Двор был тесный, стиснутый с четырёх сторон панельными стенами, и снег в нём лежал неровно — где-то протоптанный до асфальта, где-то нетронутый, чистый, и Варя старалась ступать по чистому, чтобы слышать, как он скрипит. Подошвы у неё были стоптанные, тонкие, и скрип выходил не звонкий, а глухой, будто снег под ней не хотел разговаривать. Холод забирался под куртку снизу, от земли, и полз по ногам вверх, к самому животу, и она подумала, что надо бы идти быстрее, но Людмила Михайловна шла медленно, тяжело, и обгонять её было нельзя.

Она смотрела на её спину — на то, как пальто натягивается между лопатками, на косынку, повязанную по-старушечьи, на каблуки, которые вязли в снегу. Дорога от поликлиники была недолгая, но за эти минуты Варя успела замёрзнуть по-настоящему: пальцы в карманах давно онемели, нос не чувствовал, а по щеке, там, где ветер бил сильнее, тянуло мокрым. Она думала про карточку в сумке — Варвара Соловьёва, восемнадцать лет, — и от этой мысли ей становилось и тепло, и страшно разом, потому что карточка была настоящая, а она сама — не совсем.

Посреди двора Людмила Михайловна остановилась.

Варя тоже встала, на полшага позади, и не сразу поняла, в чём дело. Хозяйка не оборачивалась, стояла лицом к подъезду, и Варя успела подумать, что та забыла что-то, или передумала, или сейчас скажет, что надо вернуться. Снег падал ей на плечи, на косынку, и не таял.

Потом Людмила Михайловна повернулась.

Взгляд у неё был не сердитый и не ласковый — просто внимательный, как в кабинете, когда она смотрела на чужой анализ и решала, что с ним делать. Она опустила глаза ниже Вариного лица, к её рукам, которые та так и держала в карманах, вжав в бока.

— Доставай, — сказала она.

Варя не поняла.

— Что?

— Руки доставай, — повторила Людмила Михайловна, и в голосе не было раздражения, только та же ровная непререкаемость, от которой у Вари всегда быстрее стучало в горле. — Ты что, не чувствуешь, как застыли?

Варя вынула руки из карманов. Они были красные — не розовые, а красные, как у человека, который долго таскал воду на морозе, — и в суставах не гнулись до конца. Она хотела спрятать их обратно, потому что на морозе они сразу начали ныть, но не посмела.

Людмила Михайловна взяла их в свои.

Ладонь у неё была широкая, сухая, тёплая — такая тёплая, что Варя вздрогнула, будто ошпарилась. Хозяйка накрыла её ледяные пальцы обеими руками, сжала, и стала растирать — медленно, сильно, от запястий к кончикам, будто разминала застывший сустав. Она не смотрела на Варю. Смотрела куда-то в сторону, на сугроб у мусорных баков, и лицо у неё было такое, словно она делала что-то скучное и обязательное, вроде мытья пола.

Снег падал им на руки и таял на её тёплых ладонях, и капли стекали Варе на запястья, и от этого было ещё холоднее и ещё теплее одновременно.

Варя стояла и не знала, куда девать глаза. Руки в чужих руках, посреди двора, где из окон могут смотреть, где кто-нибудь пройдёт и увидит, как врач из поликлиники греет руки какой-то девчонке в стоптанных ботинках. Она хотела сказать «не надо», хотела сказать «спасибо», хотела сказать хоть что-нибудь, но в горле стояло сухо, и выходило только дышать — паром, коротко, в воротник.

— Вот так, — сказала наконец Людмила Михайловна, но не отпустила. — Кровь чтобы шла. А то отморозишь себе пальцы, кому ты нужна будешь без пальцев.

Она сказала это спокойно, будто перечисляла свойства предмета, и Варя кивнула — потому что это была правда, потому что без пальцев она и правда никому не нужна, и потому что в этой правде, произнесённой вот так, на морозе, было меньше холода, чем она привыкла слышать.

— Не нужна, — повторила Варя тихо, сама не зная зачем.

Людмила Михайловна на мгновение подняла на неё глаза — и что-то в них мелькнуло, какая-то тень, которую Варя не успела прочитать, — и тут же спрятала, отвернулась, и принялась растирать быстрее, будто торопилась закончить.

— Идём, — сказала она. — Хватит стоять. Стоять — это для молодых.

