Оля стояла у раковины, и вода из крана шла тонкой струйкой, слишком холодной для середины дня, и она держала руки под этой струёй, пока пальцы не начинали ныть, потому что холод был хоть чем-то, что можно было чувствовать вместо всего остального. Кафель за раковиной был в мелких трещинах, и в трещинах этих держалась грязь, и она смотрела на неё, на эту грязь, и думала, что вот так теперь и выглядит её жизнь — трещины, в которых что-то застряло и не вымывается. Костяшки на правой руке побелели: она держалась за край раковины так, будто пол под ногами был не совсем полом, а чем-то, что могло уйти из-под ног в любую секунду. В зеркале над раковиной отражалась половина её лица — бледная щека, глаз, который она сама себе не нравилась, — и она отвела взгляд, потому что смотреть в зеркало было сейчас слишком, как смотреть в чужое окно и надеяться, что тебя не заметят.

Запах хлорки стоял такой густой, что оседал на языке. Оля проглотила слюну, и слюна была горькой, и где-то глубоко в горле всё ещё жило вчерашнее — не вкус, вкус она давно смыла водой из бутылки, а память о вкусе, которая держалась крепче любого вкуса. Она провела языком по нёбу, будто могла отскрести это оттуда, и не отскребла. Кран капал. Где-то за стеной гудел вентилятор, ровно, тупо, как боль, к которой привыкаешь и перестаёшь замечать, пока она снова не напомнит о себе.

Дверь открылась.

Оля не обернулась сразу. Сначала — по привычке, по той самой привычке быть незаметной, — она просто замерла, надеясь, что человек за спиной зайдёт в кабинку и уйдёт, и она останется одна. Но шаги не прошли мимо. Шаги остановились. И потом за спиной щёлкнула щеколда — коротко, сухо, окончательно, — и звук этот Оля почувствовала не ушами, а где-то под рёбрами, потому что в туалете техникума щеколду не закрывают просто так.

Она обернулась.

Денис стоял у двери, спиной к ней, и убирал руку с задвижки. Спортивная кофта на нём была та же, что вчера, или такая же, серая, с растянутым воротом, и Оля поймала себя на том, что смотрит на этот ворот, а не на лицо, потому что на лицо смотреть было страшнее. Он повернулся. Ухмылки не было. Серо-голубые глаза смотрели ровно, без злобы даже, и от этого ровного взгляда у Оли внутри всё сжалось, как сжимается рука в кулак, когда уже поздно.

— Ты что, — сказал он, и голос был низкий, спокойный, почти ласковый, — подружке своей всё рассказала?

Оля замотала головой. Быстро, слишком быстро, так, что хвост мокрых от раковины волос хлестнул её по щеке. Костяшки на краю раковины побелели ещё сильнее, если это было возможно.

— Нет, — сказала она. Голос вышел тонкий, как нитка, которую вот-вот оборвут. — Нет, Денис, я ничего не говорила, я не…

Он подошёл. Не резко — лениво, как человек, у которого весь день впереди, — и от этой ленивой походки Оля вжалась спиной в раковину, и край её впился ей в поясницу, и отступать было больше некуда. Он остановился так близко, что она почувствовала запах — пиво, слабое, вчерашнее, и дешёвый табак, и ещё что-то, его собственное, теплое. Он поднял руку. Оля дёрнулась — но он не ударил. Он взял её за подбородок, двумя пальцами, крепко, и повернул её лицо к себе, и она оказалась смотрящей прямо в его глаза, и отступать взглядом было некуда так же, как спиной.

Большой палец лёг ей на нижнюю губу. Надавил. Не сильно — ровно настолько, чтобы губа подалась, приоткрылась, и она почувствовала подушечку его пальца, шершавую, тёплую, на влажной коже.

— Правильно, — сказал он тихо. — Потому что если она узнает… — он помолчал, и палец его чуть сдвинулся, провёл по губе, — я ведь не только про вчера расскажу. Я про тебя такое придумаю, что ты сама себе противна станешь.

Оля не понимала, как можно стать себе противнее, чем уже есть. Но она не сказала этого. Она стояла и смотрела в его глаза, и в горле у неё было сухо, и где-то очень далеко, в той части головы, которую она ненавидела больше всего, мелькнула мысль — он держит её за подбородок, он смотрит на неё, он говорит с ней, — и мысль эта была тёплой, и Оля ненавидела себя за неё сильнее, чем за всё остальное вместе взятое.

