Зажигалка была не её. Оля подобрала её на остановке неделю назад — дешёвая, прозрачная, с вытертой наклейкой, — и с тех пор таскала в кармане куртки, потому что не знала, зачем берёт, и не могла оставить. Колёсико крутилось под большим пальцем. Щелчок. Щелчок. Искры не было, огня не было, и это её почему-то успокаивало — снова и снова, сухой металлический звук, будто что-то всё-таки можно включить и выключить самой.

Дверь была третья от лифта, обитая дерматином, с облупившимся номером, у которого единица держалась на одном шурупе. Оля стояла перед ней уже, наверное, минуты три. Может, пять. Считала не время, а трещины в краске — их было много, и все они сходились к замку, к щели, из-под которой на пол ложилась тонкая тёмная полоса.

Где-то ниже хлопнула дверь. Гулко, далеко, и эхо поднялось по лестничному колодцу и легло ей в спину. Потом загудел лифт — за стеной, тяжело, будто ворочался. Она подумала: вот сейчас лифт остановится на этом этаже, и кто-то выйдет, и увидит её здесь, стоящую перед чужой дверью с зажигалкой в кулаке, и всё сразу станет понятно без слов. Но лифт поехал выше. Гул стих. И тишина снова стала такой плотной, что Оля услышала собственное дыхание и попыталась дышать тише.

Восемь часов. Он сказал — после пар, когда никого не будет. Она пришла в восемь минут девятого, чтобы не прийти первой, чтобы не стоять вот так, и всё равно стояла. Пальцы на зажигалке вспотели. Она переложила её в другой карман, потом обратно, потом поняла, что делает, и сжала кулак, чтобы прекратить.

Свитер был чистый. Она постирала его вчера вечером в раковине, в общежитии, тёрла рукав хозяйственным мылом, пока пятно не побледнело до бурого призрака, и утром надела его, потому что это был единственный свитер, который не жал под мышками и не заставлял её чувствовать себя выставленной на обозрение. Пятно осталось. Не как раньше — тёмное, засохшее, — а как тень, как след от чего-то, что было и что теперь нужно было всё время прятать рукавом.

Она подняла руку и постучала.

Или хотела постучать. Кулак ещё не коснулся дерматина, когда замок щёлкнул изнутри — резко, коротко, — и дверь открылась.

Денис стоял в проёме. Домашняя футболка, серая, растянутая на вороте, и от неё пахло — не стиральным порошком, а им самим, тёплым, застоявшимся. Волосы у него были примяты с одной стороны, будто он лежал. Он смотрел на неё сверху вниз, и в лице у него не было ни удивления, ни приветствия, вообще ничего, что полагалось бы показать человеку, который стоит у твоей двери.

— Я стучала, — сказала Оля. Голос вышел тонкий, и она тут же пожалела, что вообще открыла рот.

— Слышал, — ответил он и отступил на полшага. — Заходи.

Она не успела перешагнуть порог, как его рука нашла её запястье — сухо, крепко, чуть выше косточки, и потянула. Не грубо. Просто так, будто она была вещью, которую нужно было занести внутрь. Дверь захлопнулась за спиной, и лестничный гул, который только что был позади, оборвался, будто кто-то выдернул шнур.

В прихожей было темно и тесно. Пахло его потом — тем самым, который она уже выучила за эти дни, — и дешёвым дезодорантом, который его не перебивал, а только делал резче. На полу валялись кроссовки, один носок, какая-то смятая бумажка. Оля смотрела на этот носок, потому что смотреть на Дениса было нельзя.

Он не отпустил её руку. Провёл через прихожую, мимо кухни, где на столе стояла недопитая банка и лежала открытая пачка чипсов, и толкнул дверь в комнату. Свет от ноутбука — экран развёрнут, что-то на нём горело, какая-то игра, застывшая на паузе, — выхватывал из темноты скомканные простыни, пустые банки на полу, пепельницу из консервной крышки. Воздух был густой, сигаретный, и Оля вдохнула его и почувствовала, как у неё саднит в горле.

Он остановился у дивана и, наконец, отпустил её запястье. Оля одёрнула рукав — привычно, машинально, — и только потом поняла, что пятно теперь чистое, почти, что прятать нечего, и от этого стало почему-то ещё хуже.