Она отпустила её руки, и Варя сразу почувствовала, как мороз снова набросился на них, схватил за кончики пальцев, и она сунула их в карманы — уже не прятать, а чтобы сохранить то, что осталось. Ладони у неё горели, и это тепло держалось дольше, чем должно было, будто хозяйка оставила его там, как оставляют записку.

До подъезда шли молча. Дверь была тяжёлая, железная, обитая дерматином, и Людмила Михайловна открыла её ключом, пропустила Варю первой, и Варя вошла в тёмный тамбур, где пахло сыростью, мокрым цементом и чужим куревом. Ступени были покрыты мокрыми следами, на перилах висела чья-то варежка, и на площадке между этажами кто-то оставил мешок с мусором, который никто не вынес.

Хозяйка шла сзади, и её шаги отдавались в узком колодце лестницы гулко, тяжело, и Варя слышала их за спиной и от этого шла ровнее, не сутулилась так, как обычно, будто кто-то смотрел ей в затылок и мог сказать: «Выпрямись».

На третьем этаже Людмила Михайловна достала второй ключ, и замок провернулся дважды — сначала верхний, потом нижний, — и дверь открылась в квартиру, где было тепло и пахло чем-то варёным, оставшимся с утра.

Варя шагнула в прихожую и сразу почувствовала, как лицо начинает отходить — щёки загорелись, нос потек, и она поднесла к нему руку в рукаве, вытирая, и в это время за спиной щёлкнул замок.

Один оборот. Второй.

Она обернулась. Людмила Михайловна стояла у двери, ещё в пальто, с ключами в руке, и смотрела не на неё, а на замок, будто проверяла, что он закрылся как надо.

— Раздевайся, — сказала она. — Иди в комнату. Я сейчас приду.

Голос был обычный, рабочий, как будто она говорила «подай полотенце» или «поставь чайник». И всё же от этих слов у Вари что-то сжалось под ложечкой — не страх, а то, что бывает перед уколом, когда уже знаешь, что будет больно, и всё равно идёшь.

— Хорошо, — сказала она.

Людмила Михайловна прошла мимо неё в комнату — не в спальню, а в большую, где стоял телевизор, — и Варя осталась одна в прихожей, в тесном пространстве между дверью и зеркалом, и принялась стягивать куртку.

Молния шла туго, заедала на середине, и Варя дёргала её окоченевшими пальцами, которые ещё не отошли, и злилась на себя за неловкость. Наконец куртка поддалась, и она сняла её, и повесила на крюк — рядом с пальто хозяйки, — и стянула шапку, и волосы прилипли ко лбу, влажные от снега, и хвостик совсем развалился.

Она посмотрела в зеркало. Оттуда глянула на неё девчонка с красным носом и красными щеками, с прилизанными волосами, в свитере, который был ей велик на размер, и Варя отвела глаза.

Ботинки она сняла, поставила в угол, аккуратно, носками к стене, как её учили в приюте, — там за это ругали, если ставили как попало. Потом размотала шарф, и повесила его, и осталась в одном свитере и юбке, и в квартире было тепло, даже жарко после улицы, и она стояла и слушала.

В комнате бормотал телевизор. Потом щёлкнуло — выключили. Потом скрипнул диван, будто с него вставали, и шаги пошли обратно, к прихожей, тяжёлые, уверенные, и Варя стояла и смотрела на дверной косяк, и считала шаги, не зная зачем.

Шаги приближались. Вот они уже за спиной, вот уже совсем близко, и Варя слышала дыхание хозяйки — спокойное, глубокое, — и чувствовала, как от неё пахнет улицей, холодом и тем самым лекарственным, что не выветривалось никогда.

Рука легла ей на плечо.

Тяжёлая, тёплая, она легла и развернула — не резко, но так, что ослушаться было нельзя, — и Варя повернулась, и оказалась лицом к лицу с Людмилой Михайловной, которая была выше её на полголовы и смотрела на неё сверху вниз, и в этом взгляде не было ни злости, ни жалости, только то же самое, что во дворе, — внимание, от которого хотелось стоять ровно.

— Туда, — сказала Людмила Михайловна и кивнула в сторону спальни.

Варя сделала шаг.

