Утро пришло серое и тихое, и Варя проснулась раньше будильника, оттого что в квартире кто-то ходил. Она лежала с открытыми глазами и слушала: шаги тяжёлые, уверенные, полка в ванной стукнула, вода зашумела в трубах. В своей комнате она встала сразу, не давая себе полежать, натянула вчерашнюю кофту, сунула ноги в тапки и вышла, приглаживая хвостик на ходу. На кухне было темно, окно выходило во двор, и двор был серый, как мокрая газета. Она включила свет, и свет ударил по глазам, и она зажмурилась, и принялась за дело.

Плита была старая, с облупленными ручками, и Варя держалась за неё, будто за поручень в автобусе. Вода в кастрюле ещё не закипела, только шла по дну мелкими пузырями, и она стояла над ней, и ждала, и думала, что не знает, что хозяйка ест на завтрак. Вчера она не спросила. Вчера ей вообще было не до того. Она открыла холодильник, посмотрела на полки и ничего не взяла, и закрыла обратно, тихо, чтобы не хлопнуть.

В коридоре скрипнула дверь спальни.

Варя выпрямилась, не успев подумать, и руки сами легли на край плиты, ладонями вниз, как будто она стояла перед кем-то, кто проверяет, чисто ли. Людмила Михайловна вышла в халате, и халат был застёгнут наполовину, и в щели видна была сорочка, и Варя отвела взгляд и уставилась в кастрюлю. Хозяйка прошла мимо, не глядя, поставила чайник, достала кружку — ту самую, с трещиной, — и всё это молча, и молчание стояло в кухне, как чужая мебель.

— Подойди.

Брошено было через кухню, негромко, без поворота головы, так что Варя сначала не поняла, к ней ли. Но в кухне больше никого не было, и она отлепилась от плиты и пошла, и тапки шаркали по линолеуму, и она слышала это шарканье, и оно казалось ей слишком громким. Остановилась в двух шагах. Хозяйка сидела на табурете, полная, тяжёлая, и халат на ней топорщился на животе, и от неё пахло вчерашним — лекарствами, хлоркой, и поверх этого духами, которые уже выдохлись.

— Ближе.

Варя шагнула. И тогда Людмила Михайловна подняла руку и взяла её за подбородок. Пальцы были тёплые и сильные, с коротко стриженными ногтями, и они легли под самую кость, и подняли лицо вверх, и держали крепко, так что Варя не могла ни отвернуться, ни опустить голову. Хозяйка смотрела ей в глаза. Долго. Варя смотрела в ответ, потому что деваться было некуда, и глаза у Людмилы Михайловны были тёмные, тяжёлые, и в них не было ни злости, ни тепла — было что-то другое, как у врача, который уже решил, что с тобой делать, и теперь просто проверяет, годишься ли ты.

Варя не знала, куда деть взгляд, и в конце концов он поплыл в сторону, и она увидела на столе нож, и хлеб, нарезанный неровно, и свою же руку, которая висела вдоль тела и не знала, куда себя положить. Подбородок у неё задрожал под пальцами. Она сглотнула — слышно, ей показалось, на всю кухню. Хозяйка не сказала ничего. Только держала.

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.

— Я смотрю, — сказала Варя и услышала, как тихо это вышло.

— Плохо смотришь.

Пальцы отпустили подбородок. Варя осталась стоять, и лицо у неё горело, и она не сразу поняла, что её отпустили, и ещё секунду стояла так же, с поднятой головой, как будто её всё ещё держат. Людмила Михайловна отвернулась к чайнику и кивнула в сторону коридора — не рукой, а подбородком, коротко.

— Заправь. И чтобы к вечеру было как надо.

— Хорошо, — сказала Варя. — Людмила Михайловна, а завтрак…

— Сначала заправь.

И Варя пошла в спальню.

Дверь была приоткрыта, и она толкнула её и вошла, и воздух в спальне был другой — густой, тёплый, тяжёлый от духов и от чего-то ещё, кисловатого, живого. Кровать была не убрана. Одеяло сбилось, простыня смята, и на наволочке лежала вмятина от головы, и подушка ещё хранила запах — лекарства, хлорка, и волосы, и кожа. Варя постояла над кроватью. В комнате было темно, тяжёлые портьеры не пускали утро, и только в щель между ними пробивалась серая полоса и лежала на полу, и в этой полосе плавала пыль.