— Я не скажу, — прошептала она. — Правда. Я никому.

— Я знаю, что не скажешь, — ответил он. — Ты у нас девочка послушная. — Палец его сдвинулся с губы, скользнул по подбородку, и он отпустил её лицо. Рука упала вниз. Оля на секунду решила, что всё, что он сейчас отойдёт, откроет щеколду, уйдёт, и она останется одна, и сможет выдохнуть. Рука не ушла. Рука легла на ширинку.

Металлический звук молнии в тесной кафельной комнате показался оглушительным. Он расстегнул джинсы, не глядя вниз, спокойно, как человек, который делает то, что делал уже сто раз, и Оля смотрела на его лицо, потому что смотреть вниз было нельзя, и лицо у него было всё то же, ровное, и только где-то в углу рта дёрнулась жилка, и она поняла, что он тоже не совсем спокоен, что это ему тоже что-то стоит, и от этого понимания ей стало почему-то ещё страшнее.

Он достал член. Он уже был твёрдый, тяжёлый, и Оля увидела его боковым зрением — бледную кожу, тёмную головку, — и быстро отвела взгляд, и уши у неё загорелись. Денис смотрел на неё сверху вниз, и в этом взгляде не было ни капли сомнения.

— На колени, — сказал он.

Оля не двинулась. Не потому, что отказывалась, — просто тело на секунду перестало её слушаться, как тогда, в подъезде, как всегда. Она смотрела на него, и в голове было пусто и гулко, и она слышала, как за стеной всё так же гудит вентилятор, и как где-то далеко по коридору кто-то смеётся, и этот смех был из другой жизни, из жизни, где люди ходят на пары и не стоят в туалете с защёлкнутой дверью.

— Докажи, что ты моя, — сказал он, и голос стал чуть ниже, чуть жёстче. — И не смей отворачиваться.

Оля опустилась на колени. Кафель под ними был холодный и липкий, и липкость эта прилипла к джинсам сразу, сквозь ткань, и колени сразу заныли, и она поняла, что это надолго. Она подняла лицо — потому что он сказал не отворачиваться, — и он стоял над ней, и в этом было что-то такое, от чего у неё загорелись не только уши, но и шея, и грудь под свитером, и она не знала, стыд это или что-то похуже, что-то, в чём она не хотела себе признаваться.

Денис положил руку ей на затылок. Ладонь была тяжёлая, тёплая, и она легла прямо на хвост, приминая волосы, и он чуть надавил — не грубо, но так, что стало ясно: это не приглашение, это указание. Пальцы его сдвинулись, нашли затылок под волосами, и она почувствовала, как он держит её голову, и как от этой руки её собственное тело становится чужим, послушным, направляемым.

— Открывай, — сказал он.

Оля открыла рот. Воздух в туалете был спёртый, хлорный, и она вдохнула его, и в этом вдохе было всё, что она не могла сказать, — что она боится, что ей противно, что ей не противно, что она не понимает уже, где кончается одно и начинается другое. Рука на затылке чуть подтолкнула её вперёд. Она подалась. Губы её оказались у самой головки, и она почувствовала, какая она горячая, твёрдая, и как от неё пахнет — телом, солью, чем-то тяжёлым и мужским, — и этот запах ударил в голову сильнее, чем хлорка, сильнее, чем всё.

Она взяла его в рот.

Губы растянулись вокруг головки, и она почувствовала, как член скользит по языку, тяжёлый, гладкий, и как он пульсирует — чуть-чуть, в такт его сердцу, — и от этого пульса у неё внутри что-то отозвалось, нехорошо, горячо. Рука на затылке надавила сильнее, и она поняла, что должна взять глубже, и взяла, и головка упёрлась куда-то в нёбо, и она чуть не задохнулась, и слюна потекла по подбородку, и она услышала, как он выдохнул — коротко, через нос, — и этот выдох был первым звуком, который он издал, и от него у Оли внутри всё сжалось и одновременно стало жарко.

— Вот так, — сказал он тихо, сверху. — Вот так, умница.

