Тряпка в её руках была тяжёлой, как мокрая тряпка и бывает — набрякшей, серой, с запахом мокрой пыли. Варя вела ею по паркету длинными дугами, от плинтуса к середине комнаты, и за ней оставалась полоса влажного дерева, которая сохла медленно, неровно, пятнами. Она доползла на коленях до книжных полок, и колени ныли — паркет был старый, с занозами по краям, и каждая половица отзывалась на её вес глухим скрипом. В гостиной пахло старой кожей дивана, пылью книг и холодным дымом от сигареты, тлеющей в пепельнице. Лампа стояла на столе, единственная, и от неё по паркету ложились резкие тени, длинные, как трещины.
Она выжала тряпку над ведром, и вода из неё потекла тонкой струйкой, пахнущей хлоркой. Ведро стояло у двери. Варя вытерла руки о подол футболки — футболка была старая, растянутая на локтях, из тех, что продают на рынке по три штуки, — и снова опустилась на колени. Спину ломило. Она работала здесь уже час, а до конца комнаты оставалось ещё полстены и угол с фикусом, у которого сохли листья.
Замок в прихожей щёлкнул.
Варя не подняла головы. Она узнала этот звук — короткий, металлический, потом скрип дверной ручки, которую Людмила Михайловна всё собиралась починить и не чинила. Шаги в прихожей были тяжёлыми, усталыми: каблуки, потом шарканье, потом стук чего-то, поставленного на пол. Варя продолжала водить тряпкой по паркету, и её рука двигалась ровнее, чем раньше, — как будто от старания можно было стать незаметнее.
Дверь в гостиную открылась. Людмила Михайловна вошла и остановилась в проёме, не говоря ни слова. От неё пахло больницей — лекарствами, хлоркой, чужой кожей, — и этот запах перебил запах пыли. Варя видела только её ноги: тёмные брюки, стоптанные туфли, край халата, который она уже накинула поверх рабочего, серый, застиранный, с большими карманами.
Потом перед лицом Вари появился пакет. Полиэтиленовый, тяжёлый, с оттянутыми ручками, из которых один угол надорвался. Людмила Михайловна держала его на весу и не опускала, ждала.
— Возьми, — сказала она. Голос был отрывистый, как всегда после смены.
Варя поднялась с колен — резко, неловко, — и приняла пакет, опустив глаза. Ручки врезались в пальцы, пакет потянул вниз, и она перехватила его двумя руками, прижала к животу. Внутри что-то твёрдое, картошка, бутылка, ещё что-то в мягкой упаковке. Она смотрела на свои руки и на пакет и не смотрела на хозяйку.
— В холодильник, — сказала Людмила Михайловна. — Только не разложи всё как попало, как в прошлый раз.
Варя кивнула. Она знала, что в прошлый раз она разложила всё как попало — молоко не на той полке, творог без крышки, — и знала, что об этом ей будут напоминать ещё долго.
Она понесла пакет на кухню, и пока шла, слышала за спиной, как Людмила Михайловна прошла в гостиную, как скрипнул диван под её весом. Пакет был тяжёлый. На кухне Варя поставила его на стол и стала вынимать: картошка в сетке, бутылка кефира, пачка творога, хлеб, ещё что-то в фольге. Она раскладывала медленно, аккуратно, проверяя каждую полку, и в голове у неё было пусто и тихо, как бывало всегда, когда хозяйка была рядом.
Когда она вернулась в гостиную, Людмила Михайловна сидела на диване, откинувшись, и смотрела не на неё, а куда-то мимо — в проём двери, ведущей в спальню.
— Варя.
— Да, Людмила Михайловна.
— Подойди.
Варя подошла. Паркет был холодный под босыми ногами, и она чувствовала каждую половицу.
Людмила Михайловна медленно подняла руку и указала пальцем в сторону спальни. Палец был короткий, сильный, с подстриженным ногтем.
— А это что такое?
Варя обернулась. В проёме двери была видна её кровать — точнее, то, что от неё осталось: одеяло скомканное, подушка на полу, простыня сползла. Она не убрала её утром. Она собиралась, но сначала мыла пол, потом вытирала пыль, потом пол снова, и как-то так вышло, что кровать осталась как была.
