Кровать за стеной скрипнула — один раз, коротко, потом ещё раз, тяжелее: Людмила Михайловна садилась. Варя стояла у своего одеяла, расправленного так, как её учили, — углы подоткнуты, подушка взбита и положена швом вниз, — и держала руки на весу, боясь смять. За окном было серо, двор ещё спал, только внизу хлопнула дверь подъезда. Она постояла так ещё немного, слушая, как за стеной шаркают тапки, как открывается и закрывается дверца шкафа, и только потом вышла в коридор.
В ванной было холодно. Варя открыла кран, подставила ладони и подождала, пока вода выстудит пальцы до ломоты — так просыпаться было легче, — потом набрала в пригоршни и умылась. Вода попала за воротник, потекла по шее, и она вздрогнула, но не вытерлась сразу. Зеркало над раковиной было старое, в тёмных точках по краю, и в нём отражалась девушка, которую она знала слишком хорошо: бледное лицо, серые глаза, которые будто всегда смотрели чуть мимо, потому что прямо смотреть было страшно. Мокрые пряди прилипли ко лбу. Она отлепила их, взяла с полки чужую расчёску — хозяйкину, с двумя выломанными зубьями, — и собрала волосы в хвост. Резинка попалась тугая, пришлось намотать трижды. Хвостик вышел кривой. Варя поправила его, потом ещё раз, потом поняла, что стоит и тянет время, и убрала руки.
Из спальни донёсся скрип пружин — Людмила Михайловна вставала. Варя вытерла лицо полотенцем, повесила его ровно, как было, и вышла в коридор.
Дверь спальни открылась без стука. Хозяйка вышла в халате — старом, синем, с отвисшими карманами, — и халат на ней был завязан небрежно, пояс перекручен, ворот разошёлся на груди. От неё пахло сном и ещё чем-то тёплым, кисловатым, тем, что Варя уже научилась узнавать и от чего у неё всегда сохло во рту. Людмила Михайловна посмотрела на неё сверху, прищурившись, и ничего не сказала.
Варя не стала ждать.
Она опустилась на колени прямо там, где стояла, — паркет под коленями был холодный, с одной половицей, которая всегда чуть прогибалась, — и подняла руки к поясу халата. Пальцы не сразу нашли узел; пояс был затянут туго, узлом наружу, и она стала развязывать его медленно, чтобы не дёрнуть, не потянуть неловко. Хозяйка не отстранилась. Не сказала ни слова. Только стояла и смотрела, как Варя возится с этим узлом, и в её молчании было что-то такое, от чего у Вари загорелись уши.
Узел поддался. Пояс разошёлся, полы халата разъехались, и Варя увидела под ними трусы — простые, белые, с растянутой резинкой. Она взялась за них пальцами и потянула вниз, и Людмила Михайловна чуть переступила, помогая, — одна нога, потом другая. Трусы остались висеть у Вари на руке. Она положила их на пол рядом с собой, аккуратно, и подняла глаза.
Хозяйка смотрела на неё сверху. Темные глаза, тяжёлая челюсть, ни тени улыбки. И всё-таки она не отходила.
— Ну, — сказала она наконец. Голос был хриплый, утренний. — Чего ждёшь?
Варя подалась вперёд и уткнулась лицом в тёмные волосы у неё между ног. Пахло резко, густо, — за ночь всё перемешалось, и она почувствовала это всей щекой, всей кожей, прежде чем коснулась языком. Волосы были жёсткие, курчавые, и она сначала провела по ним губами, будто раздвигая, потом нашла языком то место, которое уже знала, — и хозяйка выдохнула сверху, коротко, почти сердито.
— Вот так, — сказала она. — Не торопись.
Варя не торопилась. Она лизала медленно, длинными движениями, снизу вверх, и каждый раз, когда язык проходил по клитору, ноги хозяйки чуть напрягались — Варя чувствовала это коленями через халат. Одна рука Людмилы Михайловны легла ей на затылок, не давя, просто лежала, тяжёлая и тёплая. Другая уперлась в стену. В коридоре было тихо, только за окном где-то далеко проехала машина, и слышно было, как Варя дышит носом и как влажно шуршит её язык.
