Дверь кабинета закрылась за спиной с мягким стуком, и Оля сразу прижала рукав к свитеру — там, где темнело пятно, — и опустила голову, и пошла вдоль стены, считая шаги, потому что если считать шаги, то не надо смотреть вперёд. Линолеум под ногами был старый, в трещинах, и одна половица у самого порога чуть пружинила, и Оля наступила на неё нарочно, чтобы услышать скрип, — звук был свой, знакомый, и от него становилось легче.
В коридоре пахло пылью и старым линолеумом, и ещё чем-то кислым — то ли от мокрых курток в гардеробе внизу, то ли от ведра с тряпкой, которое вахтёрша оставила у лестницы. Лампочка под потолком горела вполсилы, тусклая, и тени от неё ложились длинные, тянулись по полу и загибались на стену, и в этих тенях пустой коридор казался длиннее, чем был. Оля шла по самой стене, плечом почти касаясь побелки, и рукав не отпускала.
Она почти дошла до поворота, когда увидела Аню.
Аня стояла в конце коридора, у окна, скрестив руки на груди, и не смотрела в окно — смотрела прямо на неё, и стояла так, видимо, давно, потому что успела прислониться бедром к подоконнику и перенести вес на одну ногу. Рыжие волосы горели в сером свете из окна, кожаная куртка была расстёгнута, и сумка висела на локте, забытая. Она не двинулась с места, когда Оля вышла из кабинета. Просто стояла и ждала.
Оля остановилась. Мысль была простая и трусливая: развернуться и уйти в другой конец коридора, к лестнице, где можно спуститься и выйти через гардероб, и сделать вид, что не заметила. Но Аня уже видела её. И Аня не из тех, кого можно не заметить.
Она оттолкнулась от подоконника и пошла навстречу — не быстро, спокойно, размеренно, и от этого спокойствия у Оли свело под ложечкой сильнее, чем от крика. Шаги Ани были слышны в пустом коридоре, чёткие, по-хозяйски, и тень её росла по полу, наезжала на Олину.
— Я видела, как он тебя уводил, — сказала Аня. Голос был ровный, без вопроса в конце. — Что он с тобой делал?
И взгляд её опустился — вниз, к рукаву, к пятну, которое Оля прижимала к груди, — и остановился там.
Оля почувствовала, как рука сама дёрнулась — прикрыть, спрятать, — но было поздно, Аня уже смотрела, и смотрела долго, и в её лице что-то сдвинулось, как сдвигается замок, когда в него попадает ключ. Она подняла глаза обратно к Олиному лицу.
— Это не ожог, — сказала Аня.
Оля открыла рот. В голове уже была заготовка — про утюг, про плойку, про то, как она неловко повернулась, — слова стояли готовые, отрепетированные, и она даже успела набрать воздуха, чтобы их вытолкнуть. И ничего не вышло. Воздух вышел пустой, без звука, и во рту стало сухо, как будто она весь день ничего не пила.
— Оля, — сказала Аня. Уже тише. — Я тебя не первый день знаю.
В коридоре было тихо, так тихо, что стало слышно, как где-то на первом этаже хлопнула дверь и по лестнице застучали шаги — кто-то бежал, опаздывал, торопился, — и этот звук прошёл мимо них и стих. Оля слышала своё дыхание. Оно было слишком громким. Она хотела его унять, но не получалось, и от этого громкого дыхания в пустом коридоре ей стало стыдно так, будто её поймали за чем-то постыдным.
Аня подошла ещё на шаг. Теперь между ними было расстояние вытянутой руки, не больше.
— Я стояла в коридоре, когда он тебя уводил, — сказала она. — Ты шла за ним, как привязанная. Я окликнула тебя — ты не обернулась. Или сделала вид, что не услышала. — Она помолчала. — Я потом подошла к двери. Той, куда вы зашли.
Оля почувствовала, как пол под ногами стал как будто мягче, ненадёжнее. Тень под дверью. Та, что стояла и слушала, и потом ушла, не войдя. Значит, это была Аня. Значит, Аня слышала. Всё слышала.
— Я не стала заходить, — продолжала Аня, и голос её дрогнул, но она тут же выровняла его, взяла себя в руки, как берут за шкирку нашкодившего котёнка. — Потому что я не знала, что делать. Стояла и слушала, как дура, и не знала. А потом ушла, потому что не хотела, чтобы вы вышли и увидели меня под дверью, как… — она не договорила, махнула рукой.