Она взялась за угол одеяла и потянула. В приюте их учили заправлять по линейке: подоткнуть с одной стороны, потом с другой, углы — конвертом, чтобы ни одна складка не смела лечь криво. Воспитательница ходила между койками с указкой и тыкала в подушки. Варя помнила, как это делается, помнила руками, и руки сами пошли делать, и она поймала себя на том, что делает слишком быстро, как будто сдаёт зачёт.

«Как надо». Она подоткнула простыню и разгладила ладонью, и под ладонью осталась вмятина, и она разгладила ещё раз, и ещё, и вмятина не уходила. Здесь «как надо» звучало иначе, чем в приюте. Там надо было — чтобы комиссия прошла и не придралась. Здесь надо было — чтобы хозяйка посмотрела и осталась довольна. Это было хуже. Потому что комиссия уходила, а хозяйка оставалась.

Она взбила подушку, положила её ровно, натянула наволочку по шву, чтобы шов смотрел вниз. Одеяло расправила, подоткнула с обеих сторон, углы сделала конвертом, как учили. Потом отошла к двери и посмотрела. Кровать стояла ровная, гладкая, без единой складки, и в серой полосе света она казалась чужой, будто её только что привезли из магазина. Варя вытерла ладони о кофту. Ладони были влажные.

И тут из кухни донёсся голос:

— Варя.

Ровный. Спокойный. Точно такой же, каким вчера, за чаем, хозяйка говорила про её мать: без нажима, без злости, как говорят о вещах, которые уже решены и обсуждать которые нечего. У Вари что-то опустилось в животе, и она не сразу смогла ответить.

— Иду, — сказала она.

Она вернулась в кухню. Людмила Михайловна стояла у стола, чашка в руке, и пила, и смотрела в окно, во двор. Потом поставила чашку, прошла мимо Вари — близко, так что пола халата задела её ногу, — и ушла в коридор. Варя осталась стоять, не понимая, и слышала, как в спальне скрипнула кровать, как хозяйка уселась. И голос оттуда, уже из другой комнаты:

— Иди сюда. И дверь прикрой.

Варя прикрыла дверь. В спальне было всё так же темно, и полоса света лежала на полу, и кровать стояла заправленная, гладкая, ровная — её работа, её конверты по углам. Людмила Михайловна сидела на самом краю, на том, где только что была вмятина, и халат на ней распахнулся, и колени были раздвинуты, и под халатом была голая кожа, тяжёлая, бледная, и тёмные волосы, и Варя отвела глаза, и тут же заставила себя поднять их обратно, потому что хозяйка смотрела.

— Вчера ты справилась, — сказала Людмила Михайловна. — Не блестяще. Но справилась.

Варя кивнула. Горло у неё сжалось, и она не знала, радоваться ей или нет, и оттого стояла и молчала, и кивала ещё раз, как будто соглашалась с чем-то, чего ей не сказали.

— Подойди и встань на колени.

Варя подошла. Ковёр под коленями был мягкий, старый, и она опустилась на него медленно, чтобы не стукнуть, и колени утонули в ворсе, и она оказалась ниже хозяйки, и с этого места видела её колени, её бёдра, её живот, выпирающий из-под халата, и край заправленной кровати, и свои руки, которые легли на бёдра и не знали, куда деться.

— Ближе, — сказала Людмила Михайловна. — И не жмись, я тебя не бью.

Она раздвинула колени шире, и Варя увидела всё: тёмные волосы, густые, курчавые, и между ними — влажные складки, и запах ударил в лицо, тёплый, кисловатый, её собственный, живой. Варя дышала через рот. Сердце у неё колотилось где-то в горле, и она слышала, как оно колотится, и боялась, что хозяйка тоже слышит.

— Ну? — сказала Людмила Михайловна. — Чего ждёшь?

Варя наклонилась. Она положила ладони хозяйке на колени — кожа была тёплая, тяжёлая, — и подалась вперёд, и коснулась языком. Первый раз — робко, у самого края, и волосы были жёсткие, и на языке остался вкус, солоноватый, чужой. Хозяйка не пошевелилась. Варя лизнула ещё раз, длиннее, и ещё, и постепенно нашла, как это делается: языком снизу вверх, широко, всей плоскостью, потом уже теснее, вглубь, туда, где было горячо и мокро, и где складки расходились под языком.