Вкус был густой, солоноватый, и Варя не сразу привыкла — первые недели её мутило, и она боялась, что хозяйка заметит, но сейчас уже нет. Сейчас она просто делала, как учили: язык плашмя, потом кончиком, потом опять плашмя, чуть нажимая. Она подняла руки и положила их Людмиле Михайловне на бёдра, чтобы чувствовать, как та подаётся, — и бёдра были мягкие, тёплые, в мелких пупырышках от холода.
— Глубже, — сказала хозяйка. — Не лижи, как кошка. Ты же умеешь.
Варя умела. Она подалась ближе, уткнулась носом в лобок, и язык пошёл внутрь — там было жарко и тесно, и она почувствовала, как стенки сжались вокруг кончика. Людмила Михайловна выдохнула громче, и рука на затылке наконец сжалась, пальцы зарылись в волосы, потянули хвост.
— М-м, — сказала она. — Вот. Вот так.
Варя работала языком внутри, а сверху, где-то в горле, у неё собиралась слюна, и она сглатывала, не отрываясь. Хозяйка начала двигаться — мелко, чуть-чуть, навстречу, — и Варя подстроилась под этот ритм, не сбиваясь. Колени у неё начали ныть от холодного паркета, но она не шевелилась. Она знала: если сделает хорошо, хозяйка скажет. Если не скажет — значит, плохо.
— Стой, — сказала вдруг Людмила Михайловна и потянула её за волосы вверх.
Варя подняла голову. Подбородок был мокрый, губы горели. Хозяйка смотрела на неё сверху вниз, и лицо у неё было красное, тяжёлое, и волосы на висках прилипли.
— Встань, — сказала она. — Не так. На колени, спиной ко мне. Живо.
Варя развернулась на коленях, и хозяйка подошла сзади, так близко, что её колени уперлись Варе в лопатки. Потом её тяжёлая рука легла Варе на затылок и пригнула вниз — не грубо, но так, что ослушаться было нельзя. Варя снова уткнулась лицом в неё, и теперь уже сама не понимала, где язык, где губы, — всё смешалось, и она просто лизала, как могла, а рука на затылке держала её и направляла, и с каждым движением хозяйка выдыхала всё чаще, всё отрывистее.
— Да, — сказала она. — Да. Не смей отрываться.
Варя не отрывалась. Она чувствовала, как бедра хозяйки начинают дрожать, как они сжимаются вокруг её лица, и запах стал совсем густым, тяжёлым, и вкус изменился — стал резче, солонее. Она поняла, что близко, и стала быстрее, и рука на затылке сжалась так, что потянула кожу.
Людмила Михайловна застонала — низко, сквозь зубы, — и её бедра дёрнулись, и Варя почувствовала, как по языку разлилось тепло, и она не отстранилась, а осталась на месте, слизывая всё, что было, до последней капли, как её учили. Хозяйка ещё пару раз вздрогнула, потом рука на затылке обмякла и отпустила.
Варя откинулась назад, села на пятки. Лицо у неё было мокрое, подбородок блестел, и она вытерла рот тыльной стороной руки, но потом спохватилась, что этого делать не следовало, и опустила руку.
Людмила Михайловна стояла над ней, тяжело дыша. Халат распахнулся совсем, грудь поднималась и опускалась, и на лбу у неё выступила испарина. Она посмотрела на Варю — долгим, мутным взглядом, — и Варя ждала. Всегда ждала.
— Встань, — сказала хозяйка наконец. — Пол холодный. Простудишься ещё.
Варя поднялась. Колени ныли, на них остались красные вмятины от паркета. Людмила Михайловна запахнула халат, завязала пояс — небрежно, как попало, — и пошла на кухню, и Варя слышала, как она открывает шкафчик, как звенит чашка.
— Иди сюда, — сказала она из кухни. — И не забудь: сегодня в поликлинику. В восемь выходим. И чтоб карточку завели, а не как в прошлый раз — стояла и мычала.
Варя пошла за ней. В коридоре она подняла с пола трусы хозяйки, сложила их и положила в корзину для белья — там же, где всегда. Потом вымыла руки холодной водой и вытерла о полотенце, и полотенце пахло уже не только хозяйкой, но и ею.