Оля смотрела на неё и не могла отвести взгляд. Всё это время она думала, что самое страшное — это Денис, его рука на затылке, его голос, его угрозы. Но вот Аня стоит и говорит, и в её голосе не брезгливость, которую Оля ждала, а что-то другое, от чего горло сжимается сильнее.
— Что он с тобой делал? — повторила Аня. — Скажи мне. Не ври. Я же слышу, когда ты врёшь, ты всегда начинаешь говорить быстрее.
Оля хотела ответить. Правда, хотела. Слова были где-то там, в горле, тяжёлые, как камни, и она чувствовала, как они подкатывают, как комок, который не проглотить и не выплюнуть. Она стояла и молчала, и молчание это было таким полным, таким очевидным, что даже воздух в коридоре как будто стал другим — гуще, тяжелее.
Аня смотрела на неё. И вдруг что-то в её лице изменилось — не злость, нет, злость была бы проще, — а решимость. Такая, от которой у Оли внутри всё оборвалось, потому что она поняла: сейчас что-то произойдёт, и она не сможет это остановить.
— Ладно, — сказала Аня. — Молчи.
И потянулась рукой.
Оля увидела это движение — медленное, без спешки, как будто Аня давала ей время отстраниться, если она захочет, — и не отстранилась. Рука Ани легла на её руку, ту самую, которой Оля прижимала рукав к пятну, и легла не сверху, не хватая, а как-то иначе — тепло, крепко, ладонью к ладони, и в этом прикосновении не было ни капли злости. Только решимость. Только «я рядом, и я не отступлю».
Оля почувствовала, как её собственная рука — та, что под рукавом, — дрогнула под пальцами Ани. И как рукав, который она столько времени прижимала к себе, чуть отогнулся, и пятно на свитере показалось целиком, и Аня увидела его, и её пальцы на Олиной руке сжались крепче, но не больно, а как будто держали, чтобы не упала.
Комок в горле Оли стал невыносимым. Глаза защипало, и она моргнула, и одна слеза всё-таки выкатилась, прежде чем она успела её остановить, и потекла по щеке, и Оля не стала её вытирать, потому что руки были заняты — одна под рукавом, другая в руке Ани.
— Вот, — сказала Аня совсем тихо, почти шёпотом. — Вот. Я так и знала.
И в этот момент за спиной у Оли открылась дверь кабинета.
Она услышала скрип — тот самый, половица у порога, — и потом шаги, и потом голос, который она узнала бы из тысячи, потому что он снился ей ночью и звучал в голове днём, и от него у неё всегда всё внутри сжималось в один тугой узел:
— Оля.
Она обернулась. Денис стоял в дверях кабинета, одной рукой держась за косяк, и смотрел на них — на неё и на Аню, на их руки, соединённые, на её лицо, мокрое от слезы, — и ухмылка на его лице была не широкая, не наглая, как обычно, а какая-то другая, застывшая, как будто он не ожидал увидеть то, что увидел, и теперь решал, как к этому отнестись.
Аня не отпустила её руку. Наоборот, сжала крепче и повернулась к Денису всем корпусом, заслоняя Олю, как заслоняют от ветра.
— Морозов, — сказала она. Голос был ровный, холодный, и в нём не было ни капли того страха, который Оля чувствовала сейчас всем телом. — Отойди от двери.
Денис не отошёл. Он посмотрел на Аню, потом на Олю, и ухмылка его стала шире, но глаза остались холодными, серо-голубыми, с той хитринкой, от которой у Оли всегда холодело в животе.
— А ты чего тут, Ковалёва? — спросил он. — Спасаешь, что ли?
Оля стояла между ними — рука Ани в её руке, Денис в дверях, — и чувствовала, как её собственное дыхание становится слышным в пустом коридоре, и как где-то за спиной, далеко, скрипнула половица, и это было уже неважно, потому что сейчас всё решалось здесь, и она не знала, что сказать, и знала, что молчать больше нельзя.
Аня не ответила сразу. Она отпустила Олину руку — и Оля в ту же секунду почувствовала, как стало холодно, как будто отняли что-то тёплое, что держало её на ногах, — и шагнула вперёд, и встала так, что между ней и Денисом оказался весь коридор, весь пустой линолеум с длинными тенями, вся тишина.
