Серый свет стоял в комнате, ровный, без солнца, и в нём было видно всё: и мятые простыни, и халат, брошенный на спинку стула, и Людмилу Михайловну, уже поднявшуюся, уже стоявшую у кровати, — Варя не слышала, как она встала. Халат на хозяйке был распахнут. Под халатом ничего. Варя смотрела на её живот, на тяжёлые груди, на тёмную поросль внизу, и сердце у неё пошло часто-часто, как в первый день.
Людмила Михайловна молчала. Она наклонилась, взяла с полки внизу старую простыню — сероватую, с затёртыми краями, с мягкими от стирки углами, — и бросила её на пол у кровати. Простыня легла криво, одним углом загибаясь. Хозяйка расправила её носком тапка, коротко, без нажима.
Потом кивнула.
— На колени.
Варя выбралась из-под одеяла, и ноги у неё были ещё сонные, ватные. Она сползла на пол — не встала, а именно сползла, держась за край матраса, — и колени её нашли простыню. Ткань была холодная и тонкая, и пол под ней был холодный, и холод этот шёл вверх, сквозь колени, сквозь бёдра, и Варя поёжилась, обхватив себя руками. Она была в одной рубашке, длинной, до середины бедра, и рубашка сейчас казалась ей слишком короткой.
Людмила Михайловна села на край кровати. Матрас под ней прогнулся, скрипнул старой пружиной. Она развела колени — широко, свободно, так, как садятся, когда не думают, что на них смотрят, — и Варя оказалась между ними, на полу, на серой простыне, лицом к лицу с тем тёмным, что было у хозяйки под животом.
Пахло. Не мылом, не хлоркой, которой от неё всегда тянуло в коридоре поликлиники, — пахло телом, тёплым и застоявшимся за ночь, и этот запах был густой, тяжёлый, и он не был противный, и это почему-то смутило Варю сильнее всего остального. Она дышала через рот, короткими вдохами, и смотрела вниз, на свои руки, на серую ткань под коленями.
— Чего ждёшь? — спросила хозяйка. Голос у неё был утренний, сиплый. — Пока я сама не начну?
— Нет, — сказала Варя. — Нет, я сейчас.
Она подняла руки. Пальцы дрожали, и она это заметила — как дрожат, мелко, — и прижала их к бёдрам Людмилы Михайловны, чтобы перестали. Бёдра были широкие, тёплые, чуть влажные от сна. Под ладонями Вари они не напряглись, не отстранились: хозяйка ждала, и это ожидание было хуже любого приказа.
Варя наклонилась.
Волосы были жёсткие, курчавые, и они лезли в лицо, в нос, в рот, и Варя сначала не нашла под ними ничего — только тепло и запах. Потом нашла. Языком, неуверенно, снизу вверх, по влажной складке, и хозяйка над ней выдохнула — не резко, а длинно, будто выпустила из себя воздух, который долго держала.
— Вот, — сказала она. — Вот так. Не спеши.
Варя не спешила. Она лизала медленно, длинными движениями, собирая на язык то, что было солоноватым и тёплым, и с каждым движением этого становилось больше, и складка под языком набухала, раскрывалась, как будто просыпалась вместе с хозяйкой. Руки Вари держались за её бёдра, и она чувствовала, как под кожей идут мускулы, как они перекатываются, когда хозяйка чуть подаётся вперёд, навстречу её рту.
— Ближе, — сказала Людмила Михайловна. — Ты лижешь воздух.
И её пальцы легли Варе на затылок. Не резко, но уверенно, всей ладонью, и прижали — ближе, вплотную, так, что дышать стало нечем, кроме неё. Варя закрыла глаза. Язык её нашёл маленькую твёрдую точку наверху, и когда она тронула её, хозяйка втянула воздух сквозь зубы и бёдра её сжались вокруг головы Вари, на секунду, крепко, а потом отпустили.
— Здесь, — сказала она. — Не уходи отсюда.
Варя не ушла. Она осталась на этой точке, кружа вокруг неё языком, и над ней дыхание хозяйки стало тяжёлым, глубоким, с хрипотцой на выдохе. Пальцы на затылке не отпускали, но и не давили больше, а просто лежали, как поводок, который держат расслабленно, потому что знают: собака не убежит.
Варя слышала, как в кухне капает из крана. Слышала, как за окном проехала первая машина — дворники рано, — и шорох шин по мокрому асфальту. Всё это было где-то далеко, за пределами комнаты, за пределами того тёмного тепла, в которое она была погружена лицом.
— Язык не высовывай, как собака, — сказала вдруг хозяйка, и голос у неё был уже не сиплый, а низкий, ровный. — Губами. Губами возьми.
Варя взяла губами. Осторожно, как берут что-то хрупкое, и потянула на себя, и хозяйка под ней глухо застонала — коротко, в горле, — и Варя почувствовала, как этот стон отдался у неё в груди, как будто её похвалили. Она сделала так ещё раз. И ещё. И на третий раз хозяйка сказала:
— Хорошо. Не останавливайся.
Слюна текла у Вари по подбородку, и она не вытирала её, потому что руки были заняты, держали бёдра, и потому что вытирать было нечем. Она работала губами и языком, и постепенно нашла свой ритм — медленно вниз, по всей длине, потом обратно вверх, к той точке, и там задержаться, и почувствовать, как хозяйка поднимает бёдра навстречу, сама, невольно.
— Вот, — сказала Людмила Михайловна. — Вот, вот.
Пальцы её сжались на затылке Вари, и теперь это был уже не поводок, а рука. Она держала крепко, направляла, и Варя перестала думать, куда двигаться, — просто шла за этой рукой, и рука вела её туда, где было нужно. Бёдра хозяйки поднялись, и она откинулась назад, опершись на локти, и Варя почувствовала, как всё её большое тело напряглось, собралось, как перед прыжком.
— Ещё, — сказала хозяйка, и голос её сорвался на этом слове, стал тонким. — Ещё, не смей останавливаться.
Варя не остановилась. Она лизала быстрее, и язык у неё уже устал, и челюсть сводило, но она не останавливалась, потому что над ней было это тяжёлое дыхание, и оно становилось чаще, и в нём уже слышалось что-то, чего Варя раньше не слышала, — недовольство, нет, не недовольство, а нужда, открытая, голая нужда, и это было странно и страшно, и от этого у Вари между ног стало горячо и мокро, и она почувствовала это и удивилась.
— Сейчас, — выдохнула Людмила Михайловна. — Сейчас.
Бёдра её сомкнулись вокруг головы Вари, крепко, сжали с двух сторон, и Варя оказалась заперта в этом тёмном тепле, и не могла отстраниться, даже если бы захотела. Хозяйка выгнулась, и из неё вырвался звук — низкий, длинный, почти злой, — и она вся задрожала, и Варя почувствовала, как внутри у неё, под языком, всё сжалось и запульсировало, и как хлынуло новое, горячее, и она глотала это, потому что деваться было некуда, и потому что рука на затылке не пускала.
— Всё, — сказала наконец хозяйка, и бёдра её разошлись, и рука отпустила. — Всё, хватит.
Варя отстранилась. Она села на пятки, на серую простыню, и вытерла рот тыльной стороной ладони. Лицо у неё было мокрое — и от слюны, и от пота, и глаза слезились. Она смотрела в пол, потому что поднять взгляд было почему-то стыдно.
Людмила Михайловна лежала на спине, раскинув руки, и грудь её тяжело поднималась и опускалась. Халат совсем съехал, и она не поправляла его. Потом она повернула голову и посмотрела на Варю сверху, с кровати, — долгим, оценивающим взглядом, как смотрят на работу, которую сделали чужими руками.
— Умеешь, — сказала она. — Не ожидала.
Варя не знала, что на это ответить. Она стояла на коленях на холодной простыне, и рубашка её прилипла к спине, и между ног у неё было мокро и тянуло, и она не понимала, что с этим делать, и не смела спросить.
— Встань, — сказала хозяйка. — Не сиди на полу, как нищая.
Варя поднялась. Ноги у неё затекли, и она покачнулась, и ухватилась за спинку стула, чтобы не упасть. Людмила Михайловна села, натянула халат на плечи, запахнула его — не спеша, как будто Вари тут вовсе не было, — и посмотрела на часы на тумбочке.
— Без десяти семь, — сказала она. — Я на смену в восемь. Собери простыню, потом завтрак. Кашу я не хочу, сделай яйца. И чай.
Она встала и пошла в ванную, и в коридоре скрипнула дверь, и зашумела вода. Варя осталась одна в спальне, с серой простыней под ногами. Она наклонилась, взяла её за угол, и простыня была тёплая там, где она стояла на коленях, и холодная везде остальном. Варя сложила её вчетверо, потом ещё пополам, и прижала к груди, и постояла так секунду, слушая воду за стеной.
Потом она пошла в кухню. Достала из холодильника яйца, поставила на плиту сковороду, и масло зашипело, и в это шипение как-то легче было дышать. Руки у неё ещё немного дрожали, но уже меньше. Она разбила первое яйцо о край сковороды и посмотрела, как белок растекается, белеет, схватывается по краям.
За окном светало по-настоящему. Дворник гремел лопатой о лёд. Варя посолила яйца и подумала, что в четверг придёт Вера, и что она, Варя, теперь знает про эту женщину то, чего та не хотела бы о себе знать.
Вода в ванной всё шумела. Варя вытерла руки о полотенце, висевшее на спинке стула, — полотенце было хозяйкино, жёсткое от стирки, и пахло тем же, чем пахло от самой Людмилы Михайловны в коридоре поликлиники. Варя вдруг поняла, что теперь этот запах знает с двух сторон: тот, что снаружи, хлоркой и мылом, и тот, что внутри, ночной, тяжёлый, который остался у неё на губах и не сходил, сколько она ни облизывала их.
Она перевернула яйца лопаткой. Белок схватился, края подрумянились, и в этом не было ничего сложного, но руки делали, а голова была не здесь. Голова всё ещё стояла на коленях на серой простыне, и колени помнили холод пола, и помнили, как этот холод прошёл насквозь и остался где-то в костях, даже когда она встала.
В коридоре хлопнула дверь ванной. Шаги — тяжёлые, уверенные, пяткой. Людмила Михайловна вошла в кухню в том же халате, но уже запахнутом и подпоясанном, с полотенцем на плечах, и волосы у неё были мокрые у висков, приглажены назад. Она остановилась в дверях, посмотрела на сковороду, потом на Варю.
— Яичницу пересолила, — сказала она.
Варя не помнила, как солила. Соль была в руке, и рука сама сыпнула, пока мысли были далеко. Она посмотрела на сковороду — на белых крупинках, осевших на желтке, — и уши у неё загорелись.
— Простите, — сказала она. — Я сейчас... я новую сделаю.
— Не надо новую. — Хозяйка прошла к столу, выдвинула стул, села, и стул под ней скрипнул. — Я не принцесса, съем и такую. Хлеб порежь. И не тонко — тонкие ломтики это для гостей, а не для завтрака.
Варя достала хлеб — полбуханки, вчерашний, чуть заветренный по срезу. Нож лежал в ящике, и она взяла его, и резала, и слышала за спиной, как хозяйка разворачивает газету. Газета шелестела, ровно, спокойно, как будто утро было обыкновенное, как будто ничего не было ни час назад, ни сейчас, и это спокойствие было почему-то тяжелее любого окрика.
— В четверг Вера придёт, — сказала Людмила Михайловна, не поднимая глаз от газеты. — Ты помнишь, что я тебе говорила.
— Помню, — сказала Варя. — Тётя Люда.
Слово вышло ровнее, чем вчера. Не криво. Она сама услышала, что ровнее, и внутри что-то тихо шевельнулось — не гордость, до гордости было далеко, а что-то маленькое и тёплое, как будто она сдала зачёт, которого никто не назначал.
Хозяйка перевернула страницу. Газета хрустнула.
— А если она тебя спросит, откуда ты, что ты скажешь?
Варя поставила тарелку на стол — яичницу, хлеб, вилку сбоку, — и подумала, прежде чем ответить. Не потому что не знала, а потому что впервые за долгое время у неё был ответ, который надо было достать и показать, как достают документ.
— Из области, — сказала она. — Мама болела. Я с ней жила, потом одна осталась. Вы меня взяли.
Людмила Михайловна подняла на неё глаза. Тёмные, тяжёлые, и в них было что-то, чего Варя не умела назвать, — не одобрение, до одобрения опять было далеко, а как будто хозяйка прикидывала на глаз, годится ли вещь.
— «Болела», — повторила она. — Не «умерла».
— Не умерла, — сказала Варя. — Болела. Долго.
— Вот. — Хозяйка взяла вилку. — Запомни: болела. Про смерть не распространяйся, у людей на смерть нюх. Начнут соболезновать, а ты не знаешь, куда глаза деть, и всё, ты поплыла. Скажи коротко и переведи разговор. Поняла?
— Поняла.
Людмила Михайловна ела не спеша, и Варя стояла у плиты, потому что садиться без разрешения было не положено, и смотрела, как хозяйка ест. Вилка поднималась и опускалась, и в этом тоже был порядок, свой, установленный, как всё в этом доме. За окном дворник кончил греметь лопатой и теперь скрёб, коротко, ото льда — шарк, шарк, — и этот звук был единственным, что нарушало тишину.
— А если она спросит, почему ты ко мне переехала? — сказала хозяйка, прожевав. — Не «взяла», а почему переехала. Тут тоньше.
Варя открыла рот и закрыла. Об этом она не думала. Легенда кончалась там, где мать болела и умерла, а дальше была пустота, и в пустоту Вера — с её сумкой на плече, с её глазами, которые она не опускала, — могла заглянуть и увидеть, что там нет ничего.
— Не знаю, — сказала она тихо. — Скажите.
Хозяйка отложила вилку. Посмотрела на неё долго, и в кухне стало слышно, как в трубе за стеной что-то переливается, тонко и ровно.
— Скажешь: одна осталась, а одна в области — это нищета и пьянь по соседям. Скажешь: тётя Люда пожалела, забрала. — Она помолчала. — И про жалость не переигрывай. Жалость — это когда человеку нечем гордиться. А ты скажи так, чтобы вышло, что тебе повезло, а не что тебя подобрали.
Варя кивнула. Она стояла и держала в руках тряпку, и тряпка была мокрая, и вода с неё капала на пол, и она этого не замечала, пока капля не стукнула громко, как в тишине стукнуло.
— Повезло, — сказала она. — Я скажу, что мне повезло.