На кухне Людмила Михайловна сидела за столом с чашкой и смотрела в окно. Утро разгоралось, двор был уже не серый, а сизый, и в нём кто-то выгуливал собаку. Хозяйка не обернулась, но, когда Варя села напротив, сказала:
— Ешь. И не копайся. У меня смена в девять, а тебя одну в поликлинике не оставят.
Варя взяла хлеб. Она смотрела на свои руки — красные, с коротко стриженными ногтями, — и думала о том, что сегодня её первый раз запишут в бумаги, как будто она правда здесь живёт. И от этой мысли у неё внутри стало тепло и страшно одновременно.
— Людмила Михайловна, — сказала она тихо. — А если спросят, откуда я?
Хозяйка поставила чашку.
— Скажешь, что из области. Что мать моя двоюродная сестра была. И всё. — Она посмотрела на Варю. — И не вздумай там языком молоть. Ты у меня тихая. Поняла?
— Поняла, — сказала Варя.
Она откусила хлеб и стала жевать, глядя в стол, и в голове у неё уже складывалась речь — короткая, вежливая, та, которую она повторит в регистратуре: что она племянница, что приехала из области, что живёт у тёти. Она повторила её про себя дважды, чтобы не сбиться, и хлеб во рту казался сухим.
Людмила Михайловна допила чай и отставила чашку так, что она стукнула о блюдце — коротко, как точку поставила. Потом встала, и табурет под ней скрипнул, и Варя в ту же секунду подобрала свой хлеб со стола, чтобы не осталось крошек.
— Посуду помоешь, когда вернёмся, — сказала хозяйка, уже из коридора. — Нечего над раковиной стоять, когда выходить надо.
Варя сложила чашки одна в другую, поставила их в раковину и накрыла полотенцем — чтобы не остывали и не пахли, если вернутся поздно. Руки у неё всё ещё пахли хозяйкой, и она понюхала пальцы, не подумав, и тут же опустила руку, будто кто-то мог увидеть.
В комнате она достала из шкафа то, что считала своим выходным, — серую кофту, которая была ей велика в плечах, и юбку, которую она носила ещё в приюте и которая теперь висела на бёдрах свободно. Она переодевалась быстро, спиной к двери, хотя дверь была закрыта. Коленки у неё были красные, с вмятинами, и она потёрла их ладонями, будто это могло сойти.
Хозяйка вышла из спальни уже в пальто — тёмном, тяжёлом, с воротником из чего-то, что когда-то было мехом, — и в шерстяной шапке, из-под которой торчали седые пряди. Она оглядела Варю с головы до ног, и Варя вытянулась, как на смотре.
— Это ты в этом пойдёшь? — спросила Людмила Михайловна, и в голосе не было вопроса.
— Я… другого нет, — сказала Варя.
Хозяйка поджала губы, но ничего не сказала. Взяла с полки ключи, повертела их в пальцах, потом достала из кармана пальто помятую купюру и положила на тумбочку у двери.
— На проезд. И чтоб сдачи вернула, — сказала она. — И если опоздаешь, я ждать не буду.
Варя взяла деньги, сложила их вчетверо и спрятала в карман юбки. Купюра была холодная и пахла табаком, хотя хозяйка не курила, — так пахло всё, что лежало в её карманах.
В подъезде было темно, и лампочка на площадке не горела. Людмила Михайловна шла первой, и её шаги отдавались внизу, в колодце лестницы, звонко и уверенно, а Варя семенила за ней, держась за перила, и старалась ступать так же твёрдо. Не получалось.
На улице ударил холод. Двор был мокрый, с лужами под тонким ледком, и Варя сразу пожалела, что не надела вторые носки. Хозяйка шла впереди, не оборачиваясь, и её пальто качалось из стороны в сторону, тяжёлое, широкое. У ворот она остановилась и обернулась.
— Иди рядом, — сказала она. — Не плетись сзади, как собака. Что люди подумают?
