса. Вода уже, наверное, ледяная.
— Я… — Оля сглотнула. Горло было сухое, будто она долго молчала. — Я не слышала, что ты зовёшь.
— Я не звал. — Он повернулся и ушёл обратно на кухню, и вилка стукнула о край сковородки. — Я позвал. Один раз. Садись есть.
Она пошла за ним, босая, по холодному линолеуму, и ноги оставляли мокрые следы, которые тут же тускнели. На кухне было тесно — стол, два табурета, газовая плита с обгоревшей ручкой, — и Денис уже сидел на одном табурете, сдвинув на край стола тарелку с чем-то горячим. На втором табурете лежала его кофта, скомканная, и он смахнул её на пол локтем, не глядя.
— Садись.
Оля села. Тарелка была простая, белая, со сколом на краю, и в ней лежали макароны с поджаренным луком и кусками колбасы, и над ней поднимался пар. Денис уже ел, быстро, широко, и смотрел не в тарелку, а куда-то в сторону окна, за которым было чёрно и ничего не видно, кроме отражения лампочки.
Вилку ей он не дал. Она сидела и смотрела на макароны, и руки лежали на коленях, и зажигалка в кулаке была тёплой и скользкой, и она не знала, куда её деть. Положить на стол? Убрать в карман? Кармана не было — джинсы были на ней, но карманы были узкие, и она не была уверена, что зажигалка туда влезет, и боялась шевельнуться, чтобы он не заметил, что она что-то держит.
— Ешь, — сказал он, не поворачивая головы. — Остынет.
— А вилка?
Он посмотрел на неё. Потом на свою вилку. Потом опять на неё, и в серо-голубых глазах мелькнуло что-то — то ли раздражение, то ли просто усталость, — и он вытер свою вилку о край тарелки и протянул ей, ручкой вперёд.
— На.
Оля взяла. Вилка была тёплая от его руки, и на зубцах осталось немного масла, и она подумала, что это его слюна, и что она уже брала в рот вещи похуже, и от этой мысли ей стало смешно и тошно одновременно. Она намотала макароны на вилку и отправила в рот, и они были горячие, и она обожгла нёбо, но не показала вида, и жевала медленно, глядя в тарелку.
Денис доел первым. Отодвинул тарелку, откинулся на табурете, и табурет скрипнул под ним, и он достал из кармана телефон и уткнулся в него, и экран осветил его лицо снизу — скулы, тень под глазами, — и он стал похож на мальчика, который устал и не хочет, чтобы это видели.
— Ты почему не у Ани ночуешь? — спросил он вдруг, не поднимая глаз от экрана.
Оля перестала жевать.
— Ты сказал не ночевать.
— Я сказал не ночевать. — Он пальцем пролистнул что-то на экране. — А ты что, всегда делаешь, что я говорю?
Она не знала, что на это ответить. Вопрос был как яма, прикрытая листьями, и она не понимала, куда наступит, если ответит «да», и куда — если «нет». Она положила вилку на край тарелки, и вилка звякнула, и звук в тихой кухне получился слишком громким.
— Я не знаю, — сказала она.
Денис хмыкнул. Не зло. Просто хмыкнул, будто она сказала что-то, что он и так знал.
— Вот и я не знаю, — сказал он. — Ладно. Доeдай и иди. Мне вставать рано.
Он встал, и табурет отодвинулся с визгом, и он бросил телефон на стол, и пошёл в комнату, и Оля осталась одна на кухне, с тарелкой, с вилкой, с зажигалкой в кулаке, и с паром, который уже почти не шёл от макарон.
Она доела. Не потому, что хотела, а потому, что он сказал доедать, и потому, что оставлять еду на тарелке было бы ещё одной вещью, за которую её можно было бы упрекнуть. Макароны были безвкусные, разваренные, и колбаса попадалась солёная, и она жевала и глотала, и смотрела на скол на краю тарелки, и думала, что этот скол, наверное, был здесь давно, что его сделал кто-то другой, до неё, и что никто его не заклеил и не выбросил тарелку, а просто едят из неё дальше.
Потом она встала и вымыла тарелку. Вода из крана была холодная, и мыло не пенилось, и она тёрла тарелку пальцами, пока жир не перестал быть липким, и поставила её на сушилку, кверху дном, рядом с его тарелкой, и это было единственное место на кухне, где две вещи стояли ровно.
Зажигалку она всё ещё держала в другой руке. Положила её на подоконник, к окну, и та легла на крашеное дерево, и в чёрном стекле отразилась маленькая светлая точка — её собственное отражение, только не целиком, а кусочек.
В комнате скрипнул диван. Потом щёлкнул выключатель, и полоса света под кухонной дверью погасла, и стало темно, только луна или фонарь с улицы ложились на стол косым прямоугольником.
— Свет выключи, — донеслось из комнаты.
Оля выключила. Нащупала выключатель, щёлкнула, и кухня стала чёрной, и она пошла на ощупь, держась за стену, к комнате, и в комнате было темно, только экран ноутбука светился на диване, и Денис лежал на боку, спиной к ней, и одеяло было натянуто до пояса.
Она остановилась в дверях.
— Ложись, — сказал он, не оборачиваясь. — Только не дёргайся. Я спать хочу.
Оля подошла к дивану. Сняла джинсы, сложила их на пол, аккуратно, хотя знала, что утром их всё равно придётся искать. Майку оставила. Забралась на диван с краю, так, чтобы между ними осталось место, и легла на спину, и уставилась в потолок, на трещину в побелке, которую уже видела раньше.
Диван был узкий. Денис дышал ровно, и через минуту дыхание стало глубже, и он засопел, и Оля лежала и слушала, как он спит, и как где-то за стеной у соседей бормочет телевизор, и как в ванной капает кран.
Зажигалка осталась на кухне, на подоконнике. Она вспомнила об этом только сейчас, и от этого почему-то стало пусто, будто она оставила там не зажигалку, а что-то другое, что-то, что держало её в руках весь вечер.
Она повернулась на бок, лицом к спинке дивана, подтянула колени, и стала ждать утра.