Спальня была рядом — три шага по коридору, мимо вешалки, мимо полки с обувью, — но эти три шага Варя прошла так, будто шла по льду: ступни в одних колготках стыли на холодном линолеуме, а в спину ей смотрело то самое внимание, и от него лопатки сводило, как от сквозняка. Дверь в спальню была приоткрыта, и она толкнула её ладонью, и та подалась тихо, без скрипа, будто её смазывали.

В спальне пахло иначе, чем в остальной квартире. Не варёным, не хлоркой — а чем-то тёплым, застоявшимся: постельным бельём, которое давно не проветривали, телом, кремом, и ещё чем-то сладковатым, что Варя не смогла назвать. Запах был густой, как в чужом шкафу, и она вдохнула его и сразу почувствовала, что здесь она гостья, и что гостья она тут давно и всё равно чужая.

Она остановилась посреди комнаты и не знала, куда себя деть. Кровать была большая, широкая, застеленная серым пледом, под которым угадывалась гора подушек; на тумбочке стояли очки, стакан с водой и будильник с треснувшим стеклом; на спинке стула висела сорочка, длинная, ночная, с кружевом на груди, и Варя поспешно отвела глаза, будто увидела что-то, чего видеть не полагалось.

Шторы были задёрнуты не до конца, и в щель между ними падал синеватый свет фонаря со двора, ложился на пол косой полосой, и в этой полосе медленно кружились пылинки. Варя смотрела на них и считала, чтобы не думать, и всё равно думала: сейчас войдёт, и надо будет стоять ровно, и не смотреть в пол, и не сутулиться, потому что она уже знала — за сутулость будет отдельно.

Шаги в коридоре смолкли у двери. Потом дверь за спиной закрылась — не хлопнула, а мягко притворилась, и щёлкнула ручка, и Варя поняла, что это не просто так, что так закрывают, когда хотят, чтобы не вошли.

— Стой, — сказала Людмила Михайловна от двери. — Не оборачивайся.

Варя застыла. Она слышала, как хозяйка прошла по комнате, как скрипнул под ней паркет — тяжело, по-хозяйски, — как она остановилась у тумбочки, и что-то стеклянно звякнуло: стакан передвинули. Потом послышался шорох ткани, и Варя поняла, что это снимают халат, и у неё загорелись уши, и она уставилась на пылинки в полосе света так пристально, что глаза защипало.

— Юбку, — сказала хозяйка. — И колготки. Сама.

Пальцы у Вари не сразу нашли пуговицу. Юбка была старая, на резинке, и всё равно она провозилась с ней дольше, чем следовало, и всё это время спиной чувствовала, что за ней смотрят — не торопят, не подгоняют, просто смотрят, и от этого спокойного ожидания руки делались ещё неуклюжее. Она спустила юбку, сложила её неловко, пополам, и положила на край стула, рядом с кружевной сорочкой, и потом взялась за колготки, и стянула их, и осталась в одном свитере и трусах, и колени у неё сами сошлись вместе.

— На кровать, — сказала Людмила Михайловна. — На бок. Лицом к стене.

Варя забралась на кровать. Плед был прохладный сверху, а под ним — тёплый, нагретый, и она легла на бок, подтянула колени, как всегда, и уткнулась взглядом в стену, в обои с мелким бледным узором, в котором ничего нельзя было разобрать. Сердце у неё колотилось где-то в горле, и она слышала его и боялась, что его слышно и хозяйке.

Матрас прогнулся за спиной. Тяжело, глубоко — Людмила Михайловна легла сзади, вплотную, и от неё пошло тепло, много тепла, как от печки, и запах — тот самый, лекарственный, к которому примешивалось теперь что-то живое, тёплое, своё. Она не касалась Вари, лежала на расстоянии ладони, и это расстояние было хуже прикосновения, потому что в нём ничего не происходило, и Варя лежала и ждала, и ждала так долго, что начала считать вдохи.

Потом рука легла ей на бедро.

Ладонь была широкая и горячая, и легла она уверенно, как ложится на вещь, которую берут в пользование, и Варя почувствовала, как под этой ладонью кожа натянулась и пошла мурашками. Хозяйка повела рукой медленно, вниз, к колену, и обратно вверх, к самому краю трусов, и Варя дышала через нос, коротко, и старалась не шевелиться, и всё равно вздрогнула, когда пальцы забрались под резинку.

— Тише, — сказала Людмила Михайловна ей в затылок, и голос у неё был низкий, спокойный, без насмешки. — Не дёргайся. Никто тебя не бьёт.