— Я… — начала Варя и запнулась. — Я сейчас уберу.
— Сейчас. — Людмила Михайловна произнесла это слово так, будто пробовала его на вкус и находила горьким. — Ты весь день дома. Весь день. И не нашла времени застелить кровать.
— Я мыла полы, — сказала Варя тихо. — И пыль…
— Я вижу, как ты мыла полы. — Людмила Михайловна перевела взгляд на ведро у двери, на тряпку, брошенную на его край. — Половина комнаты сухая, половина мокрая. Ты вообще знаешь, как надо мыть пол?
Варя молчала. Она знала, что если начнёт оправдываться, будет хуже.
— Конечно, не знаешь, — сказала Людмила Михайловна. — Откуда тебе знать. Тебя же ничему не учили. — Она вздохнула, тяжело, с одышкой, и потёрла лицо ладонью. — Господи. Принеси мне сигареты. В прихожей, в кармане пальто.
Варя сходила за сигаретами. Пальто висело на крючке, тяжёлое, с запахом улицы, и в кармане лежала пачка, помятая, и зажигалка. Она принесла их и протянула хозяйке обеими руками, и Людмила Михайловна взяла пачку, не глядя, выбила сигарету, прикурила. Дым пошёл вверх, к лампе, и там, в свете, стал сизым.
— Брось тряпку, — сказала Людмила Михайловна.
Варя обернулась.
— Брось тряпку, — повторила хозяйка, и в голосе не было раздражения, только ровная, усталая уверенность, что её поймут с первого раза. — И иди сюда. На колени.
Варя посмотрела на тряпку в своей руке. Мокрая, серая, тяжёлая. Она разжала пальцы, и тряпка шлёпнулась в ведро, подняв брызги, и вода в ведре качнулась и затихла.
Она опустилась на колени посреди гостиной. Паркет был холодный, и колени сразу заныли, но она не стала переставлять их. Она сложила руки на бёдрах и опустила голову.
Людмила Михайловна смотрела на неё сверху. Сигарета тлела в её пальцах, и пепел не падал — она держала её аккуратно, как держат инструмент.
— Ты знаешь, зачем ты здесь, — сказала она. Это был не вопрос.
— Знаю, — сказала Варя в пол.
— Скажи.
Варя сглотнула. В горле было сухо, и слова выходили не сразу.
— Потому что мне некуда идти.
— И?
— И потому что вы меня взяли.
— Взяла, — подтвердила Людмила Михайловна. Она затянулась и медленно выпустила дым. — Взяла. Тебя. Такую. — Она помолчала, и в этой паузе было всё: и её усталость, и её власть, и то, что она не собиралась смягчать ни того, ни другого. — Никто бы тебя не взял, Варя. Такую — никто. Ты это понимаешь?
— Понимаю.
— Хорошо, что понимаешь.
Людмила Михайловна потушила сигарету в пепельнице — коротко, одним движением, — и поставила пепельницу на стол. Потом откинулась на спинку дивана, и старая кожа скрипнула под ней, и её руки легли на пояс халата.
Она расстегнула пуговицу. Потом вторую. Медленно, без спешки, как будто делала это для себя, а не для Вари. Халат распахнулся, и под ним была ночная рубашка, серая, широкая, и под рубашкой — тяжёлое, большое тело, которое хозяйка никогда не пыталась спрятать.
— Иди сюда, — сказала она.
Варя подползла ближе. На коленях, по холодному паркету, она чувствовала каждую половицу, каждую трещину. Тень от лампы лежала между ними, и Варя ползла через эту тень, и её собственное дыхание было слышно в тишине комнаты — короткое, неровное.
Людмила Михайловна раздвинула ноги. Широко, уверенно, не глядя на Варю, — как будто делала что-то привычное, повторяемое, как измеряют давление или слушают дыхание. Диван под ней скрипнул ещё раз. Между её бёдрами, под подолом рубашки, темнело, и Варя видела, как она подобрала рубашку и подоткнула её под себя, освобождая место.
