Мышь щёлкнула ещё раз, потом ещё — сухой, дробный звук за дверью, будто кто-то грыз ноготь. Оля стояла на площадке и слушала. Лампочка над головой мигнула, и на секунду ступени стали чёрными, и в этой черноте она снова почувствовала его — не руками, не глазами, а там, глубоко, между ног, где всё ещё было липко и горячо, будто он только что вышел из неё и тепло осталось, и никуда оно не денется, пока она не дойдёт до душа.

Она опустила взгляд на свои ботинки. Старые, с разбитыми носами, в разводах от реагента. Подошвы были мокрые — нет, не мокрые. Она присела на корточки, упершись ладонью в холодную стену, и посмотрела.

Следы. Её следы. От двери Дениса к лифту — цепочка тёмных отпечатков, будто кто-то прошёл босиком по мокрому бетону и оставил за собой грязную дорожку. Только она была не босая. Просто на подошвах — то, что она принесла из его комнаты, с его пола, с того места, где стояла на коленях у дивана и где потом вытирала паркет рукавом.

Она смотрела на эти следы и понимала: они останутся здесь до утра. До утра кто-то выйдет из квартиры, увидит цепочку и, может, даже не подумает ничего. А может, и подумает. Уборщица придёт в семь и смоет их шваброй, и всё, и следа не останется, и никто не узнает, что здесь прошла Оля Соколова, которая только что позволила взять себя так, что потом вытирала пол своим свитером.

Она выпрямилась. В кармане пальцы нашли зажигалку. Щелчок. Щелчок. Колёсико крутилось легко, слишком легко, будто стёрлось изнутри, и искры не было, и не будет, и она всё равно крутила.

Лифт стоял на первом. Она нажала кнопку и услышала, как где-то внизу загудел мотор, и это гудение показалось ей громче, чем должно быть, будто весь дом слышал, как она стоит и ждёт. Двери разъехались. Внутри пахло мокрой тряпкой и чьим-то табаком. Оля вошла, нажала «1», и пока кабина ползла вниз, она смотрела на своё отражение в зеркале — серые глаза, бледное лицо, хвост растрёпанный, и на шее, у воротника, всё ещё красное пятно, которое она теперь будет выдавать за ожог плойкой. Хорошо, что плойка. Утюг был глупее.

Двери открылись. Подъездный тамбур, тяжёлая дверь с доводчиком, и за ней — улица.

Холод ударил в лицо сразу, как только она толкнула дверь. Резкий, сырой, с запахом остывшего асфальта и мокрой пыли, и Оля на секунду зажмурилась, вдохнула полной грудью, и в груди стало тесно, будто она весь вечер не дышала, а теперь вспомнила, как это делается. Фонарь над подъездом мигал, отбрасывал резкие тени на асфальт, и в этом свете её собственные ноги казались чужими — тонкие, в тёмных джинсах, с тем самым пятном на бедре, которое она уже не пыталась оттереть.

Между ног всё ещё было липко и горячо. Она чувствовала это с каждым шагом — как трение ткани, как чужое тепло, которое не уходило, как будто он оставил в ней часть себя и она теперь несла её через дорогу, через улицу, домой, в общежитие, где четыре кровати, где Аня храпит и ворочается, где никто ничего не узнает, если она будет молчать.

Оля пошла через дорогу. Асфальт был холодный, и в одном месте, где фонарь не доставал, она чуть не споткнулась о бордюр. Она начала считать шаги. Один. Два. Три. Четыре. Пять. На седьмом она поняла, что считает не шаги, а то, сколько раз он входил в неё, и сбилась, и начала заново. Один. Два. Три.

Машина проехала мимо, обдав её светом фар, и на секунду её тень вытянулась поперёк дороги, длинная, тонкая, будто кто-то другой шёл рядом. Потом свет ушёл, и тень исчезла, и Оля осталась одна на пустой улице, с зажигалкой в кармане, со счётом в голове.

Общежитие стояло через дорогу, за низким забором, и в окнах на втором этаже горел свет — там, у них, в комнате, кто-то не спал. Оля замедлила шаг. Она смотрела на это окно и думала: а если Аня сейчас у окна? А если она видела, как Оля выходила из подъезда Дениса — потому что подъезд был прямо напротив, через дорогу, — и как она идёт обратно, одна, в одиннадцатом часу, с растрёпанным хвостом и лицом человека, которого только что использовали?

Она остановилась у забора. Пальцы в кармане крутили колёсико, щелчок, щелчок, и в голове было пусто и гулко, как в этом дворе, и она стояла и думала, что можно ведь не заходить. Можно постоять здесь, на холоде, пока не замёрзнешь, пока не станет всё равно, пока тепло между ног не остынет само, без душа, без воды, без того, чтобы смотреть на себя в зеркало.

Но она пошла дальше. Потому что стоять на улице ночью — это тоже выбор, а выбирать она не умела, и потому что ноги сами несли её к двери, к тёплому тамбуру, к лестнице на второй этаж, к кровати, где можно лечь лицом к стене и притвориться спящей.

Дверь общежития была тяжёлая, с кодовым замком, который вечно заедал. Оля набрала код — четыре, семь, один, девять — и услышала, как щёлкнул магнит, и потянула ручку на себя.

— Оль.