Денис смотрел на неё. Молчал. И это молчание было хуже любого «ты, дура». Он стоял, сунув руки в карманы спортивных штанов, и ждал, и она поняла, что ждут от неё.

— Раздевайся, — сказал он наконец. — Сама.

Голос был ровный, будничный, как будто он просил её передать соль. Оля открыла рот, чтобы что-то сказать, — не знала что, — и закрыла. Слова не было. Было только его лицо, освещённое снизу экраном, и её собственные руки, которые уже потянулись к подолу свитера, потому что руки всегда понимали раньше, чем голова.

Ткань пошла вверх. Она стянула свитер через голову — волосы выбились из хвоста, прилипли к щекам, — и уронила его на пол. Пятно на рукаве легло на линолеум, светлое, почти незаметное, и осталось там, вместе с тканью, будто она сбросила не свитер, а что-то другое, что носила на себе все эти дни.

Под свитером была старая футболка — серая, с растянутым воротом, та, что она надевала только дома. Она стояла в ней перед Денисом, и в комнате было прохладно, и соски у неё собрались под тонкой тканью, и она это почувствовала, и захотела скрестить руки, и не скрестила. Руки висели вдоль тела. Некуда их было деть.

Денис молчал. Его взгляд прошёл по ней сверху вниз — медленно, без спешки, будто он читал инструкцию. От лица к плечам, к груди, к животу, к ногам. Как по вещи, которую он уже купил и теперь проверял, всё ли на месте.

— Футболку тоже, — сказал он.

Оля взялась за подол. Пальцы не слушались, ткань зацепилась за хвост, и она дёрнула, и волосы рассыпались по плечам. Футболка легла рядом со свитером. Теперь она стояла в одном лифчике — белом, с растянутой резинкой, — и в трусах, и кожа на животе покрылась мурашками, и она смотрела на его подбородок, потому что выше не могла.

— Всё, — сказал он. — Ложись.

Она не сразу поняла. — Куда? — вырвалось у неё, и это был самый глупый вопрос, какой можно было задать в этой комнате.

Денис кивнул на диван. — На живот. Давай.

Оля подошла к дивану. Простыни были смятые, холодные с одного края, тёплые с другого — там, где он лежал. Она опустилась на колени, потом легла, лицом вниз, и подушка пахла им, и она повернула голову вбок, чтобы дышать. Щека легла на прохладную наволочку. Перед глазами были его кроссовки на полу, банка, катышек пыли.

Диван прогнулся. Денис опустился сверху — коленом сначала, потом всем весом, — и она почувствовала, как матрас уходит вниз под ней, как её собственное тело вжимается в простыню. Он был тяжёлый. Тяжелее, чем она думала. Его колени раздвинули её ноги, его грудь легла ей на лопатки, и от него пахло пивом и табаком, и его дыхание было тёплым у её уха.

— Тихо, — сказал он, хотя она молчала. — Расслабься.

Она попыталась. Плечи не слушались. Всё в ней сжалось, стянулось в узел, и когда его рука легла ей на поясницу и поползла вниз, к резинке трусов, она почувствовала, как эта рука тянет ткань, как та сползает по бёдрам, и в комнате стало ещё холоднее, и она прижалась щекой к наволочке сильнее.

Он провёл пальцами между её ног. Снизу, сзади, коротко. Оля вздрогнула. Там было сухо. Она знала, что там сухо, чувствовала это, и от того, как он на секунду замер, от того, как его пальцы прошлись ещё раз, будто проверяя, — ей захотелось исчезнуть, провалиться сквозь диван, сквозь пол, куда угодно.

— Ну ты и бревно, — сказал он, но без злости, скорее с ленивым удивлением. — Ладно. Сейчас.

Он spit на пальцы — она услышала этот звук, влажный, короткий, — и провёл ими по ней, размазывая, и это было холодно и мокро и всё равно ничего не меняло. Потом его вес сдвинулся, он приподнялся, и она почувствовала, как что-то твёрдое прижалось к ней сзади, ткнулось, скользнуло, нашло.

Он вошёл.