— Вот, — сказала Людмила Михайловна сверху, ровно. — Уже лучше.

Варя работала языком, и челюсть у неё скоро заныла, и она перестала замечать, что у неё ноют колени, и что ворс отпечатался на них, и что руки у неё вспотели на чужих бёдрах. Она лизала медленно, потом быстрее, потом опять медленно, и слышала, как меняется дыхание над ней — становится глубже, тяжелее. Хозяйка положила руку ей на затылок. Не давила. Просто положила, тяжёлая, тёплая, и от этой тяжести Варя почему-то успокоилась.

— Не торопись, — сказала Людмила Михайловна. — Успеешь.

Варя нашла то место, где язык встречал ответ, — там хозяйка вздрагивала, там её бёдра дёргались, — и осталась там, и лизала, и лизала, и одна рука у неё соскользнула с колена и легла на внутреннюю сторону бедра, и кожа там была мягкая, незагорелая, и она почувствовала, как это бедро напряглось под её ладонью. В комнате было тихо, только дыхание, и влажный звук её языка, и где-то далеко во дворе завели машину.

А потом бёдра сомкнулись вокруг её головы. Не резко — хозяйка просто сжала колени, и Варина голова оказалась зажата между ними, и рука на затылке стала тяжелее, и голос сверху сказал — уже не ровно, с хрипотцой:

— Давай.

Варя дала. Она лизала быстро, коротко, туда, где было горячее всего, и сжимала ладонями чужие бёдра, и чувствовала, как они дрожат, как наливаются, как хозяйка подаётся вперёд, навстречу её языку. Дыхание над ней стало частым, прерывистым. Потом ещё чаще. Потом рука на затылке сжалась в кулак, и Варя услышала звук — низкий, горловой, будто хозяйка хотела его проглотить и не смогла, — и бёдра вокруг её головы стиснулись так, что в ушах зашумело, и держали, и не отпускали, и Варя не могла дышать, и не пыталась.

Потом хватка ослабла. Колени разошлись. Рука соскользнула с затылка, и Варя откинулась назад, села на пятки, и вытерла рот тыльной стороной ладони, и только теперь почувствовала, что вся взмокла, и что колени у неё горят, и что во рту всё ещё вкус хозяйки.

Людмила Михайловна сидела на краю кровати, откинувшись назад, опершись ладонями о смятую простыню — простыню, которую Варя только что разглаживала, — и грудь у неё тяжело поднималась и опускалась под сорочкой. Она смотрела на Варю сверху вниз, и лицо у неё было красное, и волосы прилипли ко лбу, и она молчала.

Варя стояла на коленях на ковре и ждала, что скажут. В комнате пахло по-другому, чем утром. Простыня под ладонями хозяйки была смята, и угол её — тот самый, конвертом, — разошёлся, и Варя смотрела на этот угол и думала, что теперь придётся заправлять заново.

Молчание тянулось. Варя слышала, как в ушах у неё ещё шумит кровь, как во дворе за окном та машина отъехала и стало опять тихо, и как где-то в глубине квартиры капает вода из крана — ровно, через одинаковые промежутки, будто кто-то отбивает такт. Она считала эти капли, чтобы не смотреть на хозяйку и не смотреть в пол, и не могла выбрать, что хуже.

Потом Людмила Михайловна пошевелилась. Она перевела ладонь по простыне, собрала её под собой в горсть, будто проверяла, сухо ли, и выпрямилась, и запахнула халат — одним движением, привычно, полы сошлись на животе и скрыли всё, что Варя только что видела так близко, что запомнила наизусть. Волосы она убрала со лба тыльной стороной руки. На пальцах остался след — влажный, и она вытерла их о халат, коротко, без смущения.

— Встань, — сказала она.

Варя поднялась. Колени не сразу послушались, и она оперлась рукой о край кровати, и тут же отдёрнула руку, потому что кровать была заправлена, а теперь под её ладонью опять легла вмятина. Она стояла и не знала, куда деть руки, и в конце концов сложила их перед собой, как стояла когда-то в приютском коридоре перед завучем.

