Оля пришла за двадцать минут до второй пары и села не в аудитории, а в коридоре, на подоконнике у стены напротив триста двенадцатой, потому что в аудитории было ещё пусто и слишком тихо, и каждый звук — скрип стула, стук двери — отдавался в ней так, будто её вот-вот позовут. Здесь, в коридоре, было людно и шумно, и можно было быть одной из многих. Она положила тетрадь на колени, открыла на чистой странице и стала смотреть, как по бумаге расползается синее пятно — ручка, та самая, погрызенная, потекла, пока она сжимала её в кулаке в подъезде, и теперь клякса была размером с пятак, с рваными краями, и Оля смотрела на неё и думала, что надо бы переписать конспект, но не двигалась.

Мимо шли ребята из её группы и из параллельной, кто-то смеялся, кто-то тащил стакан с кофе, и никто не смотрел на неё, и это было хорошо. Она считала трещины в линолеуме у самого плинтуса, и их было много, и у каждой был свой изгиб, и на пятой по счёту трещине она поймала себя на том, что дышит ровно, и удивилась. Утром, пока собиралась, её трясло так, что зубная щётка дважды падала в раковину. А сейчас — ничего. Как будто то, что было в подъезде, случилось не с ней, а с кем-то другим, и она просто смотрела кино и запомнила чужую жизнь.

Потом в конце коридора показалась рыжая голова, и Оля узнала её раньше, чем разглядела лицо, и внутри что-то сжалось — не страх, а что-то ближе к тому, как сжимаешься перед уколом, когда уже знаешь, что будет больно, но знаешь и то, что через минуту всё кончится.

Аня шла по коридору, как шла всегда — широко, размашисто, будто коридор был её, и в одной руке у неё была булка в прозрачном пакете, а в другой — телефон, на который она даже не смотрела. Она увидела Олю, и лицо у неё сразу стало такое, будто она нашла то, что искала.

— Оль, ты чего тут сидишь, как сирота? — Аня плюхнулась на стул рядом, и стул скрипнул под ней, и Олю обдало облаком дешёвых духов — приторно-сладких, с чем-то фруктовым, что должно было пахнуть дорого, но пахло как жвачка, которую жевали слишком долго.

Аня откусила булку, и на губе у неё осталась крошка, и она заговорила с набитым ртом, не потрудившись прожевать:

— Ну что, как дошла-то? Кто провожал? Ты же ушла раньше всех, я даже не заметила, когда.

Оля смотрела в тетрадь. Клякса уже подсохла по краям и стала тёмной, почти чёрной, а в середине ещё блестела, и Оля подумала, что если тронуть её пальцем, она испачкается, и эта мысль почему-то была важнее всего, что надо было сказать.

— Сама дошла, — сказала она. — Голова болела.

Слова вышли ровно, без запинки, и Оля почти обрадовалась, что голос её не выдал. Она даже подняла глаза — не на Аню, а чуть выше её плеча, на стену, где висело расписание, — и держала взгляд там, как держат равновесие.

Аня прищурилась. Она всегда так делала, когда не верила, и от этого прищура её подведённые чёрным глаза становились узкими и колючими, как у птицы.

— Ну ты и скучная, — протянула она, и в голосе было разочарование, но было и что-то ещё, что Оля не сразу поймала, — как будто Аня ждала другого ответа и получила не тот, который был ей нужен.

Оля ждала, что Аня сейчас отвернётся, как всегда, — уткнётся в телефон или замашет кому-то через коридор, — и всё кончится, и можно будет выдохнуть. Но Аня не отвернулась. Она прожевала, проглотила, положила булку на колени, вытерла пальцы о джинсы и вдруг наклонилась ближе, так близко, что духи ударили в нос сильнее, и запах был уже не приторный, а тяжёлый, душный.

— Слушай, — сказала она шёпотом, и шёпот у неё был громче обычного голоса, — а Денис Морозов тоже ушёл рано. Ты не видела?

Пятно на джинсах будто нагрелось. Оля почувствовала его сквозь ткань — маленькое, сухое, на самом бедре, — и ей показалось, что оно сейчас светится, как метка, и что Аня смотрит именно туда, хотя Аня смотрела ей в лицо.

В коридоре хлопнула дверь. Громко, так, что несколько человек обернулись, и Оля обернулась тоже — рефлекс, тело раньше головы, — и в проёме, где коридор сворачивал к лестнице, на секунду мелькнула фигура в спортивной кофте, и сердце у Оли ударило куда-то в горло, но фигура уже исчезла, и остался только звук шагов, удаляющихся, глухих, и Оля не была уверена, что это был он.

— Не видела, — сказала она, и голос всё-таки дрогнул, совсем чуть-чуть, на втором слоге, и она поспешила добавить, чтобы перекрыть это: — Я вообще плохо помню, я же говорю — голова болела.

Аня смотрела на неё ещё секунду, две, три — и в этой тишине Оля слышала, как где-то на первом этаже звенит звонок, как кто-то в аудитории двигает стулья, как Аня дышит носом, — и потом Аня откинулась назад, и лицо у неё снова стало обычным, шумным, беспечным.

— Да ладно, — сказала она громко. — Мне просто интересно было. Он вчера с пацанами пил, я думала, может, он тебя и проводил, вы же в одном подъезде почти живёте.

Оля не сказала, что они не в одном подъезде. Она не сказала ничего. Она смотрела на кляксу и думала: откуда Аня знает, где живёт Денис, и почему она спрашивает про него у неё, у Оли, которую в группе никто не замечает, — и ответ, который напрашивался, был такой простой и такой страшный, что она отогнала его.

— А что, — сказала она, и сама не поняла, зачем это говорит, — он что-то рассказывал?

Аня уже доставала телефон, уже листала что-то, и вопрос Оли, казалось, пролетел мимо неё.

— Кто, Денис? — переспросила она рассеянно. — Да нет, ничего не рассказывал. Он вообще после вечеринки пропал куда-то. — Она подняла глаза от экрана и улыбнулась, и улыбка была широкая, беззаботная. — А тебе-то что?

— Ничего, — сказала Оля слишком быстро. — Просто спросила.

Аня хмыкнула и снова уткнулась в телефон, и булка лежала у неё на коленях, надкушенная с одного бока, и крошки сыпались на пол, и Оля смотрела на эти крошки и на свою кляксу, и в голове у неё было пусто и гулко, как в том подъезде, когда погас свет.

Звонок прозвенел второй раз, коротко, обрывисто, и коридор начал пустеть. Аня поднялась, подхватила телефон и булку, и пакет зашуршал.

— Пошли, — сказала она. — Соколов, ты чего, уснула?

Оля закрыла тетрадь. Клякса осталась на странице, синяя, с тёмными краями, и Оля подумала, что переписывать она её не будет. Пусть будет. Пусть останется как есть.

Она встала, и колени держали, и это всё ещё было странно — как будто тело её уже привыкло к тому, чего она сама ещё не приняла. Она пошла за Аней к двери триста двенадцатой, и перед тем как войти, обернулась — просто так, без причины, — и посмотрела в конец коридора, туда, где сворачивало к лестнице.

Там было пусто. Только длинная тень от лампы лежала на полу, и в этой тени ничего не двигалось.

В аудитории пахло мелом и старыми книгами. Оля прошла на своё место — первый ряд, у двери, — и села, и положила тетрадь перед собой, и открыла её на кляксе, и стала ждать, когда преподаватель начнёт диктовать даты, и когда Денис пройдёт мимо к своему месту на третьем ряду у окна, и когда всё это станет обычным, нормальным, как он и сказал.

Она не подняла глаз от тетради. Но ручку — ту самую, погрызенную, — она всё ещё сжимала в кулаке, и колпачок был холодный, и пальцы не разжимались.

Аня села на два места позади, и Оля слышала, как она шуршит пакетом, и как жуёт, и как шепчет что-то соседке, и этот шёпот был обычный, беззаботный, ни о чём. И всё-таки где-то на дне Олиной головы, тихо, как вода в трубе, осталось висеть одно слово, сказанное Аней слишком легко: «А тебе-то что?»

Оля открыла пенал, чтобы убрать ручку, и не убрала. Закрыла пенал. Открыла тетрадь шире, чтобы клякса была видна целиком, и стала смотреть на неё, пока не вошёл преподаватель.

Преподаватель вошёл — пожилой, в мятом пиджаке, с журналом под мышкой, — и коридорный гул разом осел в аудитории, будто кто-то прикрутил звук. Оля смотрела, как он поднимается к кафедре, как раскладывает журнал, как долго ищет нужную страницу, листая и слюнявя палец, и в этой обыденности было что-то успокаивающее, как таблетка, которую ещё не проглотил, но уже держишь в руке.

Третья парта у окна оставалась пустой. Оля замечала это боковым зрением, не поворачивая головы, — так она всегда ощущала, где в комнате Денис, даже не глядя. Пустой стул был заметнее, чем занятый. Угол стола, отполированный чужими локтями, светился от окна, и на нём ничего не лежало — ни тетради, ни пакета, — и Оля поймала себя на том, что ждёт скрипа двери, и ненавидела себя за это ожидание.

—...и начнём мы, пожалуй, с реформ Александра Второго, — сказал преподаватель, и его голос был ровный, сонный, как накат воды на берег. — Записываем. Тысяча восемьсот шестьдесят первому году предшествовало...

Оля взяла ручку и не написала ничего. Колпачок она так и не сняла, и он был холодный в пальцах, и она держала его, как держат чужую вещь, которую надо вернуть. Рядом с кляксой на странице белело поле — чистое, нетронутое, — и Оля подумала, что если начать писать, то придётся вести рукой по бумаге, и тогда клякса окажется не одна, рядом с ней лягут строчки, ровные и аккуратные, и это будет неправдой, потому что всё в ней сейчас было не ровное и не аккуратное.

Позади Аня перестала шуршать пакетом. Оля слышала, как она роется в чём-то — звякнули ключи, потом щёлкнула застёжка пенала, — и этот звук был слишком знакомый: так Аня делала, когда собиралась писать, а писала она редко. Оля не обернулась. Она смотрела в свою кляксу и считала удары своего сердца, и их было слишком много, и они были слишком быстрые для человека, который просто сидит на паре.

Через два стула от неё парень из параллельной группы жевал ручку и смотрел в окно, и на подоконнике лежала его шапка, серая, с помпоном, и помпон свисал на пол, и никто на него не смотрел. Оля задержалась на этом помпоне дольше, чем следовало, — на его ворсе, на том, как он чуть покачивался от сквозняка, — потому что если смотреть на помпон, то не надо смотреть ни на пустой стул, ни на дверь, ни в свою голову.

— Соколова, — сказал вдруг преподаватель, и Оля вздрогнула так, что ручка стукнула о тетрадь. — Вы записываете или так сидите?

— Записываю, — сказала она, и голос вышел тонкий, но ровный, и она наклонилась над страницей и наконец сняла колпачок, и первая строчка легла криво, уезжая вниз, к самому краю, но легла. Преподаватель ещё секунду смотрел на неё поверх очков, и в этом взгляде не было ничего — просто человек проверяет, слушают ли его, — а Оле показалось, что он видит насквозь: и подъезд, и пятно на джинсах, и то, как она стояла на лестнице с бутылкой воды в руке.

Она писала. Буквы выходили мелкие, сжатые, будто им было тесно на строке, и она гнала их, гнала, чтобы заполнить лист и не оставить места для кляксы, но клякса была в середине страницы и никуда не девалась, и строчки обтекали её, как вода камень. «Отмена крепостного права», — вывела она, и почерк был её, и это почему-то удивило — что после всего почерк остался прежним.

За спиной скрипнул стул — Аня подалась вперёд, — и Оля почувствовала, как что-то лёгкое коснулось её плеча: палец, кончик пальца, через свитер, — и услышала шёпот, щекочущий, у самого уха, и в нём была не насмешка, а что-то тихое, почти заботливое, что было хуже насмешки:

— Ты если что — скажи. Я никому не расскажу.

Оля замерла с ручкой над строкой. Чернила на кончике пера набухли и капнули — маленькая синяя точка рядом с буквой «п», — и Оля смотрела на неё, и в горле у неё стояло что-то большое и сухое, и она не знала, что отвечать, потому что «если что» было не про голову и не про вечеринку, и обе они это понимали.

Она не обернулась. Она медленно, очень медленно, кивнула — коротко, вниз, почти незаметно, — и палец Ани убрался с её плеча, и стул позади скрипнул ещё раз, отодвигаясь, и Аня откинулась на спинку, и снова зашуршал пакет, и всё стало как было, будто ничего и не было.

А Оля сидела и смотрела на синюю точку, и думала: «Я никому не расскажу» — это ведь можно понять и так, что рассказывать уже есть что, и что Аня не спрашивает, а предлагает молчание, как предлагают зонт, когда дождь уже начался. И в этом было что-то такое, от чего хотелось встать и выйти, но она не встала, потому что выйти было некуда — коридор, лестница, тот же подъезд, та же дверь.

Она дождалась, пока преподаватель отвернётся к доске. Мел заскрипел по ней — длинно, с нажимом, — и Оля развернулась на стуле всем корпусом, так резко, что ножки взвизгнули по линолеуму, и оказалась лицом к Ане, коленом почти касаясь её колена.

Аня подняла брови. У неё в руке была ручка, которой она не писала, и она крутила её между пальцами, и на кончике было надето колечко от кока-колы, жестяное, погнутое.

— Ань, — сказала Оля шёпотом, и шёпот вышел хриплый, будто она долго молчала. — Слушай. А откуда ты знаешь, где он живёт?

Ручка в Аниных пальцах остановилась. Не замерла — именно остановилась, как останавливают часы, когда вынимают батарейку, и Оля увидела это раньше, чем Аня успела надеть обратно лицо.

— Кто, Денис? — Аня склонила голову набок, и рыжие волосы качнулись, и в них поймался свет из окна. — Так он же в соседнем доме. Я его сколько раз видела, он с пацанами у гаражей курит.

— Ты сказала — в одном подъезде почти, — сказала Оля, и сама услышала, как это звучит: не вопрос, а улика, предъявленная через стол.

Аня фыркнула — коротко, через нос, — и снова завертела ручку, и колечко на кончике запрыгало.

— Ну почти, — протянула она. — Я ж не геодезист. Ты чего, Соколова, допрос мне устроила?

На доске появилась кривая дата, и преподаватель отступил на шаг, любуясь ею, и половина аудитории заскрипела ручками. Оля не двинулась. Она сидела вполоборота, и шея у неё уже начинала ныть от неудобной позы, и она знала, что если сейчас отвернётся, то не спросит никогда.

— А почему ты у меня спросила? — сказала она. — Про него. Почему у меня?

Вот теперь Аня посмотрела по-настоящему. Не искоса, не через плечо — прямо, в лицо, и глаза у неё были тёмные, подведённые, и в них не было ни насмешки, ни обычной её пустой весёлости. Она смотрела долго, секунды три, и за эти три секунды у Оли успело стукнуть в висках раз пять.

— Да ни почему, — сказала Аня наконец, и голос у неё стал другой — тише, без треска. — Ты просто рядом сидела. Язык за язык.

— Аня.

— Ну что «Аня»? — Она подалась вперёд, и стул под ней опять скрипнул, и теперь они были так близко, что Оля видела трещинку в чёрном лаке на её ногте. — Я тебя не понимаю. Ты сидишь как воды в рот набрала с самого утра, спрашиваешь про Морозова, как будто он у тебя кошелёк украл. Что происходит-то?

Оля открыла рот и закрыла. В горле стоял тот же сухой комок, что и в подъезде, и она вдруг поняла, что если сейчас скажет хоть слово правды — хоть одно, самое маленькое, — то оно потянет за собой остальное, как нитка из растянутой петли.

— Ничего, — сказала она. — Просто он… — Она поискала слово и нашла самое безопасное: — Он мне не нравится. Вот и всё.

Аня откинулась назад, и лицо у неё разом переменилось, будто кто-то повернул выключатель: снова широкая улыбка, снова беспечность, снова та Аня, которую знали все.

— А, ну это ты не одна такая, — сказала она громко, и парень через два стула обернулся на её голос. — Он вообще-то козёл порядочный. Он с Ленкой с параллельной в прошлом семестре гулял, а потом при всех сказал, что она страшная. Прямо в столовой. Я сама слышала.

Оля смотрела на неё и чувствовала, как что-то в груди оседает вниз, тяжёлое, как мокрый песок.

— И что, — сказала она, — никто ему ничего не сказал?

— Кто? — Аня пожала плечами, и кожаная куртка скрипнула. — Пацаны его любят. Он весёлый. — Она помолчала и добавила, уже тише, будто нехотя: — А Ленка потом месяц в столовую не ходила. Носила с собой бутерброды.

Преподаватель постучал мелом по доске, два раза, сухо, и аудитория притихла. Аня уткнулась в тетрадь и сделала вид, что пишет, и ручка заскрипела по бумаге, и почерк у неё был крупный, размашистый, буквы валились вправо.

Оля отвернулась к своей странице. Синяя точка расплылась от того, что она прижала к ней палец, и стала похожа на крошечную кляксу-сестру той, большой, и Оля смотрела на них обе и думала про Ленку, которая носила бутерброды, и про то, что Денис сказал ей в подъезде — «никто не узнает», — и про то, как легко эти слова оказались устроены: они ведь не обещали, что никто не узнает. Они обещали, что не узнает никто другой.

Она писала. Строчки ложились одна под другой, даты, реформы, земства, и рука двигалась сама, и это было почти приятно — отдаться руке и не думать. За окном на площадке кто-то из младших курсов гонял мяч, и мяч стучал по асфальту ровно, как метроном, и Оля поймала себя на том, что дышит в такт.

Потом стук прекратился. Мяч улетел куда-то, и стало слышно, как в коридоре кто-то идёт — быстро, широкими шагами, и дверь триста двенадцатой открылась без стука.

Оля не подняла головы. Она узнала по звуку — по тому, как он вошёл, не извинившись, как хлопнула дверь за спиной, как прошёл мимо первых парт, задев чью-то сумку коленом и не остановившись. Спортивная кофта. Мокрая после улицы, на плече тёмное пятно. Он поднялся к третьему ряду у окна, и стул под ним скрипнул, и кто-то из пацанов рядом с ним сказал ему что-то вполголоса, и он коротко хмыкнул.

Преподаватель посмотрел на него поверх очков.

— Морозов. Вы опаздываете.

— Пробки, — сказал Денис, и в аудитории кто-то засмеялся, тихо, в кулак.

— У нас нет пробок на третьем этаже, — сказал преподаватель, и это было почти смешно, и Оля почувствовала, как у неё дёрнулся уголок рта, и ужаснулась этому.

Она смотрела в тетрадь. Она видела только страницу, даты, кляксу, но чувствовала его затылком, спиной, тем местом на бедре, где было пятно, и это было сильнее зрения. Он сидел в двух рядах позади и наискосок, и между ними было ещё человек восемь, и всё равно ей казалось, что расстояние — это фикция, что оно не толще воздуха.

Аня наклонилась к ней сзади и сказала в затылок, шёпотом, с удовольствием:

— Вот он. Спроси у него сама, если тебе так интересно.

Оля не ответила. Она сняла колпачок с ручки и стала писать — ровно, мелко, вплотную к строчкам, — и рука была холодная, и буквы всё равно выходили кривые.

Пара тянулась. Преподаватель диктовал, и голос его накатывал и откатывал, и где-то на середине Оля поняла, что не слышит ни слова, что уже целую минуту просто водит ручкой по бумаге, выводя бессмысленные закорючки. Она перестала. Положила ручку. Взяла её снова.

Позади Аня что-то писала и вдруг тихо, почти беззвучно, засмеялась в кулак — над чем-то в телефоне, который она держала под партой. Оля обернулась.

— Ань.

— М? — Аня даже не подняла глаз.

— А ты видела их вместе? Ну… — Оля сглотнула. — Меня и его. Ты сказала — видела у подъезда.

Вот теперь Аня подняла глаза. Медленно. И телефон в её руке погас, экран потух, и лицо её осветилось только окном.

— Ты сама сказала, что сама дошла, — произнесла она, и в голосе не было ни капли той громкой беспечности. — Голова болела.

Оля молчала. В аудитории было тихо, только мел и голос преподавателя, и где-то в конце ряда кто-то шелестел страницами.

— Я видела, что вы стояли у подъезда, — сказала Аня, и теперь она смотрела прямо, и в её глазах было то самое понимание, которого Оля боялась, — не жалость, хуже жалости: знание. — Я мимо шла, с Дашкой. Вы стояли, он держал тебя за локоть. Я подумала — ну, провожает. Бывает. — Она помолчала. — А потом он вышел, а ты осталась. И стояла там ещё долго. Я уж домой зашла, а ты всё стояла.

Оля чувствовала, как горят у неё щёки — не от стыда даже, от чего-то другого, от того, что её видели, видели в ту минуту, когда она думала, что она одна на свете на этой лестнице с бутылкой воды в руке и вкусом его во рту.

— Я не… — начала она и не нашла, что сказать.

— Оль. — Аня положила ручку. Колечко от колы соскользнуло с кончика и упало на парту, и она не стала его поднимать. — Ты только не ври мне, ладно? Я же не слепая. — Она чуть склонилась, и духи её снова ударили в нос, и теперь в них было что-то горькое, как в подгоревшем сахаре. — Он тебя обидел?

Вопрос упал между ними, маленький и точный, и Оля вдруг увидела всю сцену со стороны: себя, вжавшуюся в стул, с ручкой в кулаке; Аню с её рыжими волосами и чёрными глазами, которая не смеялась и не шумела, а ждала; и где-то за их спинами, в двух рядах, Дениса, который, наверное, даже не смотрел в их сторону.

И понимание в Аниных глазах было такое, что Оле захотелось встать и выйти — из аудитории, из техникума, из собственной кожи, — потому что это понимание не оставляло ей ни одного места, где можно было бы спрятаться.

Оля смотрела на неё и чувствовала, как горло сжимается изнутри, будто кто-то взял его в кулак и медленно сдавил. Аня ждала. Не отводила взгляда, не заполняла паузу болтовнёй — просто ждала, и это было хуже любого крика.

— Нет, — сказала Оля. Голос вышел ровный. Ровнее, чем она ожидала. — Не обидел. Правда.

Аня не пошевелилась. Только ресницы у неё чуть опустились, и снова поднялись, и в этом движении было столько недоверия, что Оля почти услышала его — как скрип несмазанной петли.

— А что тогда? — сказала Аня. — Ты второй день сама не своя. В столовой вчера взяла чай и даже не заметила, что он холодный. Я тебе говорю — холодный, а ты пьёшь.

Оля не помнила этого. Совсем не помнила. Она смотрела на Анино лицо и думала, что, наверное, было, наверное, так и было, и от этого становилось страшнее, потому что получалось, что она уже не владеет собой, что тело её ходит, ест, пьёт холодный чай, а сама она где-то далеко, на лестнице, с бутылкой в руке.

— Ань, — сказала она, и теперь сама подалась вперёд, и стул под ней опять взвизгнул, и она положила локоть на парту, чтобы быть ближе, чтобы говорить тише. — Слушай. Ты про него много знаешь? Про Дениса. Не то, что все знают. А… — Она запнулась, подбирая слово, и нашла не то, что хотела, но единственное, что могла сказать: — Правду.

Аня медленно откинулась на спинку. Кожаная куртка скрипнула, и она сунула обе руки в карманы — небрежно, как всегда, но плечи у неё при этом поднялись, и Оля поняла, что вопрос ей не понравился. Не испугал. Именно не понравился, как не нравится вещь, которую трогаешь в темноте и не можешь опознать.

— А чего ты хочешь от меня услышать? — сказала Аня. — Что он козёл? Я тебе это и так сказала, бесплатно.

— Ты сказала про Ленку. — Оля не отступала. — А ещё?

Где-то в конце ряда кто-то кашлянул. Преподаватель диктовал, и голос его плыл над партами, ровный, как вода в желобе, и слова про земства и уезды ложились на Олю и стекали, не задерживаясь. Она слышала только своё дыхание и то, как Аня молчит.

— Ещё, — сказала Аня наконец, и голос у неё стал задумчивый, будто она перебирала в памяти карточки, — ещё он с Тёмой Власовым дружит. Ну, из нашей группы, который на физре всегда первым бежит. Они с ним с первого курса, ещё до того, как мы пришли. — Она помолчала. — Тёма про него ничего плохого не говорит. Тёма вообще про всех хорошо говорит, он такой. — Она чуть усмехнулась, но усмешка вышла короткая, без тепла. — А вообще, Оль, я тебе так скажу. Про Дениса Морозова у нас в техникуме знают ровно столько, сколько он сам разрешает знать. Понимаешь? Он не из тех, кто выворачивается наизнанку.

Оля смотрела на неё и думала: а я? Я вывернулась? И тут же, против воли, вспомнила — колени на холодном бетоне, шершавая стена под лопатками, и как он стоял над ней, и как сказал «никто не узнает», и как она кивнула, потому что спорить было тяжелее, чем согласиться.

— А где он живёт? — спросила она. — Ты сказала, в соседнем доме. В каком?

Аня нахмурилась. По-настоящему, не для виду — между бровей пролегла складка, и подводка на верхнем веке от этого легла чуть иначе.

— Зачем тебе? — спросила она, и в вопросе не было ни капли той лёгкости, с какой она полчаса назад предлагала «спроси у него сама». — Оль, ты меня пугаешь. То он тебе не нравится, то ты про него выпытываешь, как следователь.

— Просто интересно, — сказала Оля, и это была самая жалкая ложь за всё утро, и она это знала, и Аня, судя по лицу, тоже знала.

Аня помолчала. Потом вытащила одну руку из кармана и постучала пальцем по парте — раз, другой, третий, — будто отсчитывала что-то про себя.

— Вон тот, — сказала она, кивнув куда-то в сторону окна, за которым виднелась крыша соседнего дома, серая, с антеннами. — Через дорогу. Третий подъезд, кажется. Я не слежу за ним, если ты об этом. Просто видела пару раз, как он оттуда выходит. — Она снова помолчала и добавила, уже мягче: — А почему ты спрашиваешь — не скажешь?

Оля смотрела в окно. Крыша, антенны, серое небо над ними, и где-то там, за этой крышей, был третий подъезд, и в нём — квартира, где он живёт, где стоит его кровать, где, может быть, на стуле висит та самая спортивная кофта, мокрая после улицы.

— Не скажу, — сказала она тихо.

Аня долго смотрела на неё. И Оля видела, как в её глазах что-то меняется — медленно, как вода, в которую по капле добавляют краску: сначала недоумение, потом что-то острое, потом, наконец, то самое, чего Оля боялась больше всего на свете.

Понимание.

Оно пришло не сразу. Сначала Аня просто перестала хмуриться, и лицо у неё разгладилось, и стало не злым, а каким-то очень внимательным, и она чуть склонила голову набок, и рыжие волосы упали ей на плечо. Потом она перевела взгляд — не на Олю, а мимо неё, через два ряда, туда, где у окна сидел Денис, и держала его там секунды две, и Оля почувствовала, как у неё холодеют пальцы.

— Оль, — сказала Аня, и голос у неё был совсем тихий, почти неслышный за диктовкой. — А ты не… — Она не договорила. Слова, видимо, не нашлись. — Вы с ним, что ли…

Оля не ответила. Не смогла. Она смотрела на Анины руки на парте — на погнутое колечко от колы, лежащее отдельно, на трещинку в лаке, на то, как Аня медленно, очень медленно сжимает пальцы в кулак, — и молчала, и молчание это было громче любого «да».

За окном снова застучал мяч — кто-то из младших вернулся на площадку, — и стук этот был ровный, тупой, бесконечный, и Оля вдруг подумала, что если бы можно было сейчас встать и уйти под этот стук, на улицу, к мячу, к серому небу, куда угодно, только не сидеть здесь под этим взглядом, — она бы ушла. Но тело не слушалось. Тело сидело.

Аня разжала кулак. Медленно. И положила ладонь на парту, и Оля увидела, что рука у неё дрожит — совсем чуть-чуть, но дрожит, и от этого почему-то стало страшнее, чем от всего остального.

— Вот оно что, — сказала Аня. Не вопросом. Как человек, который долго собирал пазл и наконец нашёл последний кусок, и кусок этот оказался совсем не таким, как он думал. — Вот почему ты вчера ушла с вечеринки. Вот почему ты сегодня сама не своя. — Она помолчала и посмотрела на Олю прямо, и в глазах у неё было столько всего сразу, что Оля не смогла разобрать ни одного чувства по отдельности. — Оль. Ты только скажи мне одно. Он тебя заставил?

И Оля открыла рот, чтобы ответить, — и не смогла, потому что правда была не «да» и не «нет», а какая-то третья, кривая, стыдная, и она сидела у неё в горле, как тот сухой комок, и не выходила.