Оля не поняла, что разбудило её. Комната была та же — серый рассвет в щели между шторами, трещина в побелке над диваном, — но что-то было не так, и она лежала, не двигаясь, пока не поняла: тепло. Чужое тепло у самой спины, и дыхание, которое шевелило волоски у неё на затылке. Денис лежал вплотную. Не у края, где заснул, а здесь, придвинутый к ней так, что между ними не осталось места, и его рука лежала у неё на бедре.

Ладонь была тяжёлая и горячая. Она лежала именно там — на голой коже, ниже края майки, на том месте, где под ней было бурое пятно. Оля почувствовала каждый палец отдельно: большой впился чуть выше, у самой косточки, остальные растопырились по бедру, и мизинец лежал на самом пятне, на жёлтом краю.

Она замерла. Не вдохнула — просто перестала выдыхать, и воздух в груди стал тяжёлым и старым. Может, он спит. Может, это во сне, руки во сне делают что хотят, и если она не шевельнётся, если полежит ещё немного неподвижно, как вещь на полке, он уберёт руку, повернётся, засопит снова.

За окном проехала машина. Во дворе кто-то гремел — вёдрами, что ли, — и этот звук был единственным доказательством, что мир ещё существует где-то за шторами.

Денис сглотнул.

Тихо. Совсем близко, у самого её затылка — горло шевельнулось, и звук прошёл по воздуху, и Оля поняла. Он не спит. У спящих не бывает такого глотка, сухого и осознанного, будто человек решил что-то и проглотил это вместе со слюной.

Она лежала и слушала, как он дышит ей в шею. Ровно. Не как спящий — как тот, кто умеет дышать ровно.

Рука на бедре шевельнулась. Не убралась — пальцы чуть сжались, проверяя кожу под собой, будто он только сейчас вспомнил, что она тут, тёплая и настоящая, и убедился.

Потом его другая рука легла ей на бок, у самого края майки. И потянула.

Майка поползла вверх по спине — медленно, ткань шуршала по простыне, — и Оля почувствовала, как холодный воздух лёг ей на поясницу, на голую кожу, и как его ладонь прошла следом, будто разглаживая, будто проверяя, что там, под тканью, всё та же она.

Она приподнялась. Сама. Без слова, без просьбы — просто поняла, что от неё хотят, и приподняла себя над диваном, как кукла, которую переставляют с места на место, и майка съехала ей под мышки, и грудь легла на простыню, и она опустилась обратно, уже голая до пояса, и прохлада простыни была резкой после его руки.

Он ничего не сказал. Ни «доброе утро», ни «повернись», вообще ничего — только завозился сзади, и диван скрипнул под его весом, и Оля услышала шорох одеяла, которое он отбросил.

А потом почувствовала.

Его член лёг ей между ягодиц — твёрдый, тяжёлый, горячее всего, что было в этой комнате. Она вздрогнула всем телом и тут же застыла, потому что вздрагивать было нельзя, вздрагивать было слишком заметно. Он был влажный на головке, и эта влага мазнула её по коже, и Оля лежала, чувствуя, как он прижимается, как находит ложбинку, как скользит по ней туда-сюда, будто примеряясь.

Колени у неё были поджаты. Она не раздвинула их — не смогла бы, не нашла бы в себе такого движения, — но и не сжала. Просто лежала как лежала, и этого хватило. Он подался вперёд, и головка ткнулась во что-то, и Оля закусила губу, потому что поняла, что сейчас будет, и ничего не сделала, чтобы это остановить.

Он вошёл.

Сухо. Так сухо, что она услышала, как ткань её тела сопротивляется, как кожа растягивается вокруг него, и это было почти больно, почти царапало, и Оля вцепилась пальцами в край простыни и вжалась лицом в подушку. Он не остановился. Вошёл весь, до конца, и замер — на секунду, на две, — и она почувствовала его всего внутри, тяжёлого и пульсирующего, и почувствовала, как её собственное тело медленно, нехотя, отпускает и обтекает его.

Она закусила край подушки. Набивка была плотная, пахла пылью и стиральным порошком, и она сжала зубы на ткани, чтобы не выпустить звук, который поднимался из горла, и выдохнула в подушку — глухо, сдавленно, — и этот выдох был единственным, что она себе позволила.

Он двинулся.

Медленно. Тяжело. Каждый толчок шёл откуда-то из глубины его тела, и диван под ними скрипел, и спинка была прямо у неё перед лицом, в каких-то десяти сантиметрах, и деваться было некуда — ни колени вытянуть, ни повернуться, ни даже вздохнуть полной грудью. Она была вжата между спинкой и им, и он вдавливал её в эту спинку, и Оля смотрела в обивку, на её шершавую серую поверхность, и считала.