Голос раздался у неё за спиной, близко, шагах в двух, и Оля замерла с рукой на ручке, не оборачиваясь. Сердце ударило куда-то в горло. Она узнала этот голос сразу — громкий, чуть хрипловатый, с той бесцеремонной ноткой, от которой всегда хотелось сжаться.

— Ты чего такая?

Аня. Оля стояла и смотрела на свою руку на ручке, на побелевшие костяшки, и думала, что если сейчас обернуться, то всё будет видно. Всё. Как она шла через дорогу. Как стояла у забора. Как пахнет от неё — чужим парфюмом, дешёвым табаком, перегаром, и тем, другим, что не имеет запаха, но она его чувствовала.

Она не обернулась. Пальцы в кармане замерли на колёсике зажигалки, и в тишине, между её спиной и голосом Ани, стало так тихо, что она услышала, как где-то наверху, на втором этаже, скрипнула кровать.

— Я… — начала она и осеклась. Горло сжалось, будто кто-то взял его в кулак, как тогда, в туалете, и держал, и не давал сказать ни слова. — Я просто гуляла.

Слово вышло тонкое, жалкое, и она сама услышала, как оно звучит — как ложь, которую даже не пытаются сделать похожей на правду.

Аня молчала. Оля слышала, как она стоит — переступает с ноги на ногу на холодном бетоне, шуршит курткой, — и это молчание было хуже любого вопроса. Оно тянулось, и в нём было всё: и то, что Аня видела, как Денис уводил её из коридора, и то, что она слышала из-за двери кабинета, и то, что она теперь стоит здесь, ночью, у общежития, и ждёт.

— Гуляла, — повторила Аня. Не вопрос. Просто слово, брошенное на бетон, чтобы посмотреть, как оно упадёт.

Оля наконец обернулась.

Аня стояла в двух шагах, в своей кожаной куртке поверх пижамных штанов — значит, выскочила как была, — рыжие волосы растрёпаны, чёрные глаза подведены, как всегда, но сейчас в них было что-то, чего Оля раньше не видела. Не жалость. Не злость. Что-то среднее, застывшее, как будто Аня уже всё решила и теперь только проверяла, права ли она.

— Ты из подъезда Морозова вышла, — сказала Аня. — Я в окно видела.

Оля почувствовала, как лицо становится горячим. Она хотела сказать что-то — про то, что просто заходила, про то, что он попросил занести тетрадь, про то, что ничего не было, — и все эти слова уже были у неё во рту, готовые, ложь за ложью, но она открыла рот и не сказала ничего. Потому что Аня смотрела на неё так, будто уже слышала каждую из этих версий раньше, и ни одна из них не работала.

— Оль, — сказала Аня тише. — От тебя пахнет.

Оля не двинулась. Рука в кармане сжала зажигалку так, что пластик впился в ладонь. Пахнет. Она знала. Чужим парфюмом — тем самым, дешёвым, которым Денис поливался в раздевалке, — и пивом, и табаком, и ещё чем-то, что она не смогла бы назвать, но что Аня, конечно, назовёт, потому что Аня всегда называла вещи своими именами.

— Ты была у него, — сказала Аня. — Не ври мне. Ты была у него дома, и ты вышла оттуда только что, и у тебя лицо, как будто ты… — Она замолчала, поджала губы, и в этом движении было больше, чем в любых словах. — Он тебя опять заставил?

Вопрос повис в воздухе. Опять. Это «опять» резануло Олю сильнее, чем всё остальное, потому что в нём была правда, которую она пыталась не замечать: это было не в первый раз. Это было уже в третий. И Аня знала. Аня, которая стояла в коридоре с сжатым кулаком, которая слышала из-за двери, которая видела, как Денис уводил её, — Аня знала, и теперь она стояла здесь, ночью, на холоде, в пижамных штанах, и ждала, чтобы Оля сказала ей то, что и так было написано у неё на лице.

Оля открыла рот.

И ничего не сказала.

Слово застряло где-то между горлом и языком, и она стояла, сжимая зажигалку в кармане, с рукой на ручке двери, с чужим теплом между ног, и молчала. Аня смотрела на неё и ждала. И в этом молчании, в этой ночи, в этом холодном тамбуре, где пахло мокрой тряпкой и табаком, Оля вдруг поняла, что если она сейчас скажет «да», то всё станет настоящим. Не ложью, которую можно спрятать под свитером. Настоящим. И тогда придётся что-то с этим делать.

А она не умела ничего делать. Она умела только молчать и считать шаги.

— Оль, — позвала Аня, и голос у неё дрогнул. — Скажи мне. Пожалуйста.

Оля смотрела на неё — на растрёпанные рыжие волосы, на чёрные глаза, в которых сейчас было столько всего, что не помещалось в одно слово, — и чувствовала, как внутри неё, под рёбрами, что-то сжимается и разжимается, как кулак. Она хотела сказать правду. Хотела так сильно, что стало больно дышать. Но правда была такой, что её нельзя было сказать вслух — потому что если сказать, то придётся признать, что она сама согласилась, сама пришла, сама легла и позволила, и что ей это, может быть, даже…

Нет. Об этом она не думала. Никогда.

— Я не могу, — прошептала она. И это было единственное честное слово за весь вечер.