Не сразу, не одним движением — толчком, коротким, и она услышала, как у неё из горла вырвался звук, не стон, а что-то среднее между вздохом и всхлипом. Было тесно. Было сухо, и от этого тесно вдвойне, и внутри тянуло, жгло, будто её растягивали изнутри, и она вцепилась пальцами в простыню, и простыня собралась под ногтями в складки.

— Вот так, — выдохнул он ей в затылок. — Видишь. Нормально всё.

Он двинулся снова. Глубже. Ещё. Каждый толчок вжимал её в диван, и диван скрипел, и где-то на полу звякнула банка, покатилась. Оля лежала лицом в подушку и считала. Раз. Два. Три. Она не знала зачем, но считала, и это было единственное, что она могла делать, — считать толчки, как считала трещины на двери, как считала мигания лампочки, потому что если считать, то ты ещё здесь, ты ещё ты.

Ей было немного больно. Не сильно — терпимо, — но неприятно, и это неприятное было везде, внизу живота, в бёдрах, в спине, куда давил его вес. Она чувствовала, как он двигается внутри, как трётся, и от этого трения сухого, тянущего, у неё сводило зубы. Мокро стало только потом, постепенно, — тело всё-таки сдалось, — и тогда стало легче, скользче, и звук изменился, стал чавкающим, и ей стало стыдно от этого звука сильнее, чем от боли.

— Слышишь, как ты течёшь? — сказал он, и она почувствовала, как он ухмыляется у её шеи. — А говорила — бревно.

Она не говорила. Она вообще ничего не говорила. Но спорить было бессмысленно, и она промолчала, и он принял это молчание за согласие, как принимал всё остальное.

Он ускорился. Толчки стали короче, резче, и его дыхание сбилось, стало горячим и частым у её уха. Рука легла ей на затылок — не давила, просто лежала, — и Оля почувствовала, как его пальцы зарылись в её волосы, как он сжал их, и как её голова прижалась к подушке сильнее. Она смотрела в наволочку, в белую ткань, и в голове было пусто и гулко.

— Сейчас, — сказал он. — Сейчас.

Он вошёл последний раз — глубоко, до конца, так что она почувствовала его всего, — и замер, и его тело напряглось над ней, и она почувствовала, как внутри у неё стало горячо. Пульсирующе, толчками, как что-то разливается. Он выдохнул — длинно, с облегчением, — и обмяк, и его вес снова лёг на неё, тяжёлый, потный, и он не сразу слез.

Оля лежала. Считала. Досчитала до трёх и сбилась.

Он скатился с неё на бок, и диван качнулся, и она почувствовала, как из неё вытекает — тёплое, чужое, — и как простыня под ней становится мокрой. Она не двигалась. Смотрела на стену, на полосу света от ноутбука, на пыль, которая в нём плавала.

— Полежи, — сказал Денис. Он уже лежал на спине, дышал, смотрел в потолок. — Не вставай сразу. Вытечет.

Она не поняла, забота это или ещё одно указание, и решила, что указание. Полежала. Простыня под ней остывала, и липкое между ног остывало тоже, и в комнате пахло теперь по-другому — тем, что они только что сделали, — и этот запах был гуще сигаретного дыма.

Денис потянулся к тумбочке, взял телефон, посмотрел на экран. Свет высветил его лицо снизу — спокойное, расслабленное, будто он только что сходил в душ. Он что-то напечатал, коротко, одним пальцем, и отложил телефон.

— Ты сегодня ночуешь? — спросил он, не глядя на неё.

Оля повернула голову. Он смотрел в потолок, и в его голосе не было ни приглашения, ни насмешки, просто вопрос, как про погоду.

— Не знаю, — сказала она. Голос был хриплый, чужой.

— Ну, — он пожал плечами, — оставайся, если хочешь. Только не мешай, я ещё поиграю.

Он сел, свесил ноги с дивана, и она увидела его спину — широкую, с родинкой у правой лопатки, которую она раньше не замечала. Он натянул штаны и подошёл к ноутбуку, и экран развернулся к нему, и игра ожила, и в комнате снова стало слышно, как что-то стреляет и взрывается.