— Ну, — сказала хозяйка. — Чего ты ждёшь?
Варя не ответила. Она опустилась ниже, упираясь ладонями в паркет у самых ног хозяйки, — паркет был холодный и шершавый под её ладонями, — и наклонила голову к её раздвинутым бёдрам.
Людмила Михайловна закрыла глаза и откинула затылок на спинку дивана. Она больше ничего не сказала. Сигарета в пепельнице дымилась, тонкая струйка поднималась к лампе, и тени на паркете лежали неподвижно.
Варя придвинулась ближе. От хозяйки пахло тёплой кожей, потом и чем-то ещё, тяжёлым, густым, что Варя уже знала и к чему уже привыкла. Она коснулась губами — сначала несмело, только краем, — и волосы на бёдрах хозяйки были жёсткие, курчавые, и они щекотали ей щёку. Она раздвинула губы языком. Медленно, осторожно, как её учили, как она делала уже много раз, — и внутри было горячо и влажно, и вкус был солёный и густой, и Варя почувствовала, как бёдра хозяйки чуть напряглись, приподнялись ей навстречу.
Рука Людмилы Михайловны легла ей на затылок. Не давила — просто лежала, тяжёлая, тёплая, с растопыренными пальцами, и Варя поняла, что это и есть приказ.
Она провела языком медленнее, шире, и услышала над собой короткий выдох — не стон, ещё не стон, только выдох, — и бёдра хозяйки сжались вокруг её головы, и Варя почувствовала, как её собственное лицо горит, и как язык скользит по мокрому, и как пальцы на затылке чуть сжимаются.
Лампа горела над ними. Пепельница дымилась. Варя закрыла глаза и продолжила — медленно, глубоко, как умела, как было велено, — и в комнате не было слышно ничего, кроме её дыхания и редких, тяжёлых вздохов хозяйки.
Колени упирались в паркет, и в какой-то момент Варя перестала их чувствовать — осталась только тяжесть собственного тела, перенесённая вперёд, на ладони и на рот. Она вела языком снизу вверх, длинно, и на верхней точке, там, где кожа становилась натянутой и гладкой, слышала, как дыхание хозяйки меняется — становится короче, будто она не успевает набрать воздух до конца.
— Вот, — сказала Людмила Михайловна. Голос шёл сверху, ровный, но с трещиной посередине. — Вот так. Вот сюда. — И её пальцы на затылке Вари чуть сдвинулись, поправили её, как поправляют инструмент, который встал не под тем углом.
Варя послушалась. Она всегда слушалась. Она прижалась ртом плотнее, и нос её уткнулся в жёсткие курчавые волосы, и дышать стало труднее, но она не отстранилась. Вкус был густой, тёплый, с той солёной горечью, которая оставалась у неё во рту потом весь вечер, и она уже не замечала её — привыкла, как привыкают к запаху собственного дома.
Полоса влажного паркета за её спиной сохла. Ведро стояло у двери, и тряпка свисала с его края, и с неё на пол капало — редко, размеренно, с мягким стуком. Варя слышала этот стук между своими вдохами и думала, что потом, когда всё закончится, ей придётся вытереть и это.
Людмила Михайловна положила вторую руку на спинку дивана и откинулась глубже. Её бёдра разошлись шире, и Варя почувствовала, как её колено скользнуло по паркету, ища опору. Она подобрала под себя ногу, не отрываясь, и язык её не останавливался — он работал, как работают руки, когда дело привычное: без спешки, но и без паузы, ровным, заданным ритмом.
— Ты не торопись, — сказала хозяйка. — Куда ты торопишься. Никуда тебе не надо.
Варя и не торопилась. Ей некуда было торопиться. Она лежала на коленях на холодном полу, и лицо её горело, и она знала, что если поднимет глаза, то увидит только подбородок хозяйки, тяжёлую челюсть, тень от лампы, — и она не поднимала. Она давно научилась не поднимать.