— Спасаю, — сказала Аня. — А что, есть от кого?
Денис усмехнулся — коротко, через нос, — и отклеился от косяка. Руки он держал в карманах спортивной кофты, и от этого его плечи казались шире, чем были, а шаги — мягче, чем были. Он сделал два шага по коридору и остановился, и расстояние между ними сократилось настолько, что Оля увидела, как дёрнулась жилка у него на шее, над воротом.
— Оля, — сказал он, и теперь смотрел мимо Ани, поверх её плеча, прямо на неё. — Иди сюда.
Два слова. Ни угрозы, ни ласки — просто «иди сюда», как зовут собаку, которая и так знает, что придёт. И Оля почувствовала, как ноги сами дёрнулись сделать шаг, прежде чем она успела подумать, — и ужас от этого был такой острый, такой стыдный, что она вцепилась в собственный рукав обеими руками, чтобы удержать себя на месте.
— Она никуда не пойдёт, — сказала Аня. — Пока ты не объяснишь, что было в кабинете.
Денис перевёл на неё глаза, и в них не было ни капли смущения — только скука, та самая ленивая скука, с которой он смотрел на людей, которые ему мешали. Он вынул одну руку из кармана и почесал шею, и на пальце у него было тёмное пятно — чернильное или грязь, — и Оля зачем-то уставилась на это пятно, потому что смотреть на его лицо было невыносимо.
— Чего объяснять-то? — сказал он. — Мы с ней разговаривали. Это, по-твоему, запрещено?
— Разговаривали, — повторила Аня, и в её голосе что-то щёлкнуло, как щёлкает выключатель. — А она вышла оттуда с пятном на свитере и с лицом, как у побитой.
Оля увидела, как Денис на секунду — всего на секунду — перестал улыбаться. Не испугался, нет. Просто лицо стало пустым, как будто он прикидывал в уме что-то, и это «что-то» ему не нравилось. Потом ухмылка вернулась, но уже не такая широкая, будто её натянули обратно руками.
— Слушай, Ковалёва, — сказал он, и голос стал ниже, тише, вкрадчивее, и от этого вкрадчивого тона у Оли по спине поползло холодом. — А ты вообще в курсе, чем твоя подружка занимается, когда её никто не видит? Может, тебе рассказать? Может, ты тогда не так резко спасать бросишься.
Оля услышала этот тон — и всё внутри оборвалось. Вот оно. Вот та самая угроза, которую он обещал, и вот он её достаёт, как достают нож из-за пазухи, и достаёт именно сейчас, при Ане. Она почувствовала, как кровь отлила от лица, и как руки под рукавами стали ледяными, и как где-то в глубине, под рёбрами, стало так тихо и так пусто, как бывает только перед падением.
— Денис, — сказала она. Голос вышел тонкий, чужой, и она сама его не узнала. — Не надо.
Он посмотрел на неё — и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Оли заныло под ложечкой. Удовольствие. Он получал от этого удовольствие, от того, как она стоит и просит, и от того, что Аня рядом, и от того, что теперь у него в руках было сразу двое, а не одна.
— А чего «не надо»? — спросил он мягко. — Ты же ничего плохого не делала, Оль. Или делала?
Аня резко обернулась к Оле. И Оля увидела в её глазах не подозрение — совсем другое. Расчёт. Аня смотрела на неё так, как смотрят на человека, который вот-вот проговорится, и ждут этого, и боятся этого, и хотят этого одновременно.
— Оля, — сказала Аня очень тихо, только для неё. — Не слушай его. Просто скажи мне. Одно слово. Он тебя трогал?
Оля стояла и чувствовала, как в горле опять поднимается тот же комок, тяжёлый, как камень, и как язык прилипает к нёбу. Одно слово. Всего одно слово, и всё станет на свои места, и Аня поверит, и, может быть, всё это кончится. Но слово это было как ключ — повернёшь, и откроется дверь, за которой всё то, чего она боялась больше всего: что её увидят такой, какая она есть, и что тогда уже никто не захочет с ней стоять рядом.
Слово не вышло. Ни «да», ни «нет» — ничего. Вместо него из горла вырвалось что-то мелкое, сдавленное, и Оля сама не поняла, что это было, пока не услышала, как Аня выдохнула сквозь зубы.