Раз. Два. Три.

Она всегда считала. Это помогало. Пока считаешь, ты не здесь, ты где-то в другом месте, ты в цифрах, а цифры ничего не чувствуют.

Но сегодня счёт не шёл. Он входил глубже, чем вчера, или ей так казалось, и с каждым толчком из неё вырывался этот сдавленный выдох в подушку, и она слышала его — своё собственное дыхание, короткое и рваное, — и ненавидела его за то, что оно такое.

Денис наклонился. Она почувствовала его грудью на своей спине, горячую и потную, и его дыхание у самого уха, и рука снова нашла её бедро — то же место, то же пятно, — и сжала.

— Не дёргайся, — сказал он. Голос был хриплый, утренний, будто он ещё не до конца проснулся. — Лежи.

Она и лежала. Куда ей было дёргаться.

Он вытащил почти совсем — она почувствовала, как он выскальзывает, как воздух касается того, что было растянуто, — и снова вошёл, резче, и Оля укусила подушку сильнее, потому что на этот раз было не сухо. На этот раз было мокро, и она услышала это — влажный, чавкающий звук, и звук был её собственный, и от него у неё загорелись щёки, и она вжалась лицом в подушку ещё глубже, чтобы не слышать.

Он задвигался быстрее.

Диван под ними ходил ходуном, и она слышала, как скрипят пружины, и как шлёпается его тело о её, и этот ритм, и его дыхание — тяжёлое, со свистом на выдохе. Он держал её за бедро и за бок, и вдавливал в диван, и каждый толчок выбивал из неё воздух, и она уже не считала. Она просто держалась за простыню и за подушку и старалась не развалиться на части.

— Хоть ты и стремная, — сказал он вдруг, и голос был ровнее, чем дыхание. — Но лучше, чем ничего.

Оля замерла. Не телом — телом она не могла замереть, он двигался в ней, и тело отвечало, — а где-то внутри. Слово вошло в неё так же, как он, и устроилось там, и легло.

— У меня давно девушки не было, — добавил он, будто оправдываясь перед кем-то невидимым. Или объясняя ей, почему она вообще здесь. — Так что пользуйся.

Пользуйся.

Она лежала, вжатая в спинку дивана, с его членом внутри, и в голове было пусто и ясно одновременно. Он прав. Она и сама это знала. Стремная — это было честно, это было то, что она видела в зеркале каждый день, то, на что она смотрела и морщилась. И то, что он всё равно брал её, всё равно держал за бедро и дышал ей в шею, — это было больше, чем она заслуживала.

Она повернула голову. Немного, насколько давала подушка, и увидела краем глаза его руку на своём бедре, и пальцы, и пятно под ними.

— Денис, — сказала она. Тихо, в подушку, так что вышло почти неразборчиво.

— М?

Она не знала, что хотела сказать. Может, ничего. Может, просто услышать, как звучит его имя в этой комнате, утром, когда он внутри неё.

— Ничего, — сказала она.

Он усмехнулся. Она почувствовала эту усмешку спиной — короткий выдох, шевеление грудной клетки. И тут же он вошёл глубже, так глубоко, что у неё перехватило дыхание, и Оля застонала — по-настоящему, не в подушку, а в воздух, коротко и хрипло, — и сразу прикусила язык, чтобы это не повторилось.

Поздно.

— Вот, — сказал он. — Можешь ведь.

И задвигался так, что думать стало нечем. Ритм сбился, стал частым и злым, и диван под ними уже не скрипел, а бился о стену, и Оля слышала этот стук и понимала, что соседи слышат тоже, что весь дом, наверное, слышит, как он её имеет на этом узком диване в раннее утро, и от этой мысли внутри неё что-то сжалось и отпустило, и она почувствовала, как её собственное тело отвечает ему, как оно становится мокрым и податливым, как оно само подаётся назад, навстречу.

Она не хотела. Но тело хотело, и с этим ничего нельзя было поделать.

Денис задышал чаще. Рука на бедре сжалась до боли, до белых пятен, и он подался вперёд всем телом, вжимая её в спинку, и Оля поняла, что сейчас, и зажмурилась, и вцепилась в простыню обеими руками.

Он кончил.

Она почувствовала это — как его член дёргается внутри, толчками, как горячее разливается в ней, глубоко, и как он стонет сквозь зубы, коротко и зло, и как его тело тяжелеет и обмякает на ней сверху. Он не выходил. Лежал так, вжатый в её спину, и дышал ей в затылок, и Оля лежала под ним, раздавленная, и чувствовала, как его семя медленно вытекает из неё и пачкает простыню.