— Посмотри на себя, — сказала Людмила Михайловна. Не зло. Скорее с той же усталой обстоятельностью, с какой она, наверное, говорила пациентам, что им нельзя солёного. — Щёки красные, рот мокрый, стоишь, как побитая. Так и надо. Так и выглядит дело, когда его делают как следует.

Варя подняла руку и вытерла рот — уже второй раз, ладонью, и ладонь оказалась липкой, и она не знала, куда её теперь, и вытерла о кофту, и увидела, что оставила на кофте тёмное пятнышко, и подумала, что застирать придётся сегодня же, пока не впиталось.

— Завтрак я сама себе сделаю, — сказала хозяйка и встала. Кровать под ней скрипнула и осела, и простыня распрямилась, и конверт на углу разошёлся ещё больше. — А ты пока вот что запомни. Ты вчера сказала, что справилась. Может, и справилась. Только справляться — это не один раз. Это каждый день. Каждое утро. Пока я не скажу, что хватит.

Она прошла к двери и остановилась, и обернулась, и Варя увидела в её лице то, чего раньше не видела, — не высокомерие, а что-то усталое, тяжёлое, будто она сама себе не рада была тому, что говорит.

— К вечеру кровать будет как надо. Не как сейчас. Сейчас ты её смяла, пока я на ней сидела. — Она кивнула на разошедшийся угол. — Вот это — не «как надо». Это — как получилось.

— Я перезаправлю, — сказала Варя быстро. — Сейчас.

— Сейчас не надо. Сейчас иди на кухню, там чайник. — Хозяйка вышла и не прикрыла за собой дверь, и голос её шёл уже из коридора, ровный, будничный: — И запомни ещё одно. Если я тебя зову — ты приходишь. Не «иду», не через минуту. Приходишь.

Варя стояла одна в спальне. Полоса серого света всё так же лежала на полу, и пыль в ней всё так же плавала, и кровать стояла смятая, с разошедшимся углом, и пахло в комнате теперь по-другому — не только лекарствами и хлоркой, но и тем живым, кисловатым, что осталось на её губах и в носу и не выветривалось, сколько ни дыши через рот.

Она подошла к кровати и тронула угол одеяла — тот самый, конвертом, который разошёлся. Ткань была тёплая там, где сидела хозяйка, и Варя на секунду задержала на ней ладонь, не понимая зачем, и отдёрнула. В приюте, когда сдавали койку, никто на неё потом не садился. Сдал — и всё, койка твоя больше не твоя. Здесь было наоборот: сдаёшь, а потом на сданном сидят, и мнут, и это и есть проверка, и её, выходит, только что провалили.

Она вышла в кухню. Хозяйка уже стояла у плиты, и чайник у неё в руке был тот самый, с трещиной, и она наливала себе в кружку, и пар шёл, и в кухне опять запахло по-обычному — чаем, хлебом, чем-то домашним. Варя встала у стола и ждала, и не садилась, потому что не знала, можно ли.

— Садись, — сказала Людмила Михайловна, не глядя. — Ешь. И не смотри на меня так, будто я тебя сейчас опять заставлю. Утро ещё длинное.

Варя села. Хлеб на столе лежал нарезанный неровно, и она взяла горбушку, и откусила, и жевала медленно, и смотрела в стол, и думала про «каждое утро», и про то, что впереди ещё весь день, и вечер, и ночь, и завтрашнее утро, и что «как надо» — это, выходит, не один раз и не два, а пока не скажут «хватит».

А хозяйка пила чай и смотрела в окно, во двор, и молчала, и по лицу её было не понять, довольна она или просто устала, и Варя жевала хлеб и думала, что спросить об этом нельзя, и что, может, и не нужно спрашивать, потому что ответ всё равно будет такой, какой хозяйка захочет.

Она жевала долго, тщательно, будто горбушка была делом, а не едой, и хлеб в конце концов кончился, и ничего больше на тарелке не осталось, и тогда спрашивать стало нечем себя занять. Варя положила корку — недоеденную, кривую — обратно на стол, и вытерла пальцы о салфетку, и салфетка прилипла к ладони, потому что ладонь была влажная.

— Людмила Михайловна.

Хозяйка не обернулась. Только чашка в её руке чуть замерла на полпути ко рту, и потом поехала дальше, и она отпила.

— Ну.