Аня выдохнула. Медленно, будто держала это в себе с самого начала. Потом шагнула вперёд, взяла Олю за локоть — не грубо, но крепко, так, что Оля почувствовала её пальцы сквозь свитер, — и потянула к двери.

— Идём. — Голос у Ани был уже другой, твёрдый, как будто она приняла решение, о котором Оля не знала. — Идём, и ты мне всё расскажешь. Не здесь. Наверху.

Оля позволила себя потянуть. Ручка двери выскользнула из-под её ладони, и дверь открылась, и тёплый воздух тамбура ударил в лицо, и в этом тепле было что-то почти невыносимое — потому что там, наверху, в комнате, уже горел свет, и кто-то не спал, и теперь всё, что она так старательно прятала под свитером и за молчанием, придётся вытащить наружу.

Зажигалка в кармане щёлкнула ещё раз. Искры не было. Оля поднялась на первую ступеньку, и Аня шла рядом, не отпуская её локоть, и впереди, на втором этаже, скрипнула дверь.

Ступеньки были стёртые, с выщербленным краем, и на третьей Оля споткнулась — не сильно, просто носок зацепился, — но Аня дёрнула её за локоть вверх, и это вышло резче, чем нужно, и обе на секунду замерли на пролёте. Где-то выше хлопнула дверь. Потом женский голос сказал кому-то «да спи ты», и всё стихло, и в этом стихшем лестничном колодце стало слышно, как у Оли в кармане опять щёлкает колёсико — она сама не заметила, как начала.

— Ты весь вечер так, — сказала Аня, не оборачиваясь. — Щёлк да щёлк. Как будто у тебя там кнопка какая-то.

Оля вынула руку из кармана. Ладонь была мокрая, и на ней остался отпечаток — прямоугольник от зажигалки, вдавленный в кожу, с чёткими краями. Она посмотрела на него и почему-то подумала, что этот след тоже останется до утра, как те на бетоне, только его никто не смоет шваброй, потому что он на ней.

На втором этаже дверь их комнаты была приоткрыта, и из щели падала полоса света — жёлтая, живая, с чьей-то тенью, которая двигалась. Аня толкнула дверь плечом, и Оля вошла следом, и первое, что её ударило, — это запах. Не Дениса. Свой. Чай, старый линолеум, чей-то лак для волос, и поверх всего — стиральный порошок, тот самый, которым она вчера вечером тёрла свитер в раковине, и который так и не вывел пятно, только размыл его в бледное облако.

Третья кровать была пустая, застеленная, с аккуратно сложенным одеялом — Люда, наверное, ушла к кому-то ночевать. Аня подтолкнула Олю к своей кровати, к самой дальней от окна, и та села, не снимая куртки, и колени у неё разъехались, и она не стала их сводить. Под ней скрипнула пружина. Аня стояла перед ней, скрестив руки, и её кожаная куртка блестела от уличного холода, и с рукава капало — капля, ещё капля — на линолеум, и Оля смотрела на эти капли, потому что смотреть в лицо было нельзя.

— Ну, — сказала Аня. — Я жду.

И Оля поняла, что вот теперь — по-настоящему. Не в тамбуре, где можно было сбежать за молчание, не на улице, где ветер забирал слова. Здесь, в четырёх стенах, при жёлтом свете, где видно каждую её ресницу и каждое пятно на джинсах, — здесь придётся сказать что-то, и это «что-то» останется в комнате, как запах, и никуда уже не денется.

Она сглотнула. Во рту было сухо, как будто она весь вечер дышала ртом, и язык прилип к нёбу.

— Я не знаю, с чего начать, — сказала она, и голос вышел сиплый, чужой, будто она давно им не пользовалась.

— Начни с того, где ты была, — сказала Аня. — Это же просто. Одно предложение.

Оля посмотрела на свои руки. На прямоугольный след от зажигалки, который уже начал бледнеть. И подумала, что «одно предложение» — это как раз то, чего она не умеет. У неё всё получалось длинно, с оговорками, с «ну, в общем», с «ты только не подумай», — и в этих оговорках всегда было больше правды, чем в самом предложении.

— У него, — сказала она наконец. Коротко. Как отрезала. И тут же, не успев выдохнуть, добавила, потому что молчание после такого слова было невыносимо: — Но это не то, что ты думаешь.

Аня медленно опустила руки. Не расцепила — опустила, и они повисли вдоль тела, и в этом было что-то хуже, чем если бы она кричала.

— А что я думаю, Оль? — спросила она тихо. — Скажи мне, что я думаю. Потому что я стояла у окна и смотрела, как ты выходишь из его подъезда, и я думала одно. Одно, понимаешь? И ты сейчас сидишь и говоришь мне «это не то, что ты думаешь», и я хочу знать, что именно я, по-твоему, думаю.

Оля не ответила. Слова, которые она могла бы сказать, были где-то далеко, за толщей ваты, и вместо них руки сами нашли молнию куртки. Собачка пошла вниз с сухим треском, зубчик за зубчиком, и звук был громче, чем должен был быть в этой комнате, где всё замерло, — Аня стояла и смотрела, как Оля выдёргивает одну руку, потом другую, и куртка остаётся у неё на плечах, как сброшенная шкура.

— Я не знаю, что ты думаешь, — сказала Оля. Голос шёл откуда-то из-под рёбер, низкий, будто чужой. — Но там было не так, как ты. Не так.