Над ними лампа гудела едва слышно, на одной ноте, и от этого гудения тишина в комнате казалась ещё полнее. Где-то за стеной, у соседей, играл телевизор — приглушённо, сквозь два ряда кирпича, — и Варя слышала ровный, бодрый голос диктора, который рассказывал что-то про погоду. Такая же жизнь шла за стеной, обыкновенная, вечерняя, и никто там не знал, что делается в этой комнате, за этой дверью.
Людмила Михайловна вздохнула — глубоко, с усилием, — и Варя почувствовала, как её бёдра приподнялись, прижались к её лицу сильнее. Пальцы на затылке собрались в горсть, и теперь они уже не просто лежали — они держали.
— Ещё, — сказала она. Коротко, как отдают распоряжение в ординаторской. — Глубже.
Варя приподняла голову на пол-ладони и опустилась снова, и язык её нашёл то место, где нужно было быть, и остался там. Она почувствовала, как по её подбородку потекло, и не стала вытирать. Вытирать было нельзя. Вытирать значило останавливаться.
Ей вдруг стало жарко. Футболка прилипла к спине, между лопатками, и по лицу её шёл пот, и она не могла его стереть, потому что руки были заняты — они упирались в паркет, и ладони её уже устали, и она чувствовала каждую трещину, каждую щербинку в старом дереве. Она перенесла вес на одну руку, а другой коснулась бедра хозяйки — несмело, только пальцами, — и бёдро под её ладонью было тёплое и большое, и кожа на нём была мягкая, с редкими волосками, и Варя почувствовала, как оно вздрогнуло под её пальцами.
— Руки убрала, — сказала Людмила Михайловна.
Варя убрала. Она вернула ладонь на паркет и больше не трогала. Она знала, что трогать не надо, что это не для неё, и всё-таки на секунду, пока её ладонь лежала на этом тёплом бедре, ей показалось, что она здесь — не просто тряпка, не просто чьи-то руки, а что-то живое, что-то, что может коснуться.
Пальцы на её затылке чуть ослабли, и Варя поняла, что можно передохнуть. Она отвела голову, только на волосок, и вдохнула — ртом, шумно, — и вытерла лицо о собственное плечо, потому что тыльной стороны ладони у неё не было, а рукав футболки был слишком далеко.
— Я не разрешала останавливаться, — сказала хозяйка сверху.
— Простите, — сказала Варя в её бедро. — Простите, Людмила Михайловна.
— То-то же.
И Варя снова наклонилась, и снова раздвинула губы, и снова нашла то место, и на этот раз она не думала ни о чём. Она просто делала то, что нужно было делать, и делала это хорошо, потому что хорошо делать было единственное, что она умела. Лампа гудела. Тряпка капала в ведро. За стеной диктор закончил про погоду и начал про урожай.
Людмила Михайловна не торопилась. Она дала Варе минуту, две, три — сколько нужно, чтобы та вошла в ритм, чтобы язык заработал ровно, без запинок, и тогда её бёдра начали сдвигаться. Сначала едва заметно, просто кожа под щекой Вари натянулась иначе, потом сильнее, и Варе пришлось подстроиться, потому что хозяйка больше не лежала неподвижно. Она двигалась сама. Медленно, тяжёлыми толчками, приподнимая бёдра от дивана и насаживаясь на рот, и старый диван под ней поскрипывал в такт, тихо, как половицы.
Варя держала язык там, где он был нужен, и позволяла этому происходить. Ей не оставили выбора — да она и не искала его. Пальцы на затылке сжались крепче, и теперь это была уже не ладонь, а горсть, которая держала её голову на месте, и в этой горсти была вся простая, ясная мысль хозяйки: не убирайся. Не смей убираться.
— Так, — выдохнула Людмила Михайловна. Коротко, будто себе под нос. — Вот так и надо.
Колени её поднялись и сомкнулись по сторонам головы Вари. Не резко — тяжело, уверенно, как ставят на место что-то, что стояло криво. Мягкая, тёплая кожа бёдер легла Варе на уши, и звук в комнате сразу стал другим: гудение лампы отступило, голос диктора за стеной отступил, осталось только глухое, близкое, её собственное дыхание, и внутри этого глухого кокона — хозяйкино тело, тёплое, большое, живое.