— А вечером что? — сказала Варя и услышала, как это прозвучало — тихо, будто она просила прощения за сам вопрос. — Вы сказали, к вечеру чтоб было как надо. А как надо — это как? Я не знаю, как у вас… тут. В приюте было по-другому. Там комиссия приходила, и был список, и по списку всё проверяли. А тут списка нет.

Она замолчала. В кухне было слышно, как в трубе за стеной вода пошла — глухо, с перекатом, и стихла. Хозяйка поставила чашку на блюдце, и донышко стукнуло о край, коротко, как точка, и только тогда повернулась на табурете — всем корпусом, тяжело, так что табурет под ней скрипнул.

— Списка нет, — повторила она. — Правильно. Списка нет.

Она смотрела на Варю, и лицо у неё было то самое, утреннее, врачебное, — когда человек уже решил, что с тобой делать, и теперь только ждёт, когда ты сама до этого дойдёшь. За окном во дворе кто-то вытряхивал половик, и хлопки шли через равные промежутки, глухие, далёкие, будто кто-то хлопал в ладоши в другой комнате.

— Ты хочешь, чтобы я тебе список написала, — сказала Людмила Михайловна. — Чтобы ты по нему ходила и галочки ставила. Справилась — не справилась. Так, что ли?

— Я не… — Варя запнулась. — Я просто чтобы знать. Чтобы не подвести вас зря. Вы же говорите — как надо, а я не понимаю, и потом выходит, что я опять не так сделала, а я не хотела.

— Вот, — сказала хозяйка и подняла палец, и палец был толстый, с коротко срезанным ногтем, и она держала его в воздухе, как держат на лекции. — Вот это и есть твоя беда, Варя. Ты всё хочешь знать заранее. Чтобы тебе сказали, где споткнёшься, и ты бы обошла. А в жизни так не бывает. В жизни тебе никто не скажет, где споткнёшься. Споткнёшься — и узнаешь.

Она отпила ещё, и поставила чашку, и подтолкнула блюдце от себя, на середину стола, будто отодвигала этим что-то.

— В приюте тебе список давали. И что вышло? Восемнадцать лет по списку — и на улицу. Список тебя не спас.

Варя опустила глаза. На столе лежала её недоеденная корка, и крошки вокруг, и она собрала их в горсть, и ссыпала в ладонь, и не знала, куда девать, и в конце концов высыпала обратно, потому что урны не было, а вставать и искать её было бы слишком заметно.

— Я не про список, — сказала она тихо. — Я про вечер спрашиваю. Вы сказали — к вечеру. Я и спрашиваю: к вечеру — это к какому часу? И что мне делать до него? Убрать, приготовить, постирать? Я всё сделаю. Я не отказываюсь. Я только хочу знать, с чего начать.

Хозяйка долго молчала. Потом вздохнула — тяжело, всей грудью, так что халат на ней поднялся и опустился, — и провела ладонью по столу, будто стирала что-то, чего не было.

— Хорошо, — сказала она. — Слушай, раз тебе надо знать. — Она откинулась на табурете, и табурет опять скрипнул, и она заложила руки за пояс халата, и стала похожа на человека, который устал, но решил всё-таки объяснить. — Сейчас ты доешь, и уберёшь со стола, и вымоешь посуду. Не сполоснёшь, а вымоешь. Потом пойдёшь в свою комнату и приведёшь её в порядок — не так, как ты это понимаешь, а так, чтобы я вошла и не поморщилась. Постель, подоконник, пол под кроватью. Пол под кроватью — особенно. Там у тебя пыль, я знаю, я видела.

Варя кивала. Кивала часто, мелко, как кивают, когда боятся пропустить слово.

— Потом обед. Я приду к часу, и чтобы было горячее. Не разогретое — горячее. — Хозяйка помолчала. — И вот тут слушай внимательно, потому что это уже про вечер. — Она подалась вперёд, и табурет под ней крякнул, и локти легли на стол, и лицо её оказалось близко, и Варя увидела, что глаза у неё не злые, а очень усталые, с красными прожилками в уголках. — Вечером я тебя не буду ни о чём просить. Понимаешь? Ни о чём. Я приду, сяду и буду молчать. А ты сама должна будешь понять, чего мне надо. И сделать. Без того, чтобы я тебе сказала.

— А если я не пойму, — сказала Варя.