Умница. Слово осело в ней, тёплое, и она ненавидела его, и всё равно от него стало легче дышать, и она двинула головой сама, без его руки, вперёд и назад, и услышала, как член скользит у неё во рту, мокро, тихо, и как он снова выдохнул, и на этот раз выдох был длиннее. Рука его на затылке не давила больше — она просто лежала, тяжёлая, и пальцы чуть шевелились в волосах, и это было почти нежно, и от этой почти нежности Оля поплыла сильнее, чем от всего остального.

Она сосала медленно, потому что так было проще не думать, потому что когда думаешь — всё рушится. Язык лежал вдоль члена, и она чувствовала венку на нижней стороне, твёрдую, выпуклую, и провела по ней языком, и он дёрнулся у неё во рту, и рука на затылке сжалась. Она подняла глаза — он сказал не отворачиваться — и увидела его лицо сверху, и на этом лице уже не было ровности, не было лени, было что-то другое, губы приоткрыты, и глаза смотрят на неё, и в этом взгляде было столько, что она поспешно опустила ресницы, но не отвернулась, не отвернулась.

— Смотри на меня, — сказал он. — Я же сказал.

Она снова подняла глаза. Стоя на коленях, с его членом во рту, с мокрым подбородком, она смотрела на него снизу вверх, и он смотрел на неё, и между ними было только это — взгляд, и звук, и слюна, и кафель под коленями, холодный и липкий. Он двинул бёдрами — сам, впервые, — и член вошёл глубже, и она подавилась, но не отстранилась, потому что не смей отворачиваться, и рука на затылке держала её крепко, направляя, и она принимала его, и по щеке у неё текла слюна, и она не вытирала.

— Моя, — сказал он, и голос был уже не ровный, а хриплый, низкий. — Скажи.

Она не могла сказать — рот был занят. Она промычала что-то, беспомощно, и он, кажется, понял, потому что усмехнулся, коротко, и движение его бёдер стало чаще, и теперь он сам двигался в её рот, и она только держалась, ладонями упёршись ему в бёдра, чувствуя сквозь джинсы, как напрягаются под её пальцами мышцы.

Кафель был холодный, а он был горячий, и колени её давно онемели, и она перестала их замечать, и осталось только это — тяжесть во рту, рука в волосах, его дыхание сверху, которое становилось всё громче, всё короче, и она поняла, что он близко, и внутри у неё от этого понимания что-то сжалось и задрожало, и она не знала, чего хочет — чтобы это скорее кончилось или чтобы это не кончалось, — и от этого незнания ей стало стыдно так, как ещё не было.

— Глубже, — выдохнул он. — Давай.

Она взяла глубже. Головка упёрлась в горло, и она чуть не отстранилась, но рука на затылке не пустила, и она осталась, и слёзы выступили у неё на глазах, и она смотрела на него сквозь эти слёзы, снизу вверх, и он смотрел на неё, и лицо у него было уже совсем другое, открытое, жадное, и он выдохнул её имя — «Оля» — так, как никогда не говорил, и от этого звука у неё всё внутри перевернулось.

Он кончил.

Первая струя ударила ей в горло, и она не успела ни отстраниться, ни приготовиться, и он держал её за затылок крепко, и она почувствовала, как сперма течёт вниз, тёплая, солёная, густая, и как член пульсирует у неё во рту, раз за разом, и как он выдыхает сверху — длинно, хрипло, с облегчением, — и рука его в волосах на секунду сжалась так, что стало больно, а потом обмякла. Она глотала. Глотала, потому что иначе было нельзя, потому что он держал, потому что вчера она уже глотала, и потому что в горле у неё было тесно и горячо, и она глотала, и слёзы текли по щекам, и она смотрела на него снизу вверх, не отворачиваясь, как он велел.

Он выдохнул ещё раз и отпустил её затылок. Рука упала. Оля отстранилась медленно, и член вышел изо рта с тихим, мокрым звуком, и она осталась на коленях, с открытым ртом, с солёным языком, и слюна и сперма смешались у неё на подбородке, и она не вытирала их, потому что руки не слушались.

Денис смотрел на неё сверху вниз. Дышал тяжело. Потом усмехнулся — той самой широкой ухмылкой, которая должна была быть обаятельной, — и заправил член обратно в джинсы, и застегнул молнию, и звук молнии снова показался оглушительным в тишине.