Варя догнала её и пошла рядом, чуть отставая на полшага, чтобы не задевать её плечом. Она чувствовала, как от хозяйки идёт тепло — от пальто, от тела, — и в этом тепле было что-то, от чего хотелось прижаться, но она не смела.
— Людмила Михайловна, — сказала она через минуту, — а как мне говорить, что я вам… что вы мне тётя?
Хозяйка шла, глядя вперёд, и отвечала не сразу.
— Скажешь: тётя. И всё. Не тётя Люда, не Людмила Михайловна — тётя. Там не спрашивают, там пишут. — Она помолчала. — А если спросят, почему у тёти, — скажешь, что мать болела и тебя отправили. И голос не дрожит. Поняла?
— Поняла, — сказала Варя, и голос у неё дрогнул.
Хозяйка остановилась так резко, что Варя чуть не налетела на неё.
— Вот так, — сказала она, и голос был ровный, почти ласковый. — Вот так и говори, когда я рядом. А там — не дрожи. Там тебя никто не тронет. Там бумажки. Бумажки не кусаются.
Она пошла дальше, и Варя пошла за ней, и в груди у неё что-то сжалось и отпустило, сжалось и отпустило, как будто она несла в руках что-то хрупкое и боялась уронить.
Автобус подошёл почти сразу — старый, с дребезжащими стёклами. Хозяйка вошла первой, тяжело поднявшись на ступеньку, и села у окна, и Варя села рядом, сложив руки на коленях. За окном поплыли дворы, серые, с развешанным бельём, потом улица, потом площадь с памятником, у которого кто-то уже сбил шапку с головы.
Варя смотрела в окно и повторяла про себя свою речь — короткую, вежливую, — и с каждым разом она становилась всё короче, пока не осталось только: я племянница, приехала из области, живу у тёти. Она сказала это про себя ещё раз, и ей показалось, что она и правда племянница, что где-то была мать, которая болела, и что всё это правда, только очень давняя.
Хозяйка рядом молчала, глядя в окно, и её отражение в стекле было спокойное, тяжёлое, будто высеченное. Варя украдкой посмотрела на него и подумала, что рядом с таким лицом никто не посмеет задать лишний вопрос.
— Приехали, — сказала Людмила Михайловна и встала. — Не зевай.
Варя вышла за ней на холод и увидела впереди белую вывеску, низкое крыльцо и людей у двери — кто с сумкой, кто с папкой, — и у неё внутри всё сжалось, но она выпрямила спину, как учили, и пошла рядом, в полшага позади, как ходят те, кто знает своё место.
Крыльцо было скользкое. Ступени обледенели по краям, посыпаны песком только посередине, и Людмила Михайловна ступила на первую, не глядя под ноги, — привычно, всей тяжестью, — и каблук у неё поехал.
Варя не успела подумать. Рука сама выстрелила вперёд и вцепилась в хозяйкину ладонь — холодную, шершавую, в шерстяной варежке с прожжённой дыркой на большом пальце. Сжала изо всех сил, так что костяшки хрустнули.
Людмила Михайловна замерла. Одна нога на ступеньке, другая на земле, корпус чуть завалился вбок — и она стояла так, пойманная, а Варя держала её и не отпускала, и в горле у Вари стало сухо.
Хозяйка повернула голову.
Глаза у неё были тёмные, зимние. Она смотрела на Варю сверху — не сердито, не ласково, а так, будто видела её насквозь и решала про себя что-то, о чём Варе знать не полагалось. Ветер шевельнул седую прядь у неё из-под шапки. Ни слова.
И пальцы в варежке шевельнулись. Медленно, коротко — сжали Варину ладонь в ответ. Один раз. Крепко. И тут же разжались, но Варя успела почувствовать: тепло пошло от этой руки вверх, по запястью, по предплечью, до самого плеча, и там осталось, разлилось, как если выпить горячего на морозе.
— Держись за поручень надо, — сказала Людмила Михайловна, отворачиваясь. — А не за меня. Я тебе не перила.
Голос был ворчливый, обычный. Но она не отдёрнула руку сразу — подождала, пока Варя сама отпустит. Варя отпустила. Пальцы у неё остались растопыренные, будто держали что-то, чего уже не было.