Трусы она стянула одним движением, до колен, и Варя послушно подняла бёдра, чтобы помочь, и потом лежала, и чувствовала, как между ног у неё уже мокро, и от этого ей было стыдно так, что хотелось вжаться лицом в обои. Пальцы хозяйки прошлись по внутренней стороне бедра, раздвинули, и нашли там, и Варя услышала сама, как у неё вырвался короткий выдох — не стон, а будто воздух вышел из неё весь сразу.

— Вот, — сказала Людмила Михайловна. — Мокрая уже. А говорила — не умею, не хочу.

Она не торопилась. Провела по губам, раз, другой, размазывая влагу, и Варя лежала и слушала, как в тишине спальни это слышно — тихо, липко, — и не могла поверить, что это её тело так отвечает. Потом палец вошёл — один, легко, — и она вся сжалась вокруг него, и хозяйка негромко хмыкнула ей в затылок, и стала двигать им медленно, глубоко, задевая что-то внутри, от чего у Вари ноги сами поехали по пледy, а колени разошлись без её воли.

— Раздвинься, — сказала Людмила Михайловна. — Не стесняйся. Мне твоя стеснительность не нужна.

Варя раздвинула колени. Второй палец вошёл следом, и стало тесно, и она почувствовала, как её растягивает, как внутри всё горячо и скользко, и как большой палец хозяйки нашёл сверху ту маленькую, набухшую точку и прижался к ней, и тогда Варя перестала сдерживаться и выдохнула вслух, длинно, беспомощно.

— Слышишь, как ты? — спросила Людмила Михайловна. — Слышишь, какая ты? А говорила, что тебе не надо.

Она двигала пальцами ровно, размеренно, как ставила капельницу, и от этой ровности Варя сходила с ума сильнее, чем от спешки. Она пыталась поймать ритм, податься назад, навстречу, но хозяйка придержала её ладонью за живот — не сильно, но так, что стало ясно: не дёргайся, — и Варя замерла и только дышала, и слушала, как в комнате пахнет и как тикает будильник, и как её собственное дыхание делается всё короче.

— Людмила Михайловна, — прошептала она, сама не зная, о чём просит.

— Что? — отозвалась та, не останавливаясь.

Варя не нашла слов. Она и не знала, что просить — чтобы перестали или чтобы не переставали. Внутри всё поднималось, тянуло, собиралось в одну тугую точку, и хозяйка, будто почувствовав это, прижалась губами к её плечу, к самому краю свитера, и прикусила ткань, и пальцы её пошли быстрее.

— Ну, — сказала она. — Давай. Нечего тянуть.

И Варя дала. Её выгнуло, повело, колени сами сжались вокруг чужой руки, и она услышала свой голос — тонкий, чужой, — и как внутри у неё всё сжалось и отпустило, и ещё раз, и ещё, и пальцы хозяйки не останавливались, пока она не обмякла, не вытянулась на пледе, вся мокрая, с прилипшим ко лбу хвостиком, и не уставилась в обои, не видя их.

В спальне стало очень тихо. Тикал будильник. Людмила Михайловна вынула пальцы — медленно, и Варя почувствовала, как её отпустило, и как пусто стало там, где только что было полно.

— Открой рот, — сказала хозяйка.

Варя повернула голову. Людмила Михайловна приподнялась на локте, и рука у неё была протянута к её лицу, и пальцы блестели в синеватом свете из-под шторы — два пальца, мокрые, липкие, её собственные.

— Оближи, — сказала она. — Нечего добру пропадать.

Варя открыла рот. Пальцы легли ей на язык, солёные, тёплые, и она провела по ним языком, неловко, снизу вверх, и хозяйка смотрела на неё сверху, и в глазах у неё было что-то новое — не злость и не жалость, а довольство, сытое, спокойное, как у человека, который сделал работу и сделал её хорошо.

— Вот так, — сказала она. — Всё вылижи. Дочиста.

Варя вылизала. Каждый палец, по очереди, и между ними, и потом хозяйка убрала руку, и легла обратно на спину, и вздохнула тяжело, довольно, и в комнате снова стало тихо, и Варя лежала рядом, с открытым ртом, и смотрела в потолок, и думала, что надо бы что-то сказать, и не знала что.

