Звонок ударил по ушам так внезапно, что Оля вздрогнула и уронила ручку. Она полезла под парту, шарила пальцами по линолеуму, а когда выпрямилась, Аня уже стояла над ней — кожаная куртка распахнута, рыжие волосы лезут в глаза, и смотрит так, будто Оля — задача, которую надо решить.

— Поговорим, — сказала Аня. Не спросила. Просто поставила перед фактом, как ставят тарелку на стол.

Оля закрыла тетрадь — медленно, будто это могло отложить всё, что за ней стояло, — и встала. Стул проскрёб по полу. Впереди, у доски, преподаватель складывал бумаги в портфель, кто-то у окна смеялся над чем-то своим, и весь этот обычный шум делал происходящее хуже, потому что он не имел к нему отношения.

Она пошла за Аней и спиной, затылком, каждым волоском на шее чувствовала, как с третьего ряда у окна на неё смотрят. Не повернулась. Не могла. Просто шла, глядя Ане между лопаток, и считала шаги, и на седьмом поняла, что Денис видит, как она уходит, и что это плохо, и почему плохо — объяснить себе не смогла.

В коридоре было пусто и гулко. У окна, где на подоконнике кто-то оставил забытую перчатку, Аня развернулась так резко, что чуть не задела Олю плечом.

— Он тебя заставил? — сказала она. — Скажи мне.

Оля посмотрела в пол. Линолеум был серый, в тёмных крапинках, и одна крапинка у самого её ботинка была похожа на маленькую птицу. Она смотрела на неё и молчала.

Секунда. Две. Три. Молчание росло, как вода в затопленном подвале, — сначала по щиколотку, потом по колено, и уже не было способа сделать вид, что его нет.

— Оля, — сказала Аня, и голос у неё был уже другой, тише и хуже. — Я тебя не осуждаю. Я просто хочу знать.

Оля открыла рот. И ничего.

В голове было так ясно, как надо ответить — «нет, что ты, всё нормально, я сама» — и слова стояли готовые, ровные, и она даже слышала, каким голосом их скажет. Но между головой и ртом что-то застряло, как пробка в горлышке, и она только смотрела на Аню снизу вверх, и её собственное лицо, наверное, говорило всё, чего не говорил язык.

Аня выдохнула через нос. Открыла рот.

И в этот момент на плечо Оли легла рука.

Она узнала её раньше, чем поняла, — по тяжести, по тому, как ладонь легла целиком, уверенно, будто на своё. Пальцы сжались. Не сильно. Ровно столько, чтобы она почувствовала: это не приветствие.

— Она сама пришла, — сказал Денис.

Голос у него был спокойный, почти ленивый, как будто он объяснял что-то очевидное. Оля видела, как Аня перевела взгляд с его лица на его руку у неё на плече и обратно, и как между её бровями пролегла складка.

— Я не с тобой разговариваю, — сказала Аня.

— А она со мной, — Денис чуть подтолкнул Олю — не грубо, но так, что пришлось сделать шаг. — Пойдём.

И Оля пошла.

Не потому, что хотела. Потому что его пальцы на плече говорили громче, чем Аня, и потому что в горле всё ещё стояла та пробка, и потому что где-то в глубине, в самом тёмном углу, где она старалась не смотреть, было облегчение — он пришёл. Он забрал её. Теперь не надо отвечать.

Она успела увидеть, как Аня сделала полшага следом, и как остановилась, и как её рука сжалась в кулак у бедра, — и потом Денис толкнул дверь.

Пустой кабинет напротив пах пылью и старым деревом. Паркет скрипнул под ногами. За окном, за мутным стеклом, ветка стучала по раме — тук, пауза, тук. Денис вошёл следом и закрыл дверь. Не хлопнул. Прикрыл тихо, аккуратно, и от этого тихого щелчка у Оли свело низ живота.

Он повернул её к себе за плечо — развернул, как разворачивают вещь, — и она оказалась лицом к его спортивной кофте, к молнии, к запаху пива и табака, который теперь был знаком до тошноты.

— Ты что, ей всё рассказала? — спросил он.

Ласкового в голосе не осталось ничего. Это был тот же голос, что в туалете, — ровный, тихий, страшнее крика.

— Нет, — выдавила Оля. Горло наконец отпустило, и слово вышло хриплое, слишком быстрое. — Нет, я ничего, я не…

— Я видел, как ты стояла и молчала, — перебил он. — Как рыба. Так молчат, когда уже сказали.

— Я не сказала. Правда. Я не смогла сказать.