Хозяйка поднялась на крыльцо, толкнула дверь плечом и вошла. Варя — за ней.
Внутри пахло мокрым линолеумом, хлоркой и мокрыми пальто. Узкий коридор, скамейки вдоль стены, на них — люди в куртках, с сумками на коленях, кто-то стоял, привалившись к батарее. Над окошком регистратуры горела лампа, жёлтая, тусклая, и в её свете было видно, как в воздухе висит пар от дыхания.
Людмила Михайловна шла не останавливаясь. Люди у скамеек подбирали ноги, уступали дорогу, и она кивала кому-то коротко, по-хозяйски, и Варя видела, как за ней поворачиваются головы. Женщина в пуховом платке сказала соседке вполголоса — Варя не разобрала слов, но разобрала тон, — и соседка посмотрела Варе вслед.
— Тётя, — сказала Варя тихо, — а куда мы?
Слово вышло криво, не так, как она репетировала. Людмила Михайловна не обернулась.
— В регистратуру. Потом к терапевту. — Она свернула за угол. — И не «тётя» мне тут. Тут я Людмила Михайловна. Тут я на работе, а ты — племянница. Поняла разницу?
— Поняла, — сказала Варя. — Людмила Михайловна.
— Вот. Уже лучше.
У окошка стояла очередь — трое. Людмила Михайловна прошла мимо них, не глядя, и постучала в стекло костяшкой. В окошке показалась женщина в белом халате, с лицом усталым и добрым, и, увидев Людмилу Михайловну, всплеснула руками.
— Людмила Михална! Ты чего в такую рань?
— Карточку завести надо, Тань. — Людмила Михайловна кивнула назад, на Варю. — Племянница. Из области приехала, поживёт у меня. Оформи.
Таня посмотрела на Варю поверх очков. Варя стояла, сложив руки перед собой, и смотрела в пол, как учили, и чувствовала, как её разглядывают — от растянутого ворота кофты до стоптанных ботинок.
— Племянница? — переспросила Таня. — А я и не знала, что у тебя сестра есть.
— Двоюродная. — Людмила Михайловна не повысила голоса. — Была. Померла в позапрошлом году. Вот, девочка осталась. — Она чуть подвинулась, так что Варя оказалась у неё за плечом, в тени. — Мать болела долго. Девочка при ней была, не училась нигде. Так что ты уж не пугайся, что худая. Некормленная.
Варя стояла и слушала, как про неё рассказывают её же жизнь, только чужую. И в этой чужой жизни была мать, которая болела, и двоюродная сестра, которая умерла, и дом в области, которого Варя никогда не видела. Она повторяла про себя: не дрожи. Не дрожи, когда я рядом.
— Бедная, — сказала Таня и вздохнула. — Ну, давай, диктовать буду. Год рождения?
— Восемнадцать ей, — сказала Людмила Михайловна. — В марте будет девятнадцать. Записывай.
Таня застучала по клавишам. В коридоре за спиной кто-то кашлял, и кашель был долгий, надсадный, и Варя вздрогнула, но не обернулась.
— Фамилия? — спросила Таня.
Людмила Михайловна помолчала. Всего секунду. Варя услышала эту секунду так, будто та длилась минуту.
— Варина фамилия, — сказала хозяйка, — Соловьёва. — И, не давая Тане вставить слово: — По матери. Мать Соловьёва была. Пиши так.
Варя стояла и думала: Соловьёва. Она никогда не слышала этой фамилии. В приюте у неё была другая, казённая, по документам, и та фамилия ей не нравилась, но она к ней привыкла, как привыкают к тесной обуви. А теперь ей дали новую, прямо тут, у окошка, между «год рождения» и «место жительства», и она даже не знала, чья она.
— Место жительства? — спросила Таня.
— Моя квартира. Адрес мой знаешь.
— А прописана она там?
Людмила Михайловна чуть повернула голову, и Варя почувствовала этот взгляд, хоть и смотрела в пол.
— Прописки пока нет. Временная будет. Я оформляю. — Она постучала пальцем по подоконнику. — Тань, ты карточку заводи, а прописку я сама решу, как и что. Не твоя забота.