А потом она посмотрела не на Аню. На Дениса. Он всё ещё стоял у косяка, рука в кармане, и ждал — не давил, не подгонял, просто ждал, как ждут, когда вода в конце концов закипит. И в этом ожидании было столько уверенности, что Олю замутило.
— Он не трогал, — сказала она.
Голос вышел тонкий, но ровный. Ровнее, чем она ожидала. Она услышала его со стороны и почти поверила сама.
Аня замерла. Всё в ней замерло — и рука, тянувшаяся к Олиному плечу, и дыхание, — и она смотрела на Олю так, будто та только что сказала что-то на чужом языке.
— Что?
— Мы… — Оля сглотнула. Комок не уходил, он стоял в горле и мешал говорить, и она говорила через него, как через вату. — Мы с ним вместе. Вот. Он мой парень. Это не то, что ты думаешь.
Тишина в коридоре стала такой плотной, что Оля услышала, как в дальнем конце, у окна, капает с подоконника — конденсат или протечка, что-то, что капало тут годами и никто не чинил. Кап. Кап. И всё.
Аня медленно опустила руку.
— Твой парень, — повторила она. Не вопросом. Она произносила слова так, как пробуют на язык что-то, что пахнет тухлым. — Он твой парень.
— Да, — сказала Оля. Громче, чем нужно. — Да. С недавних пор. Мы не хотели пока говорить, вот и всё.
— Не хотели говорить, — сказала Аня. — Ты. Мне. Не хотела говорить.
Оля кивнула. Горло горело, как будто она проглотила что-то горячее, и она сжала в кулаке рукав, тот самый, с пятном, и почувствовала, как ноготь прошёл сквозь влажную ткань и впился в ладонь. Боль отрезвляла. На боли было проще держаться.
Денис у косяка шевельнулся. Оля услышала, как он вынул руку из кармана, и как ткань кофты шурхнула о косяк, и как он сделал шаг — один, неспешный, мягкий. Он подошёл к ней и встал рядом, и его плечо оказалось у её плеча, и он положил руку ей на затылок. Не грубо. Даже почти нежно. Как хозяин кладёт ладонь на собаку, которая вернулась к ноге.
— Ну вот, — сказал он. — А ты, Ковалёва, сразу в бутылку. Думаешь про людей плохо, а они вон — встречаются. Любовь.
Последнее слово он выговорил с такой ленивой издевкой, что даже Оля, стоя под его рукой, почувствовала, как это режет. Аня тоже почувствовала. Оля видела, как у неё дёрнулась щека, как она перевела взгляд с Дениса на Олю и обратно, и как в этом взгляде что-то складывалось — не вера, нет, а что-то помедленнее, похуже: она прикидывала. Сравнивала.
— Когда? — спросила Аня.
— Что когда? — сказал Денис.
— Когда вы начали встречаться.
Оля открыла рот — и Денис опередил её, легко, как будто всю жизнь только этим и занимался, что отвечал за неё:
— После той вечеринки. Проводил её, поговорили, ну и… — он пожал плечами, и рука на Олином затылке качнулась вместе с плечом. — Понравились друг другу. Бывает.
— Понравились друг другу, — сказала Аня.
— А что, нельзя?
Аня долго молчала. Оля видела, как она смотрит на руку Дениса у неё на затылке — не на лицо, не на глаза, а именно на руку, и как её собственные пальцы, те, что висели вдоль тела, медленно сгибаются в кулак и разгибаются снова. Кап. Кап. Где-то внизу хлопнула дверь, и по лестнице протопали шаги, и стихли.
— Ладно, — сказала Аня наконец. Голос был ровный, но в нём появилась трещина, тонкая, как волосок на стекле. — Ладно. Девушка. Хорошо.
Она подняла на Олю глаза. И в этих глазах было не то, чего Оля боялась, — не брезгливость, не презрение. Хуже. Жалость. Такая открытая, такая очевидная, что Оля почувствовала, как лицо у неё вспыхнуло, и захотела отступить, спрятаться, стать незаметной, как всегда, только чтобы этого взгляда на ней больше не было.
— Оль, — сказала Аня тихо. — Можно тебя на минуту? Одну.
— Нет, — сказал Денис.
Спокойно. Без нажима. Просто сказал — и всё, как будто его слово было стеной, о которую разбивалось всё остальное.