— Лежи, — сказала Людмила Михайловна, не глядя на неё. — Отдохни. Потом пойдёшь чай ставить.

Она лежала и слушала, как выравнивается дыхание хозяйки — глубокое, спокойное, будто та уже спала или вот-вот заснёт. Плед под Варей сбился, край его сполз на пол, и в комнате сделалось прохладно там, где не доставало тепла чужого тела. Пахло по-прежнему — бельём, кремом, тем живым, что осталось на её пальцах и теперь было у неё во рту, солёным привкусом на языке, который никуда не девался, сколько ни сглатывай.

Варя повернула голову на подушке. Людмила Михайловна лежала на спине, одна рука на животе, другая откинута, и в синеватом свете из-под шторы лицо у неё было мягче, чем днём, — тяжесть челюсти не так бросалась в глаза, морщины у рта разгладились. Она смотрела в потолок. Не спала.

И Варя вдруг поняла, что сейчас, вот в этих сумерках, когда никто никуда не спешит и голос у хозяйки не рабочий, а какой-то другой, можно спросить. Что другой раз не выйдет — другой раз будет утро, и кухня, и «подай», и «не сутулься», и вопрос застрянет в горле навсегда.

— Людмила Михайловна, — сказала она тихо.

— М.

— А я… — Варя запнулась, и язык стал тяжёлым, чужим, как всегда, когда надо было сказать что-то важное. — А я останусь?

Хозяйка не ответила. В комнате тикал будильник, и тиканье это вдруг стало громким, будто его прибавили.

— В смысле — насовсем, — договорила Варя, и голос у неё сорвался на последнем слоге, и она сама услышала, как жалко это вышло. — Я не про чай. Я про… вообще. Мне же некуда. Я вот думаю — вы меня не выгоните? Никогда?

Людмила Михайловна повернула к ней голову. Медленно, не сразу, и глаза у неё были тёмные, непроницаемые, и Варя не смогла удержать взгляд и опустила свой — на её плечо, на ключицу, на тень, что лежала в ямке между ними.

— Ты глупая, — сказала наконец хозяйка. Не зло. Устало, почти без нажима, как говорят очевидное в сотый раз. — Вот сейчас, да? Сейчас, в постели, тебе приспичило?

— Я не…

— Глупые вопросы задаёшь, — перебила Людмила Михайловна. — «Останусь, не останусь». Что это за разговор? Я тебя в дом взяла. Карточку тебе завела. Имя тебе дала. Имя, понимаешь? Ты думаешь, я это делаю, чтобы через месяц тебя за порог?

Варя молчала. В груди у неё что-то поднялось и стояло, не давая дышать ровно.

— Ты пойми, — продолжала хозяйка, и голос её сделался тем самым, каким она объясняла в прихожей про Веру, — я не из тех, кто берёт и бросает. Я если взяла — значит, взяла. Но и ты не сиди и не думай, что это тебе за красивые глаза. За тобой смотреть надо, чтобы ты не наделала глупостей. Кто за тобой ещё посмотрит, а?

— Никто, — сказала Варя.

— Вот именно. Никто. — Людмила Михайловна отвернулась к потолку. — Так что не задавай ты мне этих вопросов. «Навсегда». Что за слово такое — навсегда. Ты сперва день проживи как следует. Чай поставь. Посуду помой. А «навсегда» — это не про тебя и не про меня. Это про людей, у которых всё по-писаному, а у нас с тобой писаного нет.

Варя лежала и вертела это в голове. «Взяла — значит, взяла». Это было не «да». Но это было и не «нет», и в этом промежутке, узком, как щель под дверью, помещалось столько, что у неё защипало в носу.

— Я не хочу, чтобы вы меня выгнали, — сказала она совсем тихо, в подушку. — Никогда не хочу.

— Ну так и не доводи, — отозвалась хозяйка. — Всё от тебя зависит, дурочка. Будешь делать как надо — кто ж тебя выгонит. Мне что, охота другую такую искать, учить её всему с начала?

Она сказала это ворчливо, будто жаловалась на тяжёлую работу, и Варя вдруг поняла, что это, наверное, и есть самое доброе, что ей говорили за много лет, — и от этого понимания стало почему-то не легче, а горше, и она прикусила губу, чтобы не всхлипнуть.