— Да я ж не в укор, — сказала Таня. — Порядок такой. Ладно, пишу: временно проживает по адресу… — Она снова застучала. — А ты, девонька, чего молчишь? Тебя как звать-то?
Варя подняла голову. В горле у неё пересохло, и она сглотнула, и сглотнула ещё раз, и почувствовала, как Людмила Михайловна рядом чуть-чуть, незаметно, подалась к ней — не коснулась, но как будто встала ближе.
— Варя, — сказала она. — Варвара.
— Варвара, — повторила Таня и улыбнулась. — Хорошее имя. Красивое.
Варя не знала, что сказать. Никто ей никогда не говорил, что её имя красивое. Она стояла и смотрела на Таню, и Таня смотрела на неё, и в глазах у Тани было что-то такое простое, тёплое, от чего у Вари защипало в носу, и она поскорее опустила глаза, потому что если бы она не опустила, то расплакалась бы прямо здесь, у окошка, при всех.
— Карточку сейчас выпишу, — сказала Таня. — А потом к терапевту. Тебе, поди, и правда худеть некуда, тебя послушать надо.
— Послушать надо, — согласилась Людмила Михайловна. — Я и сама вижу, что бледная. Ты уж там отметь, что не обследована. Пусть посмотрят.
Она отошла от окошка и села на скамейку у стены — единственное свободное место, — и Варя села рядом, на самый край, чтобы не прижиматься. Скамейка была холодная, крашеная, и краска на ней облупилась до дерева. Людмила Михайловна расстегнула пальто, достала из кармана очки в футляре, протёрла стёкла о подол и надела. И сразу стала другой — не хозяйкой, а врачом, будто надела на нос часть должности.
— Смотри-ка, — сказала она, глядя в коридор, — вон твоя тётя Таня уже бумажку несёт.
Варя посмотрела. Таня вышла из-за перегородки, держа в руках тонкую картонную карточку, и шла к ним, и по дороге ей что-то говорила женщина в платке, и Таня кивала, но не останавливалась.
— Держи, — сказала Таня, протягивая карточку Людмиле Михайловне, но глядя на Варю. — Варвара Соловьёва. Всё записала. Ты, девонька, если что, заходи. Не пропадай.
Варя взяла карточку обеими руками. Картон был плотный, чуть шершавый, и в углу — красивая синяя печать, и её имя, написанное от руки, чернилами: «Соловьёва Варвара». Она смотрела на эти буквы и чувствовала, как карточка тяжелеет у неё в ладонях, будто в ней было не два грамма картона, а вся её новая жизнь.
— Спасибо, — сказала она. И потом, спохватившись, добавила: — Тётя Таня.
Таня засмеялась и махнула рукой.
Людмила Михайловна забрала карточку у Вари из рук, посмотрела, сложила пополам и убрала в свою сумку. Не спросив.
— Пойдём, — сказала она. — Терапевт в третьем кабинете. И смотри у меня: не мычи. Если спросят — отвечай. Ты не немая.
Она встала, и Варя встала за ней, и они пошли по коридору, мимо скамеек, мимо кашляющего человека, мимо женщины в платке, которая смотрела им вслед.
И у самого поворота, где коридор раздваивался и на стене висела выцветшая схема с красной стрелкой, Людмила Михайловна вдруг остановилась и, не оборачиваясь, протянула назад руку — раскрытую ладонь, без варежки, с коротко стриженными ногтями.
Варя уставилась на эту ладонь.
— Ну? — сказала хозяйка. — Держись. Тут народ толкается, а ты у меня одна. Потеряешься — искать не буду.
Варя вложила свою руку в её. Ладонь была сухая и горячая, и пальцы сомкнулись вокруг Вариных — крепко, как тогда на крыльце, только теперь не на секунду, а так, будто собирались держать долго.
Они пошли дальше вместе, рука в руке, и Варя смотрела на красную стрелку на стене, и стрелка вела вправо, в третий кабинет, и сердце у неё стучало где-то в горле, и ладонь хозяйки была горячая, и она не отпускала.
— Людмила Михайловна, — сказала Варя шёпотом, — а Соловьёва — это чья фамилия?