— Я не с тобой разговариваю, — отрезала Аня, не поворачивая головы.
— А я с тобой. — Денис убрал руку с Олиного затылка, и Оля тут же почувствовала холод на этом месте, как будто там стало сквозняком. — Она тебе всё сказала. Чего ещё? Хочешь, чтобы она тебе ещё раз повторила?
Оля стояла между ними и чувствовала, как её собственная ложь растёт, наливается весом, как тесто в квашне, и как от неё уже не отмахнуться, не сказать «я пошутила», потому что она только что произнесла её вслух, при свидетеле, и Денис эту ложь подхватил и подпёр плечом, и теперь они стояли в ней вдвоём, как в одной лодке, и лодка эта была дырявая.
— Я не буду с тобой сейчас говорить, — сказала Аня, и на этот раз в её голосе была не жалость, а усталость. Она смотрела на Олю, и Оля видела, как она ждёт — ещё ждёт, — что Оля моргнёт, или дёрнет плечом, или как-нибудь иначе даст понять, что всё это неправда. Что её заставили. Одно движение. Одно.
Оля не двинулась.
Она стояла, опустив голову, и смотрела на носки своих ботинок — стоптанные, с развязанным шнурком, — и держала руки в рукавах, и молчала, и это молчание было тяжелее любого слова.
Аня кивнула. Медленно. Как будто сама себе.
— Ну хорошо, — сказала она. — Хорошо. Тогда я пойду. У меня ещё… — она не договорила, махнула рукой в сторону лестницы, подхватила сумку с локтя, где та висела всё это время, и пошла. Не оглянулась. Каблуки её стучали по линолеуму, чётко, ровно, и звук этот удалялся, и в нём не было ни спешки, ни обиды — только шаги человека, который уходит, потому что больше нечего делать.
У поворота она всё-таки остановилась.
— Оля, — сказала она, не оборачиваясь. — Если что — ты знаешь, где я живу.
И свернула за угол.
Шаги стихли. Кап. Кап. И всё.
Денис постоял ещё секунду, глядя ей вслед, потом повернулся к Оле, и ухмылка на его лице была уже прежняя — широкая, наглая, довольная, как у человека, который выиграл партию, даже не вспотев.
— Ну, — сказал он. — Молодец.
Оля не подняла головы.
— Я думала, ты расскажешь, — сказала она тихо. — Про… про то, что было. Ты же обещал.
— Обещал, — согласился он. — Если она узнает. А она не узнала. Ты же сказала — не трогал. — Он наклонился ближе, и она почувствовала запах — пиво, табак, и ещё что-то, что было его собственным, и от этого запаха у неё внутри всё сжалось, как всегда. — Видишь, как хорошо, когда слушаешься. Никто никого не опозорил. Все довольны.
Он выпрямился и хлопнул её по плечу — коротко, по-товарищески, так, что она качнулась.
— Девушка, значит, — сказал он, и в голосе его было что-то такое, от чего Оля не поняла — то ли насмешка, то ли удовольствие. — Ну что, девушка. Пойдём. У нас ещё пара по расписанию.
Он пошёл первым, не оглядываясь, руки в карманах, шаги мягкие, и Оля осталась стоять на месте ещё мгновение — одну секунду, две, — и слушала, как его шаги удаляются по коридору, и смотрела на то место у поворота, где скрылась Аня, и на пустой линолеум с длинными тенями.
Потом опустила глаза на рукав. Пятно было на месте. Она прикрыла его ладонью — и пошла за ним, потому что больше было некуда идти.
В аудитории их ждали. Оля вошла следом за Денисом, и это было уже совсем другое, чем утром, — потому что теперь она входила не одна, а за ним, и кто-то у окна поднял голову и посмотрел, и кто-то на заднем ряду толкнул соседа локтем, и Оля увидела, как по рядам прошло это движение, тихое, как ветер по траве: заметили.
Денис прошёл на своё место у окна и сел, развалившись, вытянув ноги в проход. Оля села на первую парту, как всегда, у двери, и открыла тетрадь, и уставилась в кляксу, и почувствовала, как за спиной у неё, на третьем ряду, кто-то шепнул что-то, и кто-то тихо засмеялся — не зло, просто так, от нечего делать.