Оля лежала на мокрой простыне и смотрела, как он играет. Пятно от свитера на полу в прихожей — она вспомнила про него вдруг, некстати, — и подумала, что надо бы поднять, пока он не наступил. Но не встала. Лежала. Считала, сколько раз прокрутится что-то на экране, и не считала, а просто смотрела, и ждала, когда ей больше не придётся ничего решать.

Нога затекла. Оля поняла это не сразу — сначала было просто неудобно, а потом в правой ступне появилось покалывание, будто там поселились муравьи, и пришлось пошевелить пальцами, чтобы их разогнать. Простыня под ней прилипла к животу, к бёдрам, липкая и холодная, и когда она всё-таки приподнялась на локтях, ткань потянулась за ней и отпустила с тихим звуком, который в комнате, полной выстрелов из ноутбука, никто не услышал.

Она села. Голова закружилась — коротко, как в лифте, — и прошла. На полу у дивана, там, где линолеум был протёрт до серого, отпечатались следы. Её следы. Тёмные, узкие, с чётким рубчиком подошвы, они вели от двери к дивану и обратно, и один, самый первый, был уже наполовину стёрт, будто кто-то прошёл по нему и не заметил. Оля смотрела на них и не понимала, зачем смотрит. В прошлый раз она тоже их оставила. Тогда они были глубже — на улице шёл дождь, — и он тогда сказал что-то про то, что она наследила, и она вытерла пол рукавом, а он засмеялся.

Денис за её спиной щёлкнул мышкой. Что-то на экране вспыхнуло и погасло, и по стене прошла красная полоса, легла ему на лицо и ушла. Он не оборачивался. Она видела его затылок, примятые волосы, край уха, и в этом была какая-то неправильность — сидеть голой на его простыне и смотреть на его затылок, как будто она уже ушла и только забыла выйти.

— Денис, — сказала она. Тихо, почти шёпотом, и сама не поняла, зачем.

Он не ответил сразу. Нажал ещё пару раз, потом обернулся — через плечо, коротко, — и в его лице не было ни раздражения, ни интереса, вообще ничего, что она могла бы прочитать.

— Чего?

Оля подтянула к себе футболку, смятую, лежащую на полу рядом со свитером, и натянула её через голову, чтобы не сидеть голой под этим взглядом. Ткань пахла полом и чуть-чуть — им. — Ничего, — сказала она. — Я, наверное, пойду.

— Как хочешь, — он пожал плечами и отвернулся обратно к экрану. — Дверь захлопни.

Она встала. Колени были ватные, и первый шаг вышел неуверенным, но второй уже твёрже. Трусы она нашла у дивана, подтянула, потом джинсы, и они были холодные и жёсткие, и когда она застёгивала пуговицу, руки снова не слушались. Свитер лежал на линолеуме, пятно на рукаве бледное, почти незаметное, и она подняла его и надела, и ткань легла на плечи, и сразу стало чуть теплее, будто она вернула себе что-то, что у неё отняли.

В прихожей было темно. Оля нашарила куртку на крючке, сунула ноги в ботинки, не зашнуровывая, и в кармане куртки под пальцами снова оказалась зажигалка — гладкая, холодная, с вытертой наклейкой. Она сжала её в кулаке. За спиной, в комнате, снова что-то взорвалось, и Денис коротко выругался, и этот звук был последним, что она услышала, прежде чем потянула дверь на себя.

Замок щёлкнул. Она обернулась. Денис стоял в проёме комнаты, в одних штанах, и смотрел на неё — не в глаза, а куда-то на дверь, на её руку на ручке.

— Завтра в техникуме, — сказал он. — Всё как обычно. Поняла?

Оля кивнула. Он ещё секунду смотрел, потом развернулся и ушёл обратно, и его шаги стихли в комнате, и она вышла на лестничную клетку, и дверь за ней закрылась сама, мягко, на пружине.

На площадке было холодно. Лампочка над головой мигала — та же самая, что и в её подъезде, и от этого сходства стало тошно. Оля постояла, прислушиваясь к тому, как за дверью снова защёлкала мышь, потом пошла к лифту, и в кармане её пальцы всё ещё крутили колёсико зажигалки. Щелчок. Щелчок. Искры не было.