Хозяйка не сбавила шагу.
— Матери твоей, — сказала она. — Теперь твоя. Не спорь.
И толкнула дверь третьего кабинета.
Дверь подалась тяжело, с маху, и внутрь пахнуло тёплым — не уличным холодом, а спёртым, нагретым воздухом, в котором смешались бумага, пыль от радиаторов и слабый след спирта. Кабинет оказался маленьким. Стол у окна, кушетка за белой ширмой, на подоконнике — стеклянные банки со шпателями и лоток с ватой. За столом сидела женщина в халате, немолодая, с тонкими, будто нарисованными бровями, и что-то писала, низко склонив голову.
Людмила Михайловна вошла первой и сразу отпустила Варину руку. Просто разжала пальцы — и всё, будто и не держала. Варя осталась стоять у порога с поднятой ладонью, как нищенка, и опустила её только тогда, когда сообразила, что делать с ней больше нечего.
— Здравствуйте, — сказала женщина за столом, не поднимая головы. — Присаживайтесь. Сейчас освобожусь.
— Здравствуй, Ирина Петровна, — сказала Людмила Михайловна.
Женщина подняла голову. И лицо у неё переменилось — сначала удивление, потом что-то похожее на неловкость, будто её застали за делом, которое она делала не так, как надо.
— Людмила Михална? — сказала она. — Ты чего? У тебя же не смена.
— У меня племянница. — Людмила Михайловна кивнула назад. — Приехала, поживёт. Карточку завели, надо послушать. Я тебе записку написала, ты не видела, что ли?
Ирина Петровна пошарила под бумагами, вытянула четвертушку, прочла. Варя стояла у двери и смотрела на свои ботинки — на стоптанные носки, на разъехавшуюся молнию, на то, как на линолеуме под ними расползлось мокрое пятно от снега.
— Ну, садись, — сказала Ирина Петровна уже мягче, и Варе. — Вот сюда, на стул. Как тебя звать?
— Варя, — сказала Варя. Голос вышел тихий, но не сорвался. — Варвара.
— Варвара, — повторила Ирина Петровна и взяла ручку. — Год рождения?
Варя открыла рот и поняла, что не помнит. Не то чтобы не знала — знала, конечно, знала, — но цифры вдруг вылетели из головы, как будто кто-то стёр их мокрой тряпкой, и осталось только пустое место. Она стояла и молчала, и молчание это тянулось, и она чувствовала, как за спиной у неё Людмила Михайловна переступила с ноги на ногу.
— Восемнадцать ей, — сказала хозяйка ровно. — В марте девятнадцать. Я же тебе писала.
— Писала, писала, — согласилась Ирина Петровна, не поднимая глаз от бумаги. — Просто спрашиваю, чтоб человек сам сказал. Ладно. На что жалуешься, Варвара?
Варя посмотрела на неё. На что жалуешься. Такой простой вопрос — и такой невозможный. У неё в голове разом поднялось всё: и комната с облупленной стеной, и запах в подъезде, и то, как по ночам в соседней квартире кричали, и то, что она не ела вчера после обеда, потому что не хотела просить. Но ничего этого сказать было нельзя. Она знала, что нельзя.
— Не знаю, — сказала она наконец. — Слабость бывает. Голова кружится.
— Голова кружится, — повторила Ирина Петровна, записывая. — Давно?
— Не помню.
— Не помнишь. — Ирина Петровна вздохнула и посмотрела на Людмилу Михайловну, и в этом взгляде было что-то такое, что Варе не понравилось. — А ест она у тебя как?
— Ест, — сказала Людмила Михайловна. — Плохо ест. Я её кормлю, а она воротит нос. Молодые все такие.
Варя не воротила нос. Варя ела всё, что давали, и добавки не просила. Но она стояла и молчала, потому что спорить было не с чем и не с кем.
— Давление померю, — сказала Ирина Петровна, поднимаясь. — Заодно послушаю. Дай-ка руку.
Варя подала. Манжета обхватила её предплечье, жёсткая, холодная, и насос зашипел, и рука у Вари стала как чужая. Ирина Петровна смотрела на стрелку, губы у неё шевелились беззвучно.