— Вот теперь верю, — сказал он. — Что моя.

Оля смотрела на него снизу вверх и молчала. В горле у неё было солоно, и колени ныли, и кафель под ними был липкий, и где-то за стеной всё так же гудел вентилятор, ровно и тупо, как боль, к которой привыкаешь. Она сглотнула. Сглотнула ещё раз, потому что во рту всё ещё было, и это всё ещё было его, и от этого внутри неё было что-то такое, чему она не знала названия и не хотела знать.

Денис шагнул к двери. Щёлкнул щеколдой. И обернулся через плечо, уже с рукой на ручке.

— Подружке своей, — сказал он, — расскажи что-нибудь. Что-нибудь правдивое, но не про меня. — Ухмылка стала шире. — Ты же умеешь врать, Оля. Ты вчера весь вечер врала, что тебе весело.

Дверь открылась, и коридорный свет, резкий, дневной, ударил ей в глаза. Денис вышел. Дверь закрылась за ним, медленно, на пружине, и Оля осталась на коленях на холодном липком кафеле, с солёным ртом и с мокрыми щеками, и смотрела на закрытую дверь, и слушала, как в коридоре удаляются его шаги — ровные, неторопливые, — и как где-то далеко звенит звонок на пару.

Она подняла руку и вытерла подбородок тыльной стороной ладони. Ладонь была холодная. Кафель под коленями — липкий. А во рту всё ещё было его, и она сглотнула последний раз, и встала, держась за край раковины, потому что ноги её не держали.

Она выпрямилась, и колени отозвались тупой болью — кафель оставил на них свой отпечаток, две вмятины, которые она чувствовала сквозь джинсы. Раковина была рядом, шаг, и она сделала этот шаг, и снова взялась за край, и посмотрела на кран, и подумала — надо воды, — но руки не шли к вентилю. Руки висели вдоль тела, тяжёлые, чужие.

Рот был липкий. Она провела по губам тыльной стороной ладони — раз, другой, — и кожа под пальцами была не своя, стянутая, будто на ней что-то подсохло. Она потёрла сильнее, и ладонь пошла вниз, по подбородку, к шее, и там, у самого горла, пальцы наткнулись на полоску. Тонкую. Шершавую. Засохшую.

Оля замерла.

Она не сразу поняла, что это. Потом поняла. Слюна — его, — которая стекла у неё по подбородку, пока он держал её за затылок, и которую она не вытерла, потому что он сказал не отворачиваться, и потому что руки не слушались. Полоска была тёплая от её пальцев и липкая, как бывает липкой кожа, когда по ней прошёл язык и высох.

Она стала тереть.

Пальцем — сначала одним, потом двумя, — вниз и вверх, по той же дорожке, и кожа под ними краснела, она чувствовала, как краснеет, как наливается теплом, но полоска не уходила. Она въелась. Она была уже не на коже, а как будто в коже, в самой её толще, и сколько ни три, всё равно останется.

Ноготь.

Оля подцепила ногтем большого пальца край полоски и потянула, и кожа натянулась, и стало больно, и она потянула ещё, и ноготь оставил белую царапину, а полоска осталась. Тогда она начала тереть ладонью, всей ладонью, широко, захватывая шею от ключицы до подбородка, и ладонь была холодная, а шея под ней горела, и она тёрла, и слышала, как трение шуршит, тихо, в тишине кафельной комнаты.

Не сходило.

В зеркале над раковиной отражалась её шея — бледная, с пятном, которое уже наливалось красным, — и полоска, тонкая, светлая, чуть блестящая, и Оля смотрела на неё в зеркало, и в горле у неё поднималось что-то, чему она не давала выхода, потому что если дать — оно выйдет, а выходить было нельзя, потому что за дверью был коридор, и люди, и звонок.

Она отвернулась от зеркала. Потянула рукав свитера вниз — бесформенный, растянутый, тот самый, в котором она ходила всегда, потому что в нём можно было спрятать всё, — и рукав поддался, и она прижала его к шее и стала тереть им. Ткань была мягкая, старая, и она тёрла, и ткань шуршала громче ладони, и ворс лез ей под подбородок, но полоска была под всем этим, под тканью, под кожей, и она тёрла ещё, и ещё, пока шея не начала гореть так, что стало ясно — хватит.

Она опустила рукав.

В зеркале — красное пятно. Неровное, широкое, от ключицы до челюсти, и в нём уже проступали мелкие точки, как будто кожа сейчас начнёт слезать. Полоски не было видно. Было пятно, и это было лучше, чем полоска, потому что пятно — это просто пятно, а полоска — это след, и след — это память, и память — это то, что нельзя оставить на шее, когда выходишь в коридор.

Оля смотрела на пятно и думала: обожглась. Можно сказать — обожглась. Утюгом, или плойкой, или чайником, или кипятком из-под крана, или ещё чем-нибудь, чем обжигаются девчонки, и никто не спросит больше, потому что кто станет расспрашивать про ожог. Аня, может, и спросит, Аня всегда спрашивает, но Аня уже спрашивала другое, и на другое Оля не ответила, и теперь можно будет сказать — обожглась, — и это будет правда, почти правда, потому что шея и правда горела.

Она потянулась к крану. Вентиль пошёл туго, потом сорвался, и вода ударила в раковину, и Оля подставила ладони, и вода была ледяная, и она приложила мокрые ладони к шее, и холод обжёг красное пятно так, что она зашипела сквозь зубы, и стояла так, с мокрыми руками у горла, и смотрела в раковину, где вода уходила в слив, крутясь, и уносила с собой что-то, чего она не хотела видеть.

Слюна. Она смыла слюну с ладоней. С шеи — не смыла, потому что с шеи уже ничего не было, на шее было пятно, а пятно — это не след, это ожог, и об ожоге никто не спросит.

Она закрыла кран. Вода в трубе вздохнула и стихла.

И в этой тишине, в этой новой тишине без воды, без вентилятора, без его шагов, Оля вдруг услышала себя. Дыхание. Своё дыхание — короткое, частое, как у человека, который долго бежал. Она стояла, держась за раковину, и слушала, как дышит, и не могла остановить, и в груди под свитером что-то билось, и она приложила к груди мокрую ладонь, и ткань сразу намокла, и стало холодно, и она сняла руку.

Мокрые волосы прилипли к щеке. Она отлепила их, заправила за ухо, и пальцы наткнулись на резинку — хвост разлохматился, вытянулся, и она вытянула резинку, и волосы упали на плечи, и она собрала их снова, туго, до боли, и закрутила резинку дважды, трижды, чтобы держалось. Волосы были влажные у корней — от раковины, от воды, от всего, — и она подумала, что если кто-то спросит, можно сказать, что умывалась. Умывалась — и всё.

Свитер. Она одёрнула его вниз, и он лёг на бёдра, и она посмотрела на себя в зеркало — целиком, насколько помещалась, — и увидела девчонку с красной шеей, с растрёпанным хвостом, с бледным лицом, и девчонка эта была она, и ничего в ней не изменилось, и это было самое странное: ничего не изменилось, а она стояла здесь и знала то, чего не знала утром.

Джинсы. На коленях — тёмные пятна от липкого кафеля, и она потёрла их ладонью, и пятна не сошли, только размазались. Она потёрла сильнее, и ткань под ладонью стала теплее, и она перестала, потому что поняла, что стоит и трёт колени, как будто это может что-то исправить.

За дверью прошли шаги. Не его — чьи-то мелкие, быстрые, каблучки, — и голос сказал что-то неразборчивое, и другой голос засмеялся, и смех был близко, у самой двери, и Оля замерла, и рука её сама легла на щеколду, и она стояла так, пока шаги не прошли, и пока смех не стих, и пока коридор снова не стал коридором, а не тем местом, где её могут услышать.

Она отпустила щеколду. И только теперь заметила, что всё это время дышала через рот, и что во рту пересохло, и что язык прилип к нёбу, и она снова потянулась к крану, и набрала воды в ладонь, и выпила, и вода была холодная, и она проглотила её, и с ней ушло последнее, что было во рту, и стало пусто, и пустота была почти приятной.

Почти.

Она выпрямилась, и посмотрела на дверь, и подумала — сейчас. Сейчас выйду, и пойду в аудиторию, и сяду на первую парту, и открою тетрадь, и буду смотреть в неё, и никто не узнает. Денис на третьем ряду у окна, и он будет смотреть в свою тетрадь или в окно, и между ними будет два ряда парт и весь этот коридор, и это будет как будто ничего не было, потому что так надо, потому что он сказал — веди себя нормально, — и она умеет вести себя нормально, она всю жизнь только это и делает.

Рука её поднялась к шее. Пятно под пальцами было горячее, и она нажала на него, и боль была ясная, чистая, и от этой боли в голове стало чуть просторнее.

Обожглась.

Она повторила это про себя, как заклинание, как что-то, что можно держать в руках, — обожглась, — и слово стало на место, и с ним стало легче стоять, и легче смотреть в зеркало, и легче было думать о двери.

Она шагнула к двери.

И в коридоре снова зазвенел звонок — резкий, длинный, разрывающий тишину надвое, — и Оля замерла с рукой на щеколде, и звонок шёл сквозь стену и сквозь неё, и она стояла и слушала, как он звенит, и считала, и знала, что сейчас, через минуту, коридор наполнится людьми, и все они пойдут на пару, и она пойдёт вместе со всеми, и никто не узнает.

Никто.

Она опустила рукав свитера и одёрнула его, чтобы он закрыл пятно до самого горла, и подняла руку, и поправила хвост — раз, другой, — и волосы легли ровнее, и она вытерла под носом, и посмотрела на себя последний раз.

Девчонка в зеркале смотрела на неё с виноватой настороженностью, как всегда, и это было хорошо, потому что это было знакомо, и знакомое можно было нести.

Оля повернула щеколду.

Щеколда поддалась с сухим щелчком, дверь качнулась внутрь, и коридор ударил по лицу — светом, шумом, запахом мокрой обуви и дешёвого мыла. Оля шагнула, и дверь пошла назад на пружине, и она придержала её ладонью, чтобы не хлопнула, и это было важно, почему-то важно, чтобы не хлопнула.

Мимо шли двое парней из её группы. Один кивнул ей — просто кивнул, как кивают мебели, — и она кивнула в ответ, и они прошли, и ни один из них не посмотрел на её шею.

Аня стояла у окна в конце коридора, с телефоном в руке, и поднимала глаза — медленно, как будто искала кого-то в толпе и не находила. Оля увидела её раньше, чем Аня увидела её, и у неё было полсекунды, чтобы решить, куда идти, и она выбрала идти прямо, потому что если свернуть — это будет заметно, а заметного быть не должно.

— Ты чего в туалете застряла? — Аня подошла, и голос у неё был обычный, громкий, и она уже смотрела на Олю, и глаза у неё были подведены чёрным, и чёрное не дрогнуло. — Я тебя искала. Думала, ты ушла уже.

— Умывалась, — сказала Оля, и слово вышло ровно, потому что она репетировала его у раковины. — Голова болела.

Аня посмотрела на неё — на лицо, на хвост, на свитер, — и Оля почувствовала, как рукав, который она так тщательно одёрнула, вдруг стал тоньше, чем был, и шея под ним стала горячее, чем была.

— А шея? — спросила Аня.

Оля не коснулась шеи. Это было самое трудное — не коснуться, — и она не коснулась, и сказала:

— Обожглась. Утюгом.

— Утюгом, — повторила Аня, и в её голосе не было вопроса, было что-то другое, что Оля не стала разбирать.

— Плойкой, — поправилась Оля. — Не помню. Утром.

Аня отвела глаза. Она смотрела теперь мимо Оли, в коридор, туда, где у третьей аудитории стояли парни, и среди них — Оля знала это, знала ещё до того, как повернула голову, — стоял Денис. Он не смотрел в их сторону. Он говорил что-то тому, что стоял рядом, и смеялся коротко, и кофта на нём была та же, что вчера, и это было почему-то хуже всего — та же кофта.

— Ладно, — сказала Аня. — Пошли, а то опоздаем.

Они пошли. Оля шла рядом с Аней и чувствовала, как каждый шаг отдаётся в коленях, и как свитер трётся о горящую шею, и как впереди, у третьей аудитории, Денис наконец повернул голову.

Он посмотрел на неё ровно столько, сколько нужно, чтобы она поняла: он видит её. И отвернулся.

И Оля вошла в аудиторию первой, чтобы не проходить мимо него, и села на первую парту, и открыла тетрадь, и положила руки на стол, и стала смотреть в кляксу.