Варя дёрнулась было — не отстраниться, просто вдохнуть, — и колени сжались сильнее.
— Не вертись, — сказала Людмила Михайловна сверху, и голос её шёл сквозь сжатые бёдра глухо, будто из другой комнаты. — Ты же не хочешь, чтобы я начала всё сначала.
Варя не хотела. Она замерла, устроилась, насколько можно было устроиться с чужой плотью на ушах и чужим весом на затылке, и нашла ртом прежнее место. Воздуха не хватало. Она втягивала его короткими глотками через нос, упираясь в жёсткие курчавые волосы, и с каждым толчком бёдер её нос вминался в них сильнее, и глотки становились короче.
А Людмила Михайловна уже не сдерживалась. Колени её работали, сжимаясь и разжимаясь вокруг головы Вари, и с каждым сжатием бёдра подавались вперёд, насаживаясь коротко, резко, без всякой жалости к чужому лицу. Диван под ней скрипел громче. Варя слышала этот скрип всем телом, через паркет, через колени, и чувствовала, как по её подбородку течёт и капает на пол, и не могла вытереть, и не пыталась.
Она попробовала чуть отвести голову — самую малость, чтобы вдохнуть полной грудью, — и колени сомкнулись так, что в ушах зашумело.
— Я сказала, — проговорила хозяйка, и в голосе её была та же ровная, усталая уверенность, что и в прихожей, когда она велела взять пакет. — Куда ты собралась? Тебе что, плохо тут?
Варя мотнула головой — насколько позволяли колени, — и это движение вышло жалким, коротким. Язык её не останавливался. Она работала им так, как работают, когда воздуха мало, а дело надо довести до конца: коротко, часто, точно в то место, где натянутая кожа вздрагивала под самым кончиком.
Людмила Михайловна выдохнула длинно, с присвистом, и откинула голову на спинку дивана. Одна её рука лежала на затылке Вари, вторая — на подлокотнике, и пальцы на подлокотнике побелели, вцепившись в старую кожу. Она начала двигаться чаще. Бёдра её ходили теперь короткой, злой амплитудой, и с каждым толчком из-под её тела вырывался едва слышный, влажный звук, и Варя слышала его так близко, что он отдавался у неё в челюсти.
Пот стекал Варе на глаза, щипал, и она моргала, и ресницы её склеивались. Футболка прилипла к спине целиком. Ладони на паркете вспотели, и она чувствовала, как они скользят, как опора уходит, и перенесла вес на предплечья, упёрлась, и всё равно её тянуло вперёд, в это горячее, глухое, сжимающееся вокруг головы пространство.
Колени Людмилы Михайловны сжались особенно сильно, и Варя услышала над собой звук — не слово ещё, а низкое, горловое, будто хозяйка собиралась что-то сказать и передумала. Пальцы на затылке впились так, что под ними дёрнулась кожа. И бёдра пошли быстрее, и дыхание сверху стало рваным, тяжёлым, с паузами, будто она не успевала.
Варя держалась. Она держалась ртом и языком, и это было всё, что от неё сейчас требовалось, и в каком-то тёмном, глухом углу её сознания — там, где не было ни воздуха, ни света, ни голоса диктора за стеной, — ей было почти спокойно. Её держали. Её не отпускали. Это было хуже, чем ласка, и лучше, чем ничего, и она не пыталась понять, что именно чувствует, потому что понимать было некогда.
Тряпка на краю ведра капнула ещё раз. Мягкий стук по паркету. Потом ещё. Потом ещё.
Людмила Михайловна вдруг замерла. Всё её тело напряглось разом — бёдра, живот, колени вокруг головы Вари, — и она выдохнула сквозь зубы одно короткое слово:
— Хватит.
Колени её разошлись, пальцы отпустили затылок, и Варя откинулась назад, на пятки, ловя ртом воздух. Перед глазами плыло. Она сидела на полу, и лицо у неё было мокрое — не только от пота, — и она не поднимала глаз, потому что знала, что смотреть сейчас на хозяйку нельзя, что это не для неё.