— Только запомни, — Людмила Михайловна повернулась на бок, и теперь они лежали лицом к лицу, близко, и её дыхание касалось Вариного лба. — Я тебе это один раз говорю, а ты запомни. Дом — мой. Правила — мои. И если я когда-нибудь узнаю, что ты где-то языком треплешь, кому ты и откуда, — вот тогда, — она подняла палец, — тогда я тебя выставлю, и не посмотрю, что ты там себе надумала про навсегда. Поняла?

— Поняла, — сказала Варя.

— Повтори.

— Дом ваш. Правила ваши. Я никому ничего не говорю.

— Вот. — Людмила Михайловна откинулась обратно. — Уже умнеешь. Глядишь, и научу тебя чему-нибудь, пока жива.

Она помолчала. В коридоре что-то щёлкнуло — то ли холодильник, то ли труба в стене, — и Варя вздрогнула от этого звука, потому что тишина была такая, что в ней слышно было, как у неё урчит в животе.

— Есть хочешь, — сказала хозяйка, не спрашивая.

— Немножко.

— «Немножко». — Людмила Михайловна усмехнулась, коротко, в потолок. — С утра, поди, не ела ничего. Я же вижу, как ты за столом сидишь — крошки в рот не берёшь, будто тебя за это бьют. Кто тебя бил, а?

Варя не ответила. В горле опять встал ком.

— Ладно, — сказала хозяйка, и в голосе её не было ни капли любопытства, только та же усталая деловитость. — Не хочешь — не говори. Мне твои сказки не нужны. Вставай.

Варя приподнялась на локте. Плед сполз с неё, и она потянулась за ним, прикрыться, но хозяйка уже села на кровати, спустила ноги на пол, и её широкая спина, обтянутая сорочкой, заслонила свет из-под шторы.

— Трусы надень, — сказала она, не оборачиваясь. — Нечего голой по дому ходить. У нас не баня.

Варя нашла трусы на полу, у кровати, натянула их поспешно, под пледом, и потом выбралась из постели, и пол под ногами был холодный, линолеум стыл, и она переступила с ноги на ногу. Свитер у неё был длинный, до середины бедра, и она одёрнула его, будто это могло что-то скрыть.

Людмила Михайловна поднялась. Тяжело, с усилием, и кровать под ней скрипнула на прощание. Она подошла к стулу, сняла сорочку — длинную, ночную, с кружевом на груди, — и накинула её на себя, и в этом движении, простом, домашнем, было что-то такое, отчего Варя поспешно отвела глаза, как давеча.

— Юбку возьми, — сказала хозяйка, кивнув на стул. — И колготки. Не по морозу же тебе в одном свитере, чай пить.

Варя взяла юбку, натянула её под свитером, неуклюже, путаясь в резинке, и потом села на край кровати натягивать колготки, и колготки были холодные и шли туго, и она дёргала их, торопясь, потому что хозяйка уже стояла у двери и ждала, и ждала молча, и это молчаливое ожидание было хуже любого окрика.

— Ну что ты возишься, — сказала наконец Людмила Михайловна. — Как маленькая. Дай сюда.

Она подошла, присела — тяжело, с кряхтеньем, — и взяла колготки из Вариных рук, и собрала их в гармошку, и натянула Варе на ступню, и потянула вверх, до колена, и Варя сидела и не смела дышать, глядя на её склонённую голову, на седину у виска, на сильные пальцы, которые сейчас делали такое простое, такое домашнее дело.

— Вторую, — сказала хозяйка, и Варя подняла другую ногу.

Когда колготки были натянуты и юбка одёрнута, Людмила Михайловна выпрямилась, упёршись рукой в колено, и посмотрела на Варю сверху.

— Вот, — сказала она. — Человек. А то сидела чучелом.

Она повернулась и пошла к двери, и Варя встала следом, и в этот момент у неё в голове опять завертелся тот же вопрос, и она не удержалась — сказала в спину, тихо, будто воровала:

— Людмила Михайловна.

Хозяйка остановилась в дверях, обернулась через плечо.

— Ну?

— А если я… — Варя сцепила пальцы перед собой, и голос у неё опять пополз. — А если я буду хорошо, совсем хорошо, всегда, — тогда точно не выгоните? Совсем-совсем?