Она стянула куртку совсем и бросила её на кровать, на аккуратно сложенное одеяло Люды, и кожа шлёпнулась о ткань, и по линолеуму от уличного холода с неё скатилась капля и встала в лужу у ножки кровати. Аня не смотрела на куртку. Аня смотрела на Олю.

— Тогда покажи, — сказала она. — Ты говоришь «не так». Покажи мне «не так».

Оля почувствовала, как ладони становятся холодными. Свитер был на ней с утра — тот самый бесформенный, мышиного цвета, с растянутыми локтями, и под ним она была меньше, чем казалась, тоньше, и это было хуже всего: что под свитером её не было почти совсем. Она взялась за подол обеими руками и потянула вверх.

Ткань поползла медленно. Сначала живот — бледный, с полоской от резинки джинсов, — потом рёбра, потом впадинка между ними, где кожа натянулась на вдохе. Аня не отвернулась. Она смотрела, как смотрят на что-то, что не хотели бы видеть, но обязаны, и в её лице не было ни жалости, ни брезгливости, а что-то третье, чему Оля не знала имени.

— Дальше, — сказала Аня.

Свитер лёг на джинсы, и Оля стояла в одной майке — старой, серой, с растянутым воротом, — и в комнате стало холодно, по-настоящему холодно, как будто и здесь, на втором этаже, сквозило из-под двери. Она расстегнула пуговицу джинсов. Молния пошла вниз, и она спустила джинсы по бёдрам — не до конца, только до середины, чтобы стало видно.

Кожа на левом бедре была светлее остальной, там, где её никогда не трогало солнце. И на этой светлой коже, ближе к паху, темнело пятно. Не грязь — она знала, что это не грязь, потому что грязь смывается, а это осталось после воды и мыла, после того, как она тёрла его вчера вечером в раковине и потом ещё раз, ночью, когда все уснули. Пятно было буровато-серое, с расплывчатым краем, будто кто-то прижал к бедру палец, испачканный в чём-то, и держал слишком долго.

Оля стояла и не сводила глаз с этого пятна, потому что смотреть на Аню было нельзя. Она слышала, как Аня переступила — один шаг, потом второй, — и как скрипнула половица.

— Это что, — сказала Аня. Не вопрос. Голос у неё был ровный, слишком ровный.

— Это не то, что ты думаешь, — повторила Оля, и в этот раз это прозвучало ещё глупее, потому что она стояла со спущенными джинсами и показывала пятно, и было совершенно ясно, что это именно то, что Аня думает.

Аня подошла ещё ближе. Теперь Оля видела её ноги — пижамные штаны в мелкий синий горошек, тапки на босу ногу, — и от неё пахло тем же лаком для волос и чем-то ещё, тёплым, домашним, от чего у Оли защипало в глазах. Аня наклонилась. Не присела — просто наклонилась, упершись ладонями в колени, и смотрела.

— Я думала, — сказала она медленно, — что ты вышла от него и сразу пошла домой. Я думала, что ты сейчас войдёшь, скажешь «привет», и всё будет как всегда. А я стояла у окна, Оль. Стояла и ждала, когда ты появишься из-за угла, потому что ты всегда появляешься из-за угла, ты никогда не идёшь напрямик, ты обходишь.

Она выпрямилась. Её чёрные глаза были совсем близко, и в них — Оля наконец увидела — было не отвращение. Было что-то хуже. Было понимание.

— А ты вышла из его подъезда, — сказала Аня. — И шла через дорогу, как человек, которому некуда спешить. И я смотрела на тебя и думала — вот она идёт, и с ней что-то случилось, и она мне не расскажет, потому что она никогда мне ничего не рассказывает. И знаешь, что я подумала потом? Я подумала: а может, она сама не понимает, что с ней случилось. Может, ей никто никогда не сказал.

Оля сглотнула. Горло было сухим, как бумага.

— Скажи мне, — сказала Аня, и голос у неё дрогнул, но она его удержала, — это он тебя так? Или ты сама?

Оля посмотрела на пятно. Оно было частью её теперь, как родинка, как веснушка, только это было не её. Это было его — след того, что он делал с ней, оставленный на её коже, и она носила его под джинсами весь вечер, как носят чужую вещь, которую нельзя вернуть.

— Он, — сказала она. И это слово вышло легко. Слишком легко, как будто оно ждало её всё это время, как будто всё, что нужно было, — это открыть рот и позволить ему выйти. — Он. Но я… я не сказала «нет». Я никогда не говорю «нет». Я стою и молчу, и он делает, что хочет, и потом я думаю, что это я сама виновата, потому что, если бы я сказала «нет», он бы не стал. Наверное.

Аня молчала. В комнате стало так тихо, что Оля услышала, как в трубе за стеной журчит вода — кто-то на первом этаже мыл руки, — и как за окном, во дворе, ветер тронул жестяной отлив, и он загудел, тонко, как струна.

— Наверное, — повторила Аня. — Ты говоришь «наверное».

— А как ещё? — Оля вдруг почувствовала, как у неё защипало в носу, и это было хуже всего — заплакать сейчас, со спущенными джинсами, с пятном на бедре, перед Аней, которая стояла и смотрела. — Я не знаю, как ещё. Я не знаю, что бы было, если бы я сказала «нет». Я никогда не проверяла.

Она потянула джинсы вверх — резко, зло, — и молния заела на полпути, и она дёрнула ещё раз, и ткань защемила кожу, и она вдохнула сквозь зубы.

— Не надо, — сказала Аня. — Не одевайся. Дай посмотреть.

Оля замерла. Пальцы на молнии.

— Зачем?

— Потому что ты мне показываешь пятно, — сказала Аня, — и при этом уже его прячешь. Дай мне посмотреть. Я хочу видеть, что он с тобой сделал.

Она сказала это тихо, но в её голосе была та же твёрдость, что в тамбуре, когда она взяла Олю за локоть. И Оля, которая никогда не умела спорить, которая всю жизнь соглашалась, потому что согласиться было проще, чем объяснять, — Оля опустила руки.

Джинсы остались спущенными. Пятно осталось на виду. И Аня смотрела на него, и её лицо менялось — медленно, как меняется небо перед дождём. Сначала было просто внимание, потом что-то сжалось у неё в углу рта, потом она прикусила губу, и на секунду её чёрные глаза стали влажными, и она часто заморгала, чтобы это убрать.

— Вот, — сказала Оля. Беспомощно. — Вот. Я поэтому и не говорю. Потому что когда показываешь, это становится настоящим.

Аня не ответила. Она стояла и смотрела на пятно на бедре — на это бурое расплывшееся облако на светлой коже, — и в комнате, где пахло чаем и старым линолеумом, было слышно, как она дышит.

Аня присела. Не сразу — сначала она подобрала с пола свитер, который Оля уронила, и повесила его на спинку кровати, расправив рукава, будто это было важно, будто порядок вещей в комнате мог что-то исправить. Потом опустилась на корточки, и её колени хрустнули в тишине, и пижамные штаны в горошек легли складками на линолеум.

Лицо её оказалось на уровне Олиного бедра. Близко. Ближе, чем кто-либо когда-либо был к этому пятну, — Денис не считал, он просто делал и уходил, а Аня считала, она смотрела так, будто читала по складам.

— Бурое, — сказала она тихо, будто себе. — Я думала, будет красное. Синяк — он же красный сначала. А это…

Она не договорила. Протянула руку — медленно, и Оля успела увидеть, как дрожат её пальцы, ярко-рыжие волосы упали на лицо, и Аня их не убрала, — и коснулась пятна. Пальцем. Одним, самым кончиком, там, где край расплывался и терялся в бледной коже.

Оля не отдёрнулась.

Она стояла и чувствовала, как чужой палец лежит на её бедре — тёплый, сухой, без мозолей, — и это было не больно. Совсем не больно. И от этого — от того, что не больно, — у неё перехватило горло, потому что она вдруг поняла, что всё это время ждала боли. Что она всегда ждёт боли, как ждут очереди в кабинет, и когда её нет, она не знает, куда девать руки.

— Не смывается, — сказала Оля. Голос вышел сиплый. — Я тёрла. Вчера вечером, в раковине, пока Люда не вернулась. И ночью ещё раз. Я думала, если потереть сильнее…

Аня подняла на неё глаза. Её палец остался на месте.

— Это не грязь, Оль. — Она сказала это мягко, но в мягкости была та же беспощадность, что в её вопросах. — Грязь бы сошла. Это под кожей. Это он тебя так придавил, что лопнули сосуды. Такое не смывается. Такое само проходит. Неделю, может, две.

Оля посмотрела вниз, на свою ногу, на рыжий палец Ани на своей коже, и впервые за эти дни ей стало не стыдно. Или стыд был, но где-то дальше, за чем-то другим, что было сильнее. Она не знала, как это называется.

— Две недели, — повторила она. — Значит, ещё две недели носить. Под джинсами. Чтобы никто не видел.

— Чтобы никто не видел, — согласилась Аня. И убрала палец. — А он видел?

Оля не сразу поняла, о чём она.

— Он… он не смотрел. Он вообще не смотрит. Он берёт и отворачивается, или я стою спиной, или… — Она замолчала, потому что поняла, что говорит лишнее, что слова выходят сами, как вода из прохудившегося ведра, и остановить их можно, только прикусив язык. — Он не видел.

Аня медленно выпрямилась. Колени хрустнули ещё раз. Она стояла теперь совсем близко, и была выше Оли на полголовы, и Оля смотрела снизу, как смотрят на маяк, — и не знала, чего от этого маяка ждать.

— Одевайся, — сказала Аня.

Оля потянула джинсы вверх. В этот раз молния пошла легко, без заеданий, и пуговица нашла петлю с первого раза, и это почему-то показалось ей важным — что хоть что-то сегодня идёт как надо. Свитер она взяла со спинки кровати, и он был холодный, и она натянула его через голову, и растянутые локти легли на место, и под свитером снова стало можно дышать.

Аня тем временем подошла к окну и стояла спиной, глядя во двор, где фонарь мигал через раз и на снегу лежала синяя тень от качелей. Её плечи поднимались и опускались — ровно, размеренно, слишком размеренно для человека, который только что держал палец на чужом синяке.

— Я вот что думаю, — сказала она, не оборачиваясь. — Я думаю, ты мне сейчас соврала. Не про пятно. Про то, что он не смотрел.

Оля замерла с рукой в рукаве.

— Я не…

— Смотрел, — сказала Аня. — Он смотрел, Оль. Может, не на пятно. Но он смотрел. Так не бывает, чтобы человек брал и не смотрел совсем. Он же не слепой. — Она обернулась, и в её лице была усталость, которой раньше не было, — усталость взрослого человека, который слишком долго объясняет ребёнку простую вещь. — Просто он смотрел и решил, что это неважно. Что ты — неважна. И ты поверила.

В трубе за стеной снова зажурчала вода — тот же кто-то на первом этаже, или уже другой, — и жестяной отлив за окном опять загудел под ветром, тонко, как натянутая проволока.

Оля села на край кровати, на одеяло Люды, рядом со своей брошенной курткой. Колени у неё были ватные, будто она долго стояла в очереди.

— А что мне было делать, — сказала она. И это был не вопрос. Это было то, что оставалось, когда все слова кончились. — Сказать «нет»? Я не умею. Я правда не умею, Аня. Я стою и думаю: вот сейчас надо сказать «нет», вот прямо сейчас, — и рот не открывается. И потом уже поздно. И потом я думаю, что раз не сказала, значит, сама хотела. Значит, я такая.

Аня отошла от окна. Села рядом — не на кровать, а на стул у стола, на тот самый стул, где Люда обычно складывает одежду, — и смотрела на Олю прямо, и чёрные её глаза были сухими и очень ясными.

— Вот это, — сказала она, — самое поганое. То, что ты сейчас сказала. Не он. Он — козёл, таких полгорода, их не переделаешь. А вот это — «значит, я такая» — вот это он тебе в голову вкрутил. И ты сидишь и крутишь это в себе, как зажигалку в кармане.

Оля машинально сунула руку в карман куртки — зажигалка была там, тёплая от её ладони, колёсико гладкое, стёртое, — и не вытащила её, просто держала.

— Откуда ты знаешь, — спросила она тихо, — что он мне что-то вкрутил? Ты же не была там. Ты ничего не видела.

Аня помолчала. Потом взяла со стола чашку — остывший чай, с пленкой на поверхности — и отпила, и поморщилась, и поставила обратно.

— Я слышала, — сказала она. — В кабинете. Я стояла под дверью и слышала, как ты говоришь «да». Ты говорила «да» так, как говорят «извините». Вот откуда я знаю.

Оля не сразу поняла, что встала. Тело сделало это раньше неё — колени разогнулись, пружина скрипнула, и вот она уже стоит посреди комнаты, между кроватью и столом, а Аня смотрит снизу, с этого стула, где Люда складывает одежду, и чашка у неё в руках. Оля взяла эту чашку, поставила на стол — тихо, чтобы не звякнула, — и взяла Аню за руку. Пальцы у Ани были тёплые от чая, а ладонь сухая, и Оля почувствовала, как под её пальцами эта ладонь напряглась, но не отнялась.

— Встань, — сказала Оля. Голос вышел хриплый, но не дрогнул. — Пожалуйста. Встань.

Аня встала. Стул отъехал по линолеуму с коротким скрежетом. Между ними теперь не было ничего — ни стола, ни чашки, — и Оля держала её руку и не знала, куда её вести, потому что в комнате было четыре кровати и окно, и всё это было не то.

— Он делает так, — сказала Оля и потянула Анину руку к своему горлу.

Пальцы легли на шею — сами легли, Оля только подвела их, — и она почувствовала, как Аня вздрогнула, но не убрала. Оля накрыла её ладонь своей, прижала. Под кожей билось, часто, мелко.

— Вот тут, — сказала она. — Он держит тут. Не сжимает. Просто держит, и всё. И тогда я не могу… — Она сглотнула, и горло толкнулось в Анину ладонь. — Не могу отвернуться. Он держит, и я смотрю на него, и он смотрит, и я не могу закрыть глаза, потому что если закрою, он скажет открыть.

Аня молчала. Её большой палец чуть двинулся — сам, нечаянно, — и провёл по Олиной шее там, где кожа была тонкая, и Оля почувствовала это в зубах.

— А потом, — сказала Оля тише, — он ведёт. Вот так.

Она повела Анину руку вниз — от горла, через ключицу, по грудине, там, где свитер натягивался на вдохе, — и остановила на груди. Не на той, что под майкой и свитером, а выше, где ребро, где сердце так колотилось, что, наверное, было слышно через ткань.

— Он берёт вот тут, — сказала Оля, — и сжимает. Не сильно. Через свитер, через всё. И говорит: «Смотри на меня». И я смотрю. И он тогда… — Она замолчала. В комнате было тихо, только вода в трубе за стеной всё журчала, не переставая, будто кто-то там внизу никак не домоет руки.

— Что тогда? — спросила Аня. Голос у неё был низкий, без насмешки, без жалости, и Оля впервые за весь вечер услышала в нём не вопрос следователя, а что-то другое.

— Тогда он делает больно, — сказала Оля. — Но не так, чтобы сильно. Так, чтобы я знала, что он может. — Она посмотрела на свою руку поверх Аниной, на костяшки, побелевшие оттого, что она прижимала. — И я знаю. И он знает, что я знаю. И это самое…

Она не договорила. Отпустила Анину руку и шагнула назад, к кровати, и села, и колени опять разъехались.

— Сядь, — сказала она. — Пожалуйста. Мне надо, чтобы ты сидела.

Аня села. Не на стул — на кровать, рядом, и матрас прогнулся под ней, и они обе качнулись к центру, друг к другу, и Оля почувствовала тепло её бедра через пижамные штаны.

— Он ставит меня так, — сказала Оля и повернулась спиной.

Просто повернулась. Спиной к Ане, лицом к стене, к той трещине, что шла от угла окна вниз, к потёку на обоях, который был там ещё до них. Она услышала, как Аня вдохнула — коротко, через нос.

— Вот так, — сказала Оля в стену. — Я стою или наклоняюсь, и он сзади. И я не вижу его. Только слышу. И это… — Она прикусила губу. — Это даже легче. Потому что не видно лица. И можно представить, что это не он. Что это кто-то другой. Кто угодно.

Она почувствовала, как Анина рука легла ей на спину — между лопаток, — и через свитер это было почти неощутимо, но Оля всё равно вздрогнула.

— Он кладёт сюда, — сказала она. — Обе. И нагибает. И я упираюсь руками, вот так.

Она упёрлась ладонями в стену, в холодные обои, и на секунду ей показалось, что она снова там, у дивана, и паркет под коленями, и его дыхание сзади, и счёт в голове. Она зажмурилась.

— А потом он входит, — сказала она. — И это…

Она замолчала. Слова кончились, все, какие были, и осталось только это — стена под ладонями, свитер на спине, Аня за спиной, которая не уходила.

— Оль, — сказала Аня. — Повернись.

Оля не повернулась. Она стояла, упершись в стену, и чувствовала, как что-то горячее подступает к глазам, и знала, что если сейчас повернуться, то это будет видно, и всё будет зря.

— Оль. — Анина рука соскользнула со спины, легла на плечо, потянула. — Ну повернись ты. Я не ухожу. Слышишь? Я здесь.

Оля повернулась.

Аня была близко — так близко, что её лицо расплывалось, — и её чёрные глаза блестели, и она смотрела на Олю и не отводила взгляда, и в этом взгляде было столько, что Оля не выдержала и опустила глаза.

— Я не знаю, как показать, — сказала она. — Словами не выходит. Словами всё звучит как жалоба. А это не жалоба. Это просто… так было.

— Тогда не словами, — сказала Аня. — Ты уже начала. Продолжай.

Оля подняла на неё глаза. В горле опять стало тесно, но по-другому — не от страха, а от чего-то, чему она не знала имени. Она взяла Анину руку — уже смелее, уже не так, как в первый раз, — и потянула её вниз, к своему бедру, туда, где под джинсами темнело пятно.

— Вот тут, — сказала она. — Он брал меня за бёдра. Обеими руками. И притягивал. И я не могла… не могла отодвинуться, потому что он держал. И это было не больно, а просто — никуда. Ни вперёд, ни назад. Только он.

Анина ладонь лежала на её бедре. Тёплая. Оля прижала её сильнее, вдавила в джинсы, в то место, где под тканью расплылось бурое облако.

— И потом, — сказала Оля, — когда он кончил, он просто отпустил. И встал. И пошёл к ноутбуку. А я осталась так, как он меня поставил. Потому что не знала, можно ли уже встать.

Аня молчала. Её рука на Олином бедре не двигалась. И Оля вдруг поняла, что говорит уже не для того, чтобы объяснить, а потому что не может остановиться, потому что это выходило из неё, как вода из прохудившегося ведра, и она не знала, куда это девать, и вот — выплёскивала на Аню.

— Он не смотрел на меня потом, — сказала она. — Ни разу. Ни в тот раз, ни в другие. Он смотрел в экран. А я стояла и думала — может, надо что-то сказать? Может, надо… я не знала. Я никогда не знаю. Я стояла и ждала, пока он скажет, что можно уйти. И он сказал. «Всё, свободна». Вот так. Как будто я была… — Она поискала слово и не нашла. — Как будто я была дверь, которую открыли и закрыли.

Аня выдохнула. Медленно, через нос, и этот выдох был длиннее, чем нужно, будто она держала его в себе всё это время.

— Оль, — сказала она. — А ты? Тебе было…

Она не договорила. И Оля поняла, что она не договорила, и что вопрос висит в воздухе, и что от ответа никуда не деться.

— Мне было мокро, — сказала Оля. Просто. Без прикрас. — Я стояла, и с меня текло, и я не понимала, откуда это. Потому что мне не было хорошо. Правда не было. Но тело делало. Оно всегда делает. И я потом думала — значит, я хотела. Значит, я такая. Потому что если тело так делает, то, наверное, оно хочет, а я просто… — Она сглотнула. — Я просто не умею хотеть правильно.

Аня убрала руку с её бедра. Оля успела испугаться — вот, сейчас, оттолкнёт, — но Аня не оттолкнула. Она взяла Олину руку, повернула её ладонью вверх и посмотрела на прямоугольный след от зажигалки, который ещё не сошёл.

— Ты сейчас, — сказала она тихо, — рассказала мне, как тебя использовали. И в конце сказала, что сама виновата. Ты слышишь себя?

— Слышу, — сказала Оля.

— И что?

— И ничего. — Оля пожала плечами, и это вышло жалко. — Я всегда так говорю. Я не умею по-другому.

Аня отпустила её руку. Встала с кровати, отошла к окну, и Оля смотрела на её спину — на кожаную куртку, на пижамные штаны в горошек, на растрёпанные рыжие волосы, — и ждала, что будет.

Аня стояла долго. За окном фонарь мигнул и погас, и двор стал совсем тёмным, только синяя тень от качелей осталась на снегу.

— Я вот что скажу, — проговорила она наконец, не оборачиваясь. — Я не буду тебя жалеть. Ты этого не хочешь, и я не буду. Но и делать вид, что ничего не слышала, я тоже не могу.

Она обернулась. В её лице было что-то новое, чего Оля никак не могла прочесть, — не злость, не жалость, а что-то третье, твёрдое, как камень на дне.

— Я хочу тебе кое-что показать, — сказала Аня. — Можно?

Оля кивнула. Она не знала, на что соглашается, но кивнула, потому что не умела иначе.

Аня подошла. Села рядом, снова, и на этот раз не оставила между ними расстояния. Взяла Олину руку — ту самую, со следом от зажигалки, — и положила её себе на горло.

— Вот, — сказала она. — Ты говорила, он держит тут. Подержи.

Оля не двинулась. Пальцы лежали на её шее, на тёплой коже, и под ними билось — часто, но не так, как у неё, спокойнее, глубже.

— Держи, — сказала Аня. — Не бойся. Я не сломаюсь.

Оля сжала. Чуть-чуть. И почувствовала, как Аня сглотнула под её ладонью, и как горло толкнулось, и как Аня смотрит на неё — прямо, не отводя. И в этом было что-то такое, отчего у Оли защипало в глазах.

— Вот так он, — сказала Оля.

— И ты не можешь отвернуться, — сказала Аня. — Я знаю. Я тоже не могу.

Она накрыла Олину руку своей и отвела её от горла. Медленно. Потом посмотрела на Олю, и в её глазах было что-то, чего Оля боялась больше всего, — не слёзы, а то, что было до слёз, то, что случается, когда человек уже всё понял и теперь решает, что с этим делать.

— Оль, — сказала Аня. — Я теперь знаю. Всё, что можно было знать, я знаю. И я не ухожу. Слышишь? Не ухожу.

Оля смотрела на неё и не могла вымолвить ни слова. В горле стоял ком, и в груди, и между ног, где всё ещё было липко и горячо, и она сидела на кровати Люды, в свитере с растянутыми локтями, и держала Анину руку, и не знала, что будет утром, и что будет, когда они выйдут из этой комнаты, и что скажет Денис, когда увидит их вместе.

Вода в трубе за стеной наконец стихла. И в этой тишине стало слышно, как на первом этаже хлопнула дверь и кто-то пошёл по лестнице — медленно, ступенька за ступенькой, — и Оля подумала, что сейчас, вот сейчас, в эту минуту, кто-то другой идёт домой, и у него, наверное, всё просто.

Аня не отпускала её руку. И Оля не отнимала.

Оля посмотрела на свою руку в Аниной и вдруг поняла, что та рука — не её. Слишком спокойная. Слишком тёплая. Она сжала пальцы, проверяя, что они слушаются, и они послушались.

— Дай, — сказала она и потянула Аню за собой. Не вверх — вниз, на кровать, ближе. — Ляг. На спину. Мне надо, чтобы ты лежала.

Аня легла. Волосы разметались по подушке — рыжие, спутанные, — и она смотрела снизу вверх, и в её лице не было ни страха, ни готовности, только это новое, твёрдое, что она решила и теперь держала.

Оля села рядом, поджав ноги. В комнате пахло чаем и мокрой шерстью от её свитера, который она постирала вчера в раковине и который так и не высох до конца.

— Он не ложится со мной, — сказала она. — Никогда. Он стоит. Или сидит. Или ставит меня. Но сам никогда не ложится. — Она провела ладонью по воздуху над Аней, не касаясь. — Как будто если он ляжет, то станет как я. Как будто это заразно.

Аня ничего не сказала. Её горло снова толкнулось — она сглотнула, — и Оля увидела это, и увидела, как на её шее бьётся жилка, и подумала, что никогда раньше не замечала, что у людей на шее бьётся жилка.

— Вот тут он меня держал, — сказала Оля и положила ладонь Ане на бедро. — Прямо тут. Обеими руками, вот так. — Она обхватила бедро, вдавила пальцы, и Аня выдохнула через нос, коротко. — И притягивал назад. К себе. И я не могла никуда. Не потому что он сильный. Он не очень сильный. Просто я не могла.

— Почему? — спросила Аня.

Оля задумалась. По-настоящему задумалась, глядя на свою руку на чужом бедре, на джинсовую ткань, натянутую на колене.

— Потому что если бы я отодвинулась, — сказала она наконец, — он бы спросил, чего я ломаюсь. И я бы не знала, что ответить. И тогда было бы хуже. — Она подняла глаза. — Понимаешь? Не то чтобы он меня держал. А то, что я сама себя держала. Чтобы не пришлось объяснять.

Аня медленно подняла руку и накрыла Олину ладонь на своём бедре. Не отняла, не сдвинула. Просто накрыла.

— А если бы ты отодвинулась, — сказала она, — что было бы?

— Не знаю, — сказала Оля. — Я никогда не проверяла.

И это «никогда не проверяла» повисло в воздухе, и Оля почувствовала, как оно оседает на неё, как пыль.