Он смотрел на неё сверху вниз, и серо-голубые глаза были холодные, как вода в марте. Потом его рука на её плече сдвинулась — скользнула на затылок, надавила.

— На колени.

Оля не сразу поняла. Тело поняло раньше — колени уже подгибались, уже искали пол, — а голова ещё цеплялась за что-то, за какую-то последнюю мысль, что можно ещё спросить, ещё объяснить, ещё…

Давление на затылке усилилось, и она опустилась.

Паркет был шершавый и холодный даже через джинсы. Пыль попала в нос, и Оля сморщилась, и в этот момент услышала над собой звук расстёгиваемой молнии — короткий, металлический, будто кто-то провёл ножом по стеклу. Она подняла глаза.

Денис уже достал член. Он был твёрдый, тяжёлый, вздёрнутый вверх, и головка блестела в сером свете из окна. Он держал его в кулаке у самого основания, лениво, по-хозяйски, и смотрел на неё сверху — на её лицо, поднятое к нему, на её глаза, на её приоткрытые губы.

— Открывай рот, — сказал он.

Оля открыла.

Он вошёл сразу, без предисловий, — толкнулся в рот так, что она подавилась и упёрлась ладонями ему в бёдра. Вкус был резкий, солёный, знакомый с подъезда и с туалета, и от этого вкуса у неё всё сжалось внутри — не только горло, а всё, до самого низа, до того места между ног, где стало горячо и мокро, и она ненавидела себя за это.

— Давай, — сказал он. — Не притворяйся, что не умеешь.

Его рука легла ей на затылок и притянула ближе. Оля обхватила губами, повела языком по стволу, почувствовала, как он дёрнулся у неё во рту — и как его пальцы на затылке сжались крепче. Пыль скрипела под коленями. Ветка за окном стучала по раме — тук, пауза, тук, — и этот стук почему-то был единственным, что оставалось ровным.

Он начал двигаться. Медленно сначала, короткими толчками, и она успевала дышать через нос, и слышала, как он дышит сверху — тяжело, через стиснутые зубы. Потом глубже. Головка упёрлась в горло, и Оля сглотнула, и он застонал сквозь зубы, и этот звук — низкий, сорванный — отозвался у неё между ног новой волной тепла.

— Вот так, — сказал он. — Смотри на меня. Не закрывай глаза.

Она смотрела. Снизу вверх, с набитым ртом, с мокрыми от слёз ресницами — слёзы выступили сами, от давления в горле, — и видела его лицо: как у него ходят желваки, как блестят глаза, как он смотрит на неё не как на человека, а как на что-то, что хорошо делает своё дело.

— Ты что, плачешь? — спросил он и толкнулся глубже. — Не реви. Тебе же нравится.

Оля не могла ответить — рот был занят, — и только промычала что-то, и он засмеялся коротко, и от этого смеха у неё внутри всё перевернулось: стыд и что-то ещё, острое, горячее, чему она не знала имени.

Он трахал её рот быстрее теперь. Пальцы на затылке держали крепко, не давая отстраниться, и она чувствовала, как он входит до самого горла, как её губы растягиваются вокруг ствола, как слюна течёт по подбородку и капает на свитер. Паркет скрипел под коленями. Где-то в коридоре хлопнула дверь, и кто-то прошёл мимо — шаги, голоса, — и Оля замерла, и Денис, наоборот, толкнулся резче, будто ему нравилось, что их могут услышать.

— Слышишь? — сказал он тихо. — Сейчас кто-нибудь зайдёт. И увидит, какая ты.

Она зажмурилась, и он тут же дёрнул её за волосы:

— Я сказал, смотри.

Она открыла глаза. Слёзы размывали его лицо, но она видела — видела, как он смотрит на неё, как его взгляд тяжелеет, как дыхание сбивается. Он был близко. Она чувствовала это по тому, как член у неё во рту стал ещё твёрже, ещё горячее, как дёргается в такт его пульсу.

— Сейчас, — сказал он. — Глотай.

Он толкнулся последний раз, глубоко, до самого горла, и замер, и Оля почувствовала, как он кончает — как горячее толчками льётся ей в рот, как член пульсирует у неё на языке. Она сглотнула. Раз. Другой. Он держал её за затылок, пока не вытекло всё, и только потом отпустил — и она отстранилась, кашляя, вытирая рот тыльной стороной ладони.

Денис убрал член, застегнул ширинку — спокойно, будто ничего не произошло, — и посмотрел на неё сверху вниз. Оля всё ещё стояла на коленях на пыльном паркете, и колени у неё дрожали, и слюна на подбородке уже остывала.