— Не поймёшь — значит, не поймёшь, — сказала хозяйка и пожала плечами, и от этого пожатия халат сполз у неё с одного плеча, и она поправила его небрежно, не глядя. — Я тебе тогда скажу. Один раз. И запомню, что сказала. А на следующий день ты уже сама будешь знать.

Варя сидела и вертела в пальцах корочку, и корочка крошилась, и она перестала.

— Людмила Михайловна, — сказала она. — А как я пойму? Ну вот вы сидите и молчите. А я должна угадать. А если я угадаю не то?

— Тогда я скажу, что не то.

— А если я вообще не угадаю? Если я буду стоять и ничего не делать, и вы будете сидеть и молчать, и так весь вечер?

Хозяйка усмехнулась — не зло, скорее устало, уголком рта, — и взяла чашку, и посмотрела в неё, будто там было что-то на дне, чего она не ожидала.

— Весь вечер ты не простоишь, — сказала она. — У тебя ноги не казённые. И потом — ты же не совсем дура, Варя. Ты только притворяешься, что дура, потому что дуре проще: дуре всё объяснят. — Она допила и поставила чашку уже твёрдо, с стуком. — А ты не дура. Ты просто не привыкла думать сама. За тебя восемнадцать лет думали другие. Теперь буду я думать. Но иногда — и ты.

Варя не знала, что на это сказать. Она смотрела на свои руки, и руки лежали на столе, и ногти у неё были обкусаны, и она убрала их под стол, на колени, и там сжала в кулаки.

— А ещё вечером, — сказала хозяйка, и голос у неё стал другим — ровнее, будничнее, будто она перешла к следующему пункту в приёме, — вечером я тебя кое с кем познакомлю.

Варя подняла голову.

— С кем?

— С Верой. Подруга моя. Придёт в гости. — Людмила Михайловна встала и понесла чашку к раковине, и шла она не спеша, и полы халата шли за ней, и она говорила уже на ходу, не оборачиваясь: — Она у меня в больнице работает, в регистратуре. Женщина хорошая, но языком метёт — не остановишь. Так что ты при ней — тихо. Поняла? Не высовывайся. Стоишь, подаёшь, что скажут, и молчишь. Не вздумай мне при ней что-нибудь ляпнуть.

— Я не ляпну, — сказала Варя.

— Знаю, что не ляпнешь. Но я на всякий случай говорю. — Хозяйка открыла кран, и вода ударила в раковину, и она подставила чашку под струю, и голос её шёл сквозь шум воды, чуть громче, чем нужно: — И вот ещё что. Вера тебя увидит и, конечно, спросит — кто такая, откуда. А ты не мямли. Скажешь: племянница. Дальняя. Приехала из области, живу пока. Всё. Больше ничего не говори. Если начнёт расспрашивать — «не знаю», «как тётя скажет». Поняла?

Варя кивнула, и потом сообразила, что хозяйка стоит спиной и не видит, и сказала вслух:

— Поняла.

— Племянница, — повторила Людмила Михайловна, будто пробуя слово на вкус, и закрыла кран, и вытерла руки о полотенце, висевшее на ручке духовки, — и полотенце было старое, серое, с вытянутым краем. — Дальняя. Из области. Так и запомни. И не вздумай при ней называть меня по имени-отчеству.

Варя замерла.

— А как же…

— А так. При ней — «тётя Люда». — Хозяйка обернулась, и лицо у неё было спокойное, деловое, и она складывала полотенце вдвое, вчетверо, ровно, по краю. — Не «Людмила Михайловна». Тётя Люда. Это при ней. А когда мы одни — как было. Поняла?

— Поняла, — сказала Варя, и во рту у неё пересохло, и она сглотнула, и сглотнула ещё раз, и не помогло. — Людмила Михайловна, а если я забуду? Если я при ней случайно…

— Не забудешь, — сказала хозяйка. И положила полотенце на место, и разгладила его ладонью, и ладонь у неё была большая, широкая, и полотенце под ней легло идеально. — Потому что если забудешь — мне будет стыдно перед Верой. А я не люблю, когда мне стыдно. Заруби на носу: мне стыдно — тебе хуже.

Она отошла от раковины и остановилась посреди кухни, и посмотрела на Варю, и Варя под её взглядом опять почувствовала себя так, как утром, когда её держали за подбородок, — будто её взвешивают и никак не могут решить, тянуть ли дальше.

— И ещё, — сказала Людмила Михайловна. — Вера придёт не просто так. Она мне кое-что должна, и я хочу, чтобы она это при тебе сказала. Вслух. — Она помолчала. — Тебе не обязательно понимать, о чём речь. Просто стой и слушай. И не удивляйся ничему, что услышишь. Люди, когда им стыдно, говорят много лишнего.

Варя открыла рот и закрыла. В кухне опять стало тихо, и в тишине было слышно, как на улице та половики вытряхивают — хлоп, хлоп, — и как в холодильнике что-то щёлкнуло и загудело.

— А что она вам должна? — спросила Варя, и сама не поняла, как это вырвалось.

Хозяйка посмотрела на неё долго. Потом взяла со стола нож — тот самый, которым резала хлеб, — и стала вытирать его о тряпку, медленно, от основания к кончику, будто это было важно, будто от этого зависело что-то.

— Это не твоё дело, — сказала она наконец, спокойно. — Пока не твоё. Придёт время — узнаешь. Может, сегодня, может, нет.

Она положила нож на доску, и нож лёг ровно, параллельно краю, и она подтолкнула доску к стене.

— А теперь мой посуду, — сказала она. — И чтобы к обеду всё блестело. Вера придёт вечером, а не в обед, но я хочу видеть, как ты работаешь, когда тебя никто не подгоняет. Это тоже проверка. Может, главная.

Она пошла к двери и у самой двери остановилась, и обернулась, и Варя увидела в её лице то самое, утреннее, — не высокомерие, а что-то тяжёлое, усталое, будто ей самой нелегко было то, что она собиралась сказать.

— И вот ещё что запомни, — сказала она. — Вера — женщина видная. У неё и муж был, и дети, и всё как у людей. Она на тебя посмотрит и подумает: господи, где ж такую взяли. И ничего не скажет вслух, потому что воспитана. А ты это почувствуешь. — Она помолчала. — Почувствуешь и не расстраивайся. Потому что она посмотрит и подумает, а я посмотрела и взяла. Вот и вся разница между нами.

Она вышла. Дверь за ней не хлопнула — прикрылась мягко, на пружине, и в кухне остался запах чая, и мокрое полотенце на ручке, и нож на доске, и Варя одна за столом, с ладонями на коленях.

Она сидела так ещё немного. Потом встала, и собрала чашки, и понесла их к раковине, и по дороге чуть не уронила одну — рука дрогнула, — и поймала её у самого края, и поставила в раковину, и долго стояла над ней, глядя, как из крана падает вода и разбивается о дно.

«Тётя Люда». Она сказала это про себя, беззвучно, губами. Слово было чужое, неудобное, как обувь не по размеру. «Людмила Михайловна» она выговаривала легко, привычно, с подобострастием, которое уже въелось в язык. А «тётя Люда» — это было как переодеться в чужое платье при людях и делать вид, что своё.

Она взяла тряпку и выжала её, и вода побежала из-под пальцев, и она выжала ещё раз, сильнее, до скрипа, и принялась за чашки. Мыла она тщательно, как велели, — не сполоснула, а вымыла, с мылом, и ополоснула горячей, и поставила на сушку донышком вверх, и чашки стояли ровно, одна к одной, и это почему-то её немного успокоило.

А в голове всё вертелось: «Вера придёт не просто так». И «она мне кое-что должна». И «при тебе скажет». И то, как хозяйка вытирала нож — медленно, от основания к кончику, будто примерялась.

Варя домыла посуду, и вытерла стол, и собрала крошки в ладонь, и на этот раз донесла их до ведра, и высыпала, и вытерла руки. В кухне стало чисто. За окном двор посерел ровнее, будто утро окончательно установилось и передумало меняться, и где-то в глубине квартиры, в спальне, скрипнула кровать — хозяйка опять села, — и Варя, услышав этот скрип, вдруг отчётливо поняла, что весь день, весь длинный день до вечера, ей придётся ходить по этой квартире и ждать, и не знать, что будет, когда в дверь позвонят, и что скажет эта Вера, и что ей, Варе, придётся при этом стоять и молчать.

Она взяла тряпку и пошла в свою комнату — приводить её в порядок, как велели, — и в коридоре ещё раз беззвучно повторила, пробуя на язык: «тётя Люда». Вышло криво.