Людмила Михайловна смотрела на неё долго. В коридоре за её спиной горел свет, жёлтый, тёплый, и в этом свете лицо у неё было таким, каким Варя его ещё не видела, — усталым до дна, и морщины, и обвисшие щёки, и глаза, в которых не было ни насмешки, ни строгости, а что-то другое, отчего у Вари сжалось горло.

— Господи, — сказала хозяйка тихо. — Ну что ты за человек такой. — И потом, громче, обычным своим голосом: — Иди чай ставь. И не задавай ты мне больше этих вопросов. Поняла? Никогда больше не спрашивай. Сказано — останешься, значит, останешься, чего воду в ступе толочь.

Она отвернулась и вышла в коридор, и шаги её пошли к кухне, тяжёлые, уверенные, и Варя осталась стоять посреди спальни, в колготках и юбке, с прилипшим ко лбу хвостиком, и смотрела на пустой дверной проём.

«Сказано — останешься», — повторила она про себя.

Это было не «навсегда». Но это было сказано её голосом, её ртом, в её доме, и Варя стояла и чувствовала, как в груди у неё что-то оттаивает, медленно, как оттаивают на печке замёрзшие руки, — больно и хорошо разом.

Из кухни донёсся стук — это хозяйка поставила чайник на плиту, и потом её голос, недовольный:

— Варя! Ты там уснула?

— Иду! — откликнулась Варя и пошла на голос, и в коридоре было тепло, и свет из кухни лежал на полу жёлтым прямоугольником, и она шагнула в этот свет.

Кухня встретила её светом и паром — чайник уже начинал шуметь, тонко, на одной ноте, как комар над ухом. Людмила Михайловна стояла у стола, спиной к ней, и переставляла банки с крупой — одну переставила, потом вторую, будто искала, какая ровнее стоит.

— Ложку достань, — сказала она, не оборачиваясь. — В верхнем ящике. И сахарницу.

Варя открыла ящик, и там было тесно от вилок и ложек, и она взяла одну, а ложка выскользнула, звякнула о край, и она замерла, прижав её к ладони, как пойманную птицу.

— Ну? — Хозяйка обернулась. — Чего стоишь, как на приёме у врача?

— Я нечаянно.

— «Нечаянно». — Людмила Михайловна взяла у неё ложку, вытерла о полотенце на плече, положила на стол. — Ложка не девочка, не помрёт. Ставь чашки.

Варя достала две чашки — одну простую, с синей каёмкой, другую с цветком, — и поставила на стол, и подумала, что цветок, наверное, для хозяйки, и переставила чашки местами, и потом подумала, что сделала глупость, и переставила обратно, и поймала себя на том, что руки у неё дрожат над пустым столом.

— Ты что там колдуешь? — Людмила Михайловна села, крякнув, и стул под ней скрипнул. — Чашки как чашки. Ставь и садись.

Варя села напротив, на самом краешке табурета, и колени у неё были вместе, и руки она сложила на коленях, и в кухне было тепло, и пахло заваркой, и чайник шипел всё громче, и она смотрела на этот чайник, потому что смотреть на хозяйку было почему-то страшнее, чем давеча в постели.

— Варвара, — сказала вдруг Людмила Михайловна, и от этого имени, полного, не «Варя», у неё внутри всё сжалось. — Ты вот что. Ты не думай, что я тебе сейчас сказку сказала, а завтра забуду. Я сказала — и точка. Но ты тоже пойми: я не каменная. Мне тоже не по себе бывает. — Она помолчала, повертела в пальцах ложку. — Я одна жила сколько лет. Приду со смены — тишина, телевизор, чай. И всё. А теперь вон — кто-то по дому ходит, воду льёт, ложки роняет.

Она усмехнулась, и в этой усмешке не было ни капли злости, и Варя осмелилась поднять глаза.

— Вы не одна теперь, — сказала она тихо.

— Ну, — отозвалась хозяйка, — не одна. — И потом, будто спохватившись, строже: — Только ты это, не раскисай. Раскиснешь — я этого не люблю. Человек должен дело делать, а не слёзы лить. Поняла?

— Поняла.

Чайник вскипел, и Людмила Михайловна сняла его с плиты — тяжёлой рукой, не морщась от пара, — и налила в чашки, и пар поднялся над столом, и Варя подставила ладони под чашку, чтобы согреться, и чашка была горячая, почти нельзя было держать, и она держала.

— Пей, — сказала хозяйка. — И ешь. Я тебе хлеб нарезала, вон, под полотенцем. Не смотри, что чёрствый, — он вчерашний, а вчерашний хлеб полезнее.