За окном снова проехала машина, и во дворе опять что-то грохнуло.

Он скатился с неё. Просто убрал вес, и диван облегчённо скрипнул, и Оля осталась лежать, голая до пояса, лицом в подушку, с растянутым и мокрым между ног.

— Встань, — сказал он. Голос был уже обычный, без хрипоты, будто ничего и не было. — Простыню сними. Постираешь.

Оля не двигалась.

Она лежала и слушала, как он идёт по комнате — босиком по полу, шаркая, — как открывается дверца шкафа и шуршит одежда. Потом щёлкнула зажигалка. Не её — её осталась на кухне, на подоконнике. Его собственная, из кармана джинсов.

Запахло табаком.

— Ты слышала? — спросил он из-за спины, не поворачиваясь.

— Слышала, — сказала она в подушку.

Она села. Медленно, потому что всё внутри было чужое и смещённое, и майка висела у неё под мышками, и она стянула её вниз, на живот, и посмотрела на простыню. На ней было пятно — тёмное, расплывшееся, там, где она лежала. И на бедре у неё, когда она посмотрела вниз, блестело.

Она встала. Ноги держали плохо. Она стянула простыню с дивана — та пошла туго, зацепившись за угол, — и скатала её в комок, и комок был тёплый и пах ею и им, и она держала его в руках и не знала, куда деть.

Денис стоял у окна, спиной к ней, в одних спортивных штанах, и курил в открытую щёлку. Дым вытягивало наружу, в серое утро.

— В ванной замочи, — сказал он, не оборачиваясь. — Порошок под раковиной.

Оля кивнула. Потом вспомнила, что он не видит, и сказала:

— Хорошо.

И пошла в ванную, прижимая к груди скатанную простыню, и между ног у неё было мокро и липко, и она шла осторожно, чтобы ничего не накапало на пол.

Ванная была маленькая и холодная. Кафель под босыми ногами обжёг сразу, и Оля поставила ноги на коврик — единственное тёплое место на полу, — и постояла так секунду, прижимая к груди комок простыни, пока глаза привыкали к бледному свету из-под плафона.

Порошок стоял под раковиной, как он и сказал. Коробка была надорвана с угла, и белый порошок просыпался на полку тонким слоем, и в этом слое был чей-то отпечаток — большой палец, не её. Оля взяла коробку, поддела крышку ногтем, и запах ударил в нос — резкий, химический, с привкусом чего-то стираного и чужого.

Она опустила простыню в раковину. Та не поместилась — комок лёг горбом, торчал поверху, и Оля стала запихивать его вниз, ладонями, и ткань была ещё тёплая, и от этой теплоты у неё дёрнулось внутри что-то нехорошее, и она поспешно отвернулась к крану.

Вода пошла ржавая. Она ждала, глядя, как она светлеет, как бежит по белой эмали тонкой струёй, и только потом набрала в ладони и плеснула на простыню. Порошок посыпала сверху — много, больше, чем нужно, — и он лёг на мокрую ткань белыми комками и не хотел расходиться.

За стеной скрипнула половица. Оля замерла с руками в раковине, по локоть в холодной воде, и прислушалась. Денис ходил по комнате — шаги тяжёлые, босые, — и потом что-то стукнуло: кружка о стол, что ли. Она выдохнула и пошевелила пальцами в воде, и вода была ледяная, и от неё немели костяшки.

Между ног всё ещё было липко. Она чувствовала это каждой клеткой, и когда чуть сдвинула бёдра, чтобы дотянуться до мыла, что-то тёплое выскользнуло и потекло по внутренней стороне бедра, и Оля застыла, и щёки у неё вспыхнули — от этого, от собственной кожи, от того, что это его, — и она схватила с полки кусок мыла и провела им между ног, быстро, грубо, будто стирая пятно с пола.

Мыло было скользкое и пахло земляничным, и от этого запаха стало почему-то хуже, чем от всего остального. Она тёрла, пока кожа не начала гореть, и вода в раковине уже остыла, и простыня под ней так и лежала комком, не отстиранная, — она просто стояла над ней и тёрла себя, а комок ждал.

Она ополоснула руки. Вытерла их о подол майки — полотенца на крючке не было, только его, серое, с застиранным краем, и брать его она не стала, — и посмотрела в зеркало над раковиной. Оно было мутное по углам, в каплях, и в нём отражалась она: мышиный хвост растрепался, пряди прилипли к вискам, и под глазами легли тени, и майка висела мокрая там, где она её намочила.

Стремная. Она смотрела на себя и видела то же, что и всегда, — и слово легло ровно, как в паз, и она не стала его выковыривать.