Оля проснулась от запаха. Сначала был запах — чай, остывший, с привкусом картона от пакетика, и поверх него мокрая шерсть, тяжёлая, как будто кто-то стирал свитер и забыл его в комнате. Потом уже пришёл свет: серый, зимний, из окна без штор. Потом — потолок, чужой, с трещиной в форме реки.
Она лежала неподвижно. Правая рука онемела под телом, и когда Оля попробовала пошевелить пальцами, они отозвались иголками. Под боком — не своё одеяло, жёсткое, байковое, с катышками. И тепло с другой стороны, ровное, живое.
Аня спала лицом к ней, поджав колени почти к самому животу Оли, и дышала в воротник своей футболки. Рыжие волосы разметались по подушке, один локон прилип к углу рта. Тушь поплыла за ночь — чёрные разводы под глазами, как у ребёнка, который плакал и уснул.
Оля смотрела на неё и не двигалась. Если лежать совсем тихо, можно было притвориться, что ничего не было. Что она просто уснула в чужой комнате, как уснула бы у Люды, если бы Люда была здесь. Что вчерашний вечер — это не её вечер.
Но память возвращалась по кускам, как вещи из кармана: сначала рука. Её собственная ладонь на чужом бедре, на ткани джинсов, и под пальцами — Анина кожа, тёплая, живая. Потом — Анина рука сверху, накрывшая её, не отнимающая. Потом слова, сказанные шёпотом в темноте, уже после того, как свет в коридоре погас и остался только свет из окна.
«Я не ухожу».
Оля не помнила точно, кто это сказал. Может, Аня. Может, она сама — своим голосом, который в темноте звучал незнакомо. Они уснули, не раздеваясь до конца: Аня сняла только куртку, Оля — ничего, вообще ничего, так и осталась в свитере, который потом стянула через голову уже в темноте, потому что стало жарко, а утром, значит, натянула обратно.
Она осторожно вытащила руку из-под тела. Аня не шевельнулась. Оля села на край кровати, нашла ногами тапки — не свои, Людины, слишком большие, — и прислушалась к коридору. Где-то далеко хлопнула дверь. За стеной зашумела вода в трубах.
Свитер лежал на стуле, смятый, как тряпка. Оля взяла его и поднесла к лицу — не специально, просто руки сами. Ткань пахла вчерашним: морозом с улицы, чужим подъездом, Денисовым домом, сигаретами, которые она не курила, но которые всё равно впитались. И ещё чем-то своим, тёплым, кисловатым — потом.
Она натянула свитер поверх мятой футболки, сунула руки в рукава, спрятала кисти. Привычно, как в броню. Потом оглянулась на Аню — та всё ещё спала, дышала глубоко, ровно, и во сне у неё между бровями пролегла складка, будто она и сейчас что-то решала.
Оля вышла в коридор и тихо прикрыла дверь.
Линолеум был холодный даже сквозь тапки. Коридор тянулся длинный, с двумя рядами дверей и окном в самом конце, где свет был ярче и злее, чем в комнате. У стен стояли коробки, чей-то велосипед, сушилка с бельём, которое никто не снял. Пахло хлоркой из умывалки и подгоревшим — кто-то уже жарил на общей кухне.
Оля шла, глядя под ноги. Привычка: если не смотреть по сторонам, тебя не заметят. Если не заметят — не спросят. Она считала плитки линолеума, как вчера считала трещины на подоконнике, и от этого становилось легче.
До умывалки оставалось шагов десять, когда она подняла голову.
Он стоял у окна в конце коридора. Спиной к свету, плечом к раме, руки в карманах спортивной кофты — той самой, серой, с белыми полосками на рукавах. Русые волосы коротко стрижены по бокам, чуть отросли сверху. Он смотрел прямо на неё.
Оля остановилась. Тапки скользнули на линолеуме, и она схватилась за стену, чтобы не покачнуться, — и от этого стало ещё хуже, чем если бы она просто замерла.
Денис не двинулся с места. Только ухмылка поползла по лицу — медленно, как будто он давал ей время рассмотреть её как следует. Серо-голубые глаза прищурились.
— Ну что, — сказал он. Голос негромкий, но в пустом коридоре разошёлся далеко. — Нагулялась?
Оля почувствовала, как внутри всё сжалось — не в груди, а ниже, в животе, как будто там затянули узел. Руки в карманах свитера сжались в кулаки, ногти впились в ладонь. Она не ответила.
— Я тебя спрашиваю, — сказал Денис. Он оттолкнулся от подоконника и сделал шаг к ней. Потом ещё один. Тапки его кроссовок — белых, с протёртой подошвой — шаркали по линолеуму, и этот звук был громче всего остального. — Или ты оглохла за ночь?
Оля отступила на полшага. Спиной почувствовала стену — холодную, шершавую, как в подъезде. Как тогда. Узел в животе затянулся туже.
— Я… — начала она и не нашла, что сказать. — Я не гуляла.
— Не гуляла, — повторил он, растягивая слова. — А что ты делала в общаге, а? В чужой комнате? С чужой девкой?
Он остановился в двух шагах от неё. Ближе, чем нужно. От него пахло — не пивом сегодня, а зубной пастой и той же кофтой, которую он, наверное, не снимал с вечера. Оля смотрела на пуговицу у него на груди и не поднимала глаз.
— Я ночевала у Ани, — сказала она тихо. — У Люды в комнате. Аня… Аня меня позвала.
— Аня, — сказал Денис. И это имя в его рту прозвучало как что-то грязное, как будто он держал его двумя пальцами и брезговал. — Аня, Аня. Ты бы хоть врать научилась, Соколова. Я же видел, как ты сюда шла. Ночью. Через дорогу. От меня.
Оля молчала. Ногти в ладонях уже оставляли следы.
— И что она тебе сказала? — Денис наклонил голову набок, как будто ему и правда было интересно. — Анька. Что она тебе сказала, когда ты приползла? Пожалела?
— Она ничего не говорила, — сказала Оля. — Она просто… Она не спрашивала.
— Не спрашивала, — повторил он, и ухмылка стала шире. — Ну да. Анька у нас теперь добрая. А то я помню, как она на тебя смотрела в коридоре, когда ты мне врала, что мы встречаемся. Помнишь? Как она смотрела?
Оля помнила. Аня стояла тогда в коридоре с побелевшим лицом, и в глазах у неё было что-то, от чего Оле хотелось провалиться сквозь пол. Жалость. Жалость и ещё что-то — как будто Аня уже тогда всё поняла и просто ждала, когда Оля сама скажет.
— Денис, — сказала она. — Пожалуйста. Не надо здесь.
— А где надо? — спросил он. — Дома у меня? Так ты вчера ушла. Я тебе сказал остаться. Ты помнишь, что я тебе сказал?
— Помню.
— И что?
Оля подняла глаза. В коридоре было светло от окна, и от этого его лицо было видно слишком хорошо: серые глаза, светлые брови, чуть припухшая нижняя губа — он, наверное, тоже плохо спал. И ухмылка, которая должна была казаться обаятельной, а выходила наглой, как всегда.
— Я не могла остаться, — сказала она. — Я не… Я не знала, что ты имел в виду.
— Не знала, — сказал Денис. И вдруг шагнул ещё ближе, так близко, что Оля почувствовала тепло от его кофты. — Я тебе сказал: останься. Что тут непонятного, а? Ты что, дура?
Оля дёрнулась — не назад, а в сторону, к стене, и это движение вышло мелким, суетливым, как у мыши. Денис усмехнулся.
— Ладно, — сказал он. — Ладно. Я не за этим пришёл. Я тебе вот что скажу, Соколова. Ты вчера ушла — и ладно. Но чтобы я больше не слышал, что ты ночуешь у Аньки. Поняла? Ты — моя девушка. Моя. А не её.
Он сказал это громко — громче, чем нужно, и в конце коридора скрипнула дверь. Оля вздрогнула и обернулась.
Из комнаты Люды вышла Аня. В куртке, накинутой на плечи поверх футболки, с растрёпанными рыжими волосами, с чёрными разводами под глазами. Она не сказала ни слова. Просто прошла по коридору — тапки её шаркали по линолеуму — и встала рядом с Олей. Плечом к плечу. Молча.
Денис замолчал. Перевёл взгляд с Оли на Аню. С Ани — обратно на Олю. Ухмылка сползла с его лица медленно, как будто кто-то стёр её ладонью.
— Ага, — сказал он. — Ну да. Ясно.
Он сунул руки глубже в карманы и посмотрел на Аню. Долго. Аня смотрела на него в ответ, не отводя глаз, и молчала — и это молчание было громче любых слов, которые Оля слышала от неё за все два дня.
— Что, Ань? — сказал Денис. — Поговорить хочешь?
— Не с тобой, — сказала Аня. Ровно. Спокойно. Как будто она репетировала эту фразу всю ночь. — Оля, пойдём.
Она взяла Олю за рукав свитера — не за руку, за рукав, как водят маленьких, — и потянула. Оля сделала шаг, потом ещё один. Ноги слушались плохо, тапки скользили, но Аня держала крепко.
— Соколова, — сказал Денис ей в спину. — Я не договорил.
Оля остановилась. Аня тоже остановилась — но не отпустила рукав. Оля обернулась через плечо.
Денис стоял посреди коридора, расставив ноги, и ухмылка вернулась — но уже другая, злая, как будто он проглотил что-то горькое и пытался это скрыть.
— В техникуме поговорим, — сказал он. — Без свидетелей.
И пошёл к лестнице — не оглядываясь, шаркая кроссовками, сунув руки в карманы. Хлопнула дверь. Шаги стихли.
Оля стояла и смотрела на то место, где он только что был. Линолеум там был протёрт до белизны, и на нём ничего не осталось. Ни следа.
— Пойдём, — сказала Аня. — Умоешься. И чаю попьёшь. У меня есть.
Она всё ещё держала Олю за рукав. Оля посмотрела на её руку — короткие ногти, обкусанный лак на одном пальце, — и кивнула.
Аня не отпустила рукав, пока они не дошли до умывалки. Дверь была приоткрыта, и оттуда тянуло сыростью и мылом — тем дешёвым, земляничным, которым в общежитии мыли всё подряд, от раковин до пола. Оля вошла первой, и тапки её сразу прилипли к мокрому кафелю. Над раковинами висело зеркало, всё в брызгах, и в нём отражалась не она, а какая-то незнакомая девочка с помятым лицом и припухшими глазами.
Аня встала у неё за спиной, у приоткрытой двери, и скрестила руки на груди. Не торопила. Просто стояла и смотрела в коридор — так, будто сторожила.
Оля открыла кран. Вода пошла сначала ржавая, потом посветлела, и она набрала в ладони, наклонилась, плеснула в лицо. Холод обжёг щёки, попал за воротник свитера, и от этого стало легче — как будто вместе с водой смывалось что-то ещё. Она умывалась долго, дольше, чем нужно, и краем глаза видела своё отражение: как она трёт лицо, как с волос капает на подбородок, как руки у неё всё ещё дрожат.
— Он давно там стоял? — спросила она, не поднимая головы. Голос вышел глухой, в раковину.
— Не знаю, — сказала Аня. — Я вышла — он уже был. — Помолчала. — Он не ушёл сразу. Постоял ещё на площадке, за дверью. Я слышала, как он там топтался.
Оля закрыла кран. В умывалке стало тихо, только где-то капало, и это капанье считало секунды вместо неё. Она выпрямилась и посмотрела в зеркало уже прямо — на себя, в глаза. Серые, с красными белками. На шее под воротником свитера виднелось бурое пятно, которое она выдавала за ожог, и оно никуда не делось.
— Он сказал — в техникуме поговорим, — проговорила она. — Без свидетелей.
— Слышала, — сказала Аня. И вдруг шагнула от двери, встала рядом с ней у раковины, взяла с края мыльницу и протянула ей. — На. Руки помой. Ты вся трясёшься, а руки холодные — я видела, как ты за стену хваталась.
Оля взяла мыло. Оно было скользкое, уже почти стёртое до тонкой пластинки, и пахло так сильно, что резало в носу. Она намылила руки, растёрла, и пена вышла жидкая, сероватая. Аня стояла рядом, и её плечо почти касалось плеча Оли — не прижималось, а просто было рядом, и от этого было спокойнее, чем от любых слов.
— Аня, — сказала Оля, смывая пену. — Ты… ты вчера не должна была. Ну, оставаться. Я не просила.
— А я не спрашивала, должна или нет, — сказала Аня. — Я осталась. Всё.
Она сказала это без нажима, буднично, как говорят про погоду или про то, что чайник вскипел, — и от этой будничности у Оли защипало в горле сильнее, чем от холода воды. Она отвернулась к сушилке, взяла бумажное полотенце, жёсткое, серое, и стала вытирать руки, глядя, как оно рвётся в мокрых ладонях.
— Я не знаю, что теперь делать, — сказала она тихо. — Он же… Он же не отстанет. Он никогда не отстаёт.
Аня помолчала. Потом взяла у неё из рук мокрое полотенце, скомкала и бросила в бачок — точно, в самое горло, не глядя.
— Сначала чай, — сказала она. — Потом будем думать. Нечего тебе сейчас головой работать, у тебя лицо как у утопленницы.
Оля посмотрела на неё — на растрёпанные рыжие волосы, на куртку, накинутую на плечи поверх мятой футболки, на чёрные разводы под глазами, которые Аня так и не смыла, — и впервые за всё утро у неё в груди что-то отпустило, хоть на волосок, хоть на самую малость. Она кивнула и пошла за ней к двери, и тапки её больше не скользили.