Варя взяла ломоть, и он был и правда чёрствый, и она откусила, и жевала медленно, и смотрела в свою чашку, и в отражении на поверхности — тёмном, дрожащем — было её собственное лицо, тусклое, с прилипшим ко лбу хвостиком, и она отвела глаза.

— Людмила Михайловна, — сказала она, прожевав. — А можно я вас спрошу? Только вы не сердитесь.

Хозяйка подняла бровь, но ничего не сказала, только отпила из своей чашки, и это молчание было разрешением.

— А зачем я вам? — Варя положила хлеб на стол. — Ну, правда. Вы же сами говорите — я глупая, и некрасивая, и делать ничего не умею. Зачем вам такая?

Людмила Михайловна поставила чашку. Медленно, аккуратно, и донышко стукнуло о блюдце, и в кухне стало слышно, как в трубе за стеной течёт вода.

— Вот уж чего не люблю, — сказала она, — так это когда человека хвалят, а он не верит. — Она смотрела на Варю тёмными глазами, и в них было что-то такое, чего Варя никак не могла разобрать. — Я тебе не льщу. Льстить — это когда говорят приятное, чтобы получить. А я тебе говорю как есть, потому что мне от тебя ничего не надо, кроме как чтобы ты под ногами не путалась да делала, что велят. Понятно?

— Понятно, — сказала Варя, хотя понятно ей было не до конца.

— И запомни ещё одно, — продолжала хозяйка, и голос её сделался тем ровным, врачебным голосом, каким она говорила про анализ крови. — Красота — это не то, что в зеркале. Красота — это когда человек на своём месте. Вот ты сейчас за столом сидишь, хлеб ешь, чай пьёшь — и ты на своём месте. А будешь сидеть как чучело и реветь в подушку — вот тогда ты урод. Не лицом урод, а собой. Понимаешь разницу?

Варя кивнула, и в горле у неё опять встал ком, но на этот раз он был не тяжёлый, а какой-то тёплый, будто от чая.

— Вы всегда так, — сказала она тихо. — Сначала отругаете, а потом… — Она не договорила.

— А потом что? — Хозяйка прищурилась. — Договаривай, раз начала.

— Потом как будто добро делаете. И я не понимаю, где вы правда, а где нет.

Людмила Михайловна долго молчала. Потом откинулась на спинку стула, и стул опять скрипнул, и она посмотрела в окно, за которым было уже совсем темно, и на стекле сидели капли, и в них отражалась кухня — маленькая, перевёрнутая.

— А тебе и не надо понимать, — сказала она наконец. — Тебе надо делать. Я за тебя думать буду, а ты — делать. Так оно вернее выйдет. — И потом, тише, будто себе: — Я тоже, знаешь, не всегда понимаю. Мне сорок шесть лет, и я всю жизнь думала, что у меня будет муж, дети, дом полный. А вышло вон как — чай с племянницей.

Она сказала «племянницей» так просто, так обыденно, что у Вари внутри что-то дрогнуло и встало на место — как будто слово это было гвоздём, а она — картиной, которую наконец повесили ровно.

— Я вам не племянница, — сказала она, и сама испугалась своих слов.

— А вот это ты брось, — резко сказала хозяйка, и в голосе опять появилась сталь. — Племянница. Записано. В карточке. И не вздумай мне больше этого говорить — ни мне, никому. Язык у тебя длинный, а голова короткая, я же вижу.

— Я не буду, — поспешно сказала Варя. — Я просто… я просто подумала.

— Меньше думай. — Людмила Михайловна встала, и стул отодвинулся с противным скрежетом. — Допивай и убирай со стола. Я пойду лягу, у меня завтра смена с утра.

Она пошла к двери, и Варя смотрела ей в спину — широкую, в халате, с этой короткой сединой на затылке, — и вдруг сказала, не успев подумать:

— Спокойной ночи, Людмила Михайловна.

Хозяйка остановилась. Обернулась. И в её лице что-то дрогнуло — уголок рта, что ли, — и она кивнула, коротко, как отрезала.

— И тебе, — сказала она. — Свет в кухне погаси, когда уберёшься. И дверь свою не запирай.

И вышла, и шаги её пошли по коридору, и скрипнула дверь спальни, и стало тихо.