— Если она что-то узнает, — сказал он, — я расскажу про тебя такое, что ты сама себе противна станешь. Поняла?

Оля кивнула. Горло саднило. Во рту был его вкус, и она не знала, хочет ли его выплюнуть или сохранить.

Денис поправил кофту, глянул в окно, будто проверяя, не видел ли кто, и пошёл к двери. У порога обернулся:

— Приведи себя в порядок. И не заставляй меня повторять.

Дверь закрылась. Скрипнул паркет в коридоре — его шаги удалялись, ровные, неторопливые.

Оля осталась на коленях в пустом кабинете. Пыль клубилась в сером свете из окна, и ветка за стеклом всё стучала — тук, пауза, тук. Она провела языком по нёбу, собирая остатки, и не поняла, зачем это делает, и от этого непонимания у неё защипало в глазах сильнее, чем от боли в горле.

В коридоре, за дверью, кто-то стоял. Оля слышала дыхание — тихое, сдерживаемое, — и тень под дверью не двигалась.

Оля не сразу поняла, что это не шаги. Шаги уже стихли — Денис успел дойти до лестницы, дверь на этаже хлопнула где-то далеко, за поворотом коридора. А дыхание осталось. Оно было с той стороны, у самой щели под дверью, и тень — две узкие полосы света и между ними что-то тёмное, неподвижное, как чужой ботинок, поставленный носком внутрь.

Оля смотрела на эту тень и не могла встать. Колени приросли к паркету, ладони лежали на полу, и пыль под ними была тёплая от её же рук. Она подумала — очень спокойно, будто про кого-то другого, — что если сейчас дверь откроется, то объяснять придётся не Ане, а кому-то ещё, и что слов у неё не осталось совсем, ни одного.

Потом тень сдвинулась. Медленно, вбок, как будто человек за дверью решал — уходить или всё-таки взяться за ручку. Оля задержала дыхание, и в тишине услышала собственное сердце где-то в горле, там, где саднило от его члена. Рука за дверью так и не взялась. Шаги — короткие, быстрые, будто кто-то убегал от собственного любопытства, — прозвучали и растаяли в конце коридора.

Она выдохнула и только теперь почувствовала, как дрожат руки. Не от страха — от чего-то другого, ровного и муторного, как тошнота после долгой качки. Она упёрлась ладонью в паркет, поднялась — сначала на одно колено, потом на второе, потом выпрямилась, — и колени отозвались тупой болью, будто она стояла на камнях, а не на досках.

У окна было светлее. Оля подошла и увидела своё отражение в мутном стекле — смазанное, серое, но разглядеть хватило: подбородок блестел, на свитере у ворота темнело пятно, а волосы с одной стороны выбились из хвоста и торчали вбок, как у чужого человека. Она поправила их. Пальцы не слушались, и резинка соскользнула, и пришлось собирать волосы заново, стоя перед стеклом и глядя не на себя, а сквозь — на ветку, которая всё стучала по раме, тук, пауза, тук.

Пятно на свитере не оттиралось. Она тёрла его рукавом, потом большим пальцем, потом ногтем, и от этого оно только расползлось, стало больше, мокрое и тёмное, и она остановилась, потому что поняла: если тереть дальше, будет хуже. Она подумала про воду — в туалете на этаже есть кран, — но чтобы дойти до туалета, надо было выйти в коридор, а в коридоре её могли увидеть. Такой. С пятном.

Она села на подоконник, потому что ноги уже не держали, и прижалась спиной к холодному стеклу. За окном шёл дождь — мелкий, серый, тот, что не начинается и не кончается, а просто висит в воздухе. Внизу, у входа, кто-то стоял с сигаретой, докуривал, бросил окурок в лужу и ушёл. Оля смотрела на него и завидовала — вот он сейчас пойдёт куда захочет, и никто не спросит у него, что он делал в пустом кабинете.

Аня. Мысль пришла не сразу, а как-то сбоку, и от неё у Оли свело живот. Аня стояла в коридоре, когда Денис уводил её. Аня видела его руку на её плече. Аня осталась там — одна, с кулаком у бедра, — и теперь, наверное, стоит у окна или идёт по коридору и думает то, что думать нельзя, и всё это будет правдой. Оля провела ладонью по лицу. Кожа была липкая. Она вытерла руку о джинсы — там, где уже было пятно, теперь будет ещё одно, — и подумала, что врать придётся снова, и что врать Ане будет труднее, чем Денису, потому что Аня смотрит не так, как он.