— Низковато, — сказала она. — Но не смертельно. А ну, дыши. Глубоко. Ещё.
Трубка стетоскопа легла Варе на спину, холодная сквозь кофту, и Варя дышала, как велели, и слышала, как в тишине кабинета её собственное дыхание отдаётся в ушах — вдох, выдох, вдох, — и как за спиной, у стены, стоит Людмила Михайловна и смотрит. Она не видела, но знала: смотрит. Чувствовала это между лопаток, как сквозняк.
— Худеть тебе некуда, — сказала наконец Ирина Петровна, снимая трубку. — Это верно. А вот поесть бы не мешало. И витамины. И на анализ крови сходи, я выпишу. — Она вернулась к столу, села, начала писать, и ручка у неё шла быстро, размашисто. — И вот ещё что, Варвара. Ты в каком году в последний раз у врача была?
Варя задумалась. В приюте их водили на осмотры — помнила белые стены, помнила, как стояли гурьбой в коридоре, помнила, как медсестра говорила «следующий», — но это было давно, ещё до выпуска, а после выпуска не было ничего.
— Давно, — сказала она.
— Понятно, — сказала Ирина Петровна. И, помолчав: — Ты, Варвара, если что не так — говори. Тут не страшно. Тут никто не заругает.
Варя кивнула. И ничего не сказала.
Ирина Петровна выписала направление, протянула его через стол — не Варе, а Людмиле Михайловне. Та взяла, сложила вчетверо, убрала в сумку, к карточке.
— Спасибо, Ирина, — сказала она. — Я уж сама прослежу, чтоб сдала.
— Проследи, — сказала Ирина Петровна. — И корми. Вон она у тебя как тростинка.
Людмила Михайловна усмехнулась, коротко, и ничего не ответила. Взяла Варю под локоть — не грубо, но крепко, всей рукой, — и повела к двери.
В коридоре было всё так же людно. Кашляли, переговаривались, кто-то у окна громко жаловался на очередь. Людмила Михайловна шла впереди, и Варя шла за ней, и локоть у неё ещё помнил хватку — как пальцы сжались и отпустили, сжались и отпустили, будто хозяйка проверяла, на месте ли она.
— Людмила Михайловна, — сказала Варя, догоняя. — А зачем вы про мать сказали? Что она болела?
Хозяйка не сбавила шагу.
— А что надо было сказать? — спросила она. — Что ты в приюте выросла? Что мать тебя сдала и не забрала? — Она повернула голову, и глаза у неё были те же, зимние. — Тут, Варя, люди добрые, да только доброта у них до первого любопытства. Скажешь правду — назавтра весь коридор шептаться будет. А мне это надо?
Варя молчала.
— В общем, так, — сказала Людмила Михайловна, останавливаясь у выхода. — Легенда одна, и ты её держишься. Мать — моя двоюродная сестра, звали её… — она помолчала, будто решая, — Нина. Нина Соловьёва. Болела, умерла. Ты при ней была. Всё. Больше ни слова. Поняла?
— Поняла, — сказала Варя. — Нина.
— Нина, — подтвердила хозяйка. И вдруг, неожиданно, положила ей ладонь на плечо — тяжело, коротко, как ставят печать. — Не путайся. Скажешь не так — я поправлю. Но чтоб не пришлось мне поправлять.
Она толкнула наружную дверь, и в коридор ворвался холод, и снег, и шум улицы, и Варя шагнула следом, и на крыльце, на тех же обледенелых ступенях, Людмила Михайловна опять не посмотрела под ноги.
Варя не успела подумать. Рука сама выстрелила вперёд и вцепилась в её ладонь — уже без варежки, голую, горячую, — и сжала, и на этот раз Людмила Михайловна не замерла, не повернула головы, а только чуть замедлила шаг, будто придержала себя, и пошла дальше вниз, и Варина рука осталась в её руке, и так они и спустились — вместе, ступенька за ступенькой, — и только у самого низа хозяйка разжала пальцы.
— Всё, — сказала она. — Отпусти. Люди смотрят.
Варя отпустила.