Она не обернулась. Она смотрела в кляксу и думала: теперь все узнают. Не так, как боялась утром, — не про подъезд, не про кабинет. Хуже. Теперь все будут думать, что она девушка Дениса Морозова, и будут смотреть на неё и гадать, за что ему такое, и жалеть его, и смеяться над ней, и она будет сидеть на первой парте и чувствовать эти взгляды спиной, как сквозняк.
Аня вошла в аудиторию последней, перед самым звонком. Прошла мимо Олиной парты, не глядя, и села на своё место сзади, и Оля слышала, как она достаёт тетрадь, как щёлкает ручкой, как шелестит страницами, — и ни слова.
Звонок зазвенел. Преподаватель вошёл, положил журнал на стол, и начал что-то говорить про восемнадцатый век, и Оля записала первую строчку, и вторая строчка вышла кривая, потому что рука дрожала, и она положила ручку и сжала пальцы под партой.
За спиной, на третьем ряду, Денис кашлянул. Один раз. И Оля, к своему стыду, вздрогнула — и поняла, что будет вздрагивать теперь каждый раз, когда он кашляет, и что это, наверное, и есть то, как выглядит её жизнь теперь.
Лекция шла своим чередом. Восемнадцатый век, реформы, карты на доске, которые преподаватель прикреплял магнитами, и один магнит всё время отваливался, и он ловил его на лету, и кто-то на заднем ряду каждый раз прыскал. Оля писала. Не думала — писала, выводя буквы ровно, как в прописях, и это было единственное, что держало её в теле, потому что если перестать писать, то придётся думать, а думать было нельзя.
На середине пары Денис поднял руку.
— Можно выйти?
Преподаватель кивнул, не отрываясь от журнала. Денис встал, и Оля услышала, как скрипнул его стул, и как он прошёл по проходу — мимо неё, мимо первой парты, — и не остановился, не задел её плечом, ничего. Просто прошёл. Дверь открылась и закрылась. И в аудитории стало как будто просторнее, и Оля поняла, что все это время сидела, втянув голову в плечи, и только теперь распрямилась на сантиметр.
Она дописала строчку. Потом ещё одну. Потом положила ручку и посмотрела на свои пальцы — на них остались чернильные следы, синие, на подушечках, и она подумала, что их видно, и спрятала руки под парту.
За спиной зашептались.
— Морозов-то, — сказал чей-то голос, тихо, но в тишине аудитории тихое слышно лучше громкого. — С Соколовой, что ли?
— Да ну. Она же… — второй голос запнулся, подбирая слово, и не подобрал, и это было хуже любого слова. — Она же никакая.
— Вот именно. Никакая. А он её вон как — за затылок держал. Видел?
— Видел.
Оля смотрела в тетрадь. Клякса расползлась за ночь, высохла, стала тёмной и твёрдой, и она водила по ней ногтем, и ноготь скрёб, и это было единственное, что она слышала, — своё собственное скрёбанье, и шёпот, и скрип мела в руке преподавателя.
— Может, у неё… — первый голос понизился до совсем неслышного, но Оля всё равно разобрала, потому что человек всегда разбирает, когда говорят о нём. — Ну, знаешь. Может, она того. В постели.
Смешок. Два смешка. Третий, короткий, оборванный — тот, кто смеялся, видимо, вспомнил, что она сидит в двух метрах и у неё есть уши.
Оля не обернулась. Она сидела очень прямо и очень тихо, и на лице у неё, она чувствовала, было то самое выражение, которое она тренировала годами, — пустое, отсутствующее, лицо человека, который ничего не слышит, потому что ничего не происходит. И под этим лицом, внутри, что-то медленно проворачивалось, как камень в воде, и оседало на дно.
Вот, значит, как это будет. Не жалость к Денису, как она думала. Не «за что ему такое». Хуже. Они будут думать, что она чем-то заслужила. Что у неё есть что-то, чего не видно, — и это что-то, должно быть, грязное, потому что иначе зачем бы Морозову с ней возиться. И они будут искать это в ней глазами, каждый день, на каждой паре, и не находить, и придумывать сами.
Дверь открылась. Денис вернулся, прошёл по проходу, сел на своё место, и стул под ним скрипнул, и шёпот за спиной у Оли оборвался, как обрезанный.
Она не обернулась и на этот раз. Даже не вздрогнула. И это, почему-то, было самое стыдное из всего — что она уже привыкла.
После пары Денис не встал сразу. Оля собирала тетрадь, застёгивала сумку, и чувствовала, что он там, на третьем ряду, сидит и смотрит, и ждёт, и когда она наконец поднялась, он тоже поднялся — и подошёл к ней, и остановился у её парты, и опёрся ладонью о столешницу.
— Слышала, о чём шептались?
Оля кивнула, глядя на его руку на парте. Ногти у него были обкусаны, и на большом пальце — заусенец, который он, видимо, всё время теребил.
— И что?
— Ничего, — сказала она.
— Вот и правильно. — Он выпрямился. — Пусть говорят. Бабы языком чешут, им лишь бы. — Он помолчал, и потом добавил, будто вспомнил что-то, что давно собирался сказать: — Слушай. Сегодня после пар ко мне зайдёшь.
Оля подняла голову.
— К тебе?
— Ну не ко мне же в гости, — сказал он, и ухмыльнулся, и в этой ухмылке было столько спокойной, привычной уверенности, что у Оли внутри всё оборвалось и полетело вниз. — Родители до восьми на работе. Дома никого.
Она стояла и смотрела на него, и в голове у неё было пусто и гулко, как в пустом ведре, и она слышала, как в этом ведре отдаётся эхом его «дома никого».
— Я… — начала она, и не нашла, что сказать, и замолчала.
— Что «я»? — Он наклонил голову набок, и глаза у него сузились, и в них появилось что-то новое, настороженное. — Ты же теперь моя девушка. Сама сказала. При всех. Или ты соврала?
Оля сглотнула. Комок, который весь день стоял в горле, никуда не делся — он просто стал привычным, как больной зуб, о котором вспоминаешь, только когда коснёшься.
— Не соврала, — сказала она.
— Ну вот. — Он удовлетворённо кивнул, и настороженность из глаз ушла так же быстро, как появилась. — Значит, после пар. Я тебя у выхода подожду. — Он уже отходил, и обернулся через плечо: — И это. Свитер этот сними. У тебя что, других нет?
И вышел, и дверь за ним закрылась, и Оля осталась стоять у парты, положив ладонь на столешницу — туда же, где лежала его рука, — и чувствовала под пальцами тёплое дерево, нагретое его ладонью, и не могла убрать руку, потому что если убрать, то придётся что-то решать, а решать было нечего.
Аня стояла у окна в конце коридора.
Оля увидела её, когда вышла из аудитории, — и увидела, что Аня не просто стоит, а стоит и смотрит, и что она, наверное, стоит тут уже давно, с самого звонка, и ждёт. Не подходит. Просто стоит и смотрит, и в этой неподвижности было больше, чем в любом крике.
Оля сделала вид, что не заметила. Пошла в другую сторону, к лестнице, и слышала за собой — или ей казалось, что слышала, — как Аня не пошла за ней. Не окликнула. Отпустила.
И это было почему-то хуже всего остального за весь день. Хуже шёпота, хуже «дома никого», хуже руки на затылке. Потому что пока Аня спрашивала, пока она ждала ответа, пока она стояла у поворота и говорила «ты знаешь, где я живу», — была ещё какая-то надежда, что это можно распутать, размотать, вернуть. А теперь Аня молчала. И в этом молчании Оля слышала приговор, который сама себе и подписала.
На лестнице было холодно. Оля спустилась на этаж ниже, села на подоконник между этажами, там, где никто не ходил, и достала телефон, и посмотрела на него, и не знала, что с ним делать. Позвонить некому. Написать некому. В галерее — сорок два снимка одной и той же кляксы, которую она фотографировала утром, потому что не знала, зачем.
Она убрала телефон. Посмотрела на рукав. Пятно было на месте — тёмное, засохшее, и она подумала: если постирать, оно, может, и сойдёт. А если не сойдёт — можно выбросить свитер. И от этой мысли, простой и практичной, ей вдруг стало легче, и она поняла, что вот так, наверное, и живут — не решают больших вещей, а стирают свитер и надеются, что пятно сойдёт.
До конца пар оставалось три часа. Оля сидела на подоконнике и считала, сколько раз за это время прокрутится лампочка на потолке, и не считала, а просто смотрела, как она мигает, и ждала восьми, и не знала, чего она ждёт больше — того, что будет дома у Дениса, или того, что после этого ей уже не придётся ничего решать.