Людмила Михайловна сидела на диване, откинувшись, тяжело и часто дыша, и халат её был распахнут, и рубашка подобрана, и она не спешила приводить себя в порядок. Она смотрела в потолок, где на белой краске расползлось старое бурое пятно, и молчала.
Варя вытерла лицо о плечо. Плечо было мокрым.
— Хорошо, — сказала наконец хозяйка, не глядя на неё. Голос был уже прежний, ровный, деловой, будто она только что закончила осмотр и записывала в карту. — Хорошо. Не зря тебя хлебом кормят.
Варя не поняла, похвала это или ещё один упрёк, и на всякий случай сказала тихо:
— Спасибо, Людмила Михайловна.
— Пол там дотереть надо, — сказала Людмила Михайловна, поднимаясь с дивана. Диван облегчённо скрипнул. Она запахнула халат и завязала пояс — коротко, тугим узлом. — И кровать. Чтобы я больше не видела этого безобразия.
— Я сделаю.
— Сделает она. — Хозяйка пошла к двери, и шаги её были уже не усталые, а обычные, твёрдые, как в больнице по коридору. У порога она остановилась и обернулась. — И вытри за собой лужу. Ты натекла, как… — она поискала слово и не нашла, только поморщилась, — как не знаю кто. Живо.
Она вышла. Дверь в спальню за ней закрылась неплотно, и оттуда сразу послышался звук воды из крана, потом звон чего-то о раковину.
Варя ещё немного посидела на полу. Колени её ныли, ладони горели от паркета, и во рту стоял тот солёный, густой вкус, который она уже не замечала. Она поднялась — медленно, держась за край стола, — и посмотрела на пол.
Лужа была небольшая. Тёмное пятно на паркете, с неровными краями, и рядом — вторая, поменьше, от тряпки. Ведро стояло у двери, и полоса влажного дерева за её спиной уже почти высохла, только в стыках половиц блестело.
Она взяла тряпку, выжала её — вода пошла холодная, с хлоркой — и опустилась на колени снова. Тёрла пятно, пока паркет не стал тёмным и ровным, потом тёрла ещё раз, для верности, и смотрела, как сохнет. Ей хотелось, чтобы оно высохло скорее, чтобы к тому времени, как хозяйка выйдет, ничего не было видно, ни следа, ничего.
Из-за двери спальни донёсся голос — Людмила Михайловна говорила по телефону, короткими, отрывистыми фразами, и Варя не разбирала слов, только улавливала интонацию: ровную, недовольную, начальственную. Она тёрла пол и слушала этот голос, и на душе у неё было тихо и пусто, как в вымытой комнате.
Потом она пошла застилать кровать.
Одеяло она расправила на матрасе, подушку вернула на место, простыню подоткнула под углы — так, как её учили в приюте, аккуратно, без морщин. Кровать была узкая, железная, и стояла в углу у окна, и от неё пахло её собственным телом, тёплым и чужим. Варя разгладила одеяло ладонью, отошла на шаг, посмотрела. Ровно. Хорошо.
За окном уже совсем стемнело. Во дворе зажглись фонари, и от них на потолке лежали длинные жёлтые полосы.
Дверь спальни открылась, и Людмила Михайловна вышла — уже в другом халате, чистом, тёмно-синем, и волосы её были приглажены. Она прошла мимо Вари, заглянула в проём, оценила кровать и ничего не сказала. Это было лучше всякой похвалы.
— Чай будешь? — спросила она из кухни, и в этом вопросе не было тепла, только привычка, как привычка спрашивать у себя самой, пить ли ей таблетки.
— Буду, — сказала Варя и запнулась. — Если можно.
— Сиди уж, — донеслось из кухни. — Сама налью. Один раз живём.
Варя села на край дивана — на самый край, чтобы не мять обивку, — и сложила руки на коленях. На паркете, там, где она тёрла, не осталось ни пятна. Только чуть темнее дерево, и это было ничего, это высохнет к утру.
Из кухни пахло газом и закипающей водой. Лампа гудела. За стеной диктор умолк, и теперь там играла музыка, тихая, вечерняя, и кто-то в соседней квартире ходил по комнате, и половицы у них отзывались так же, как здесь.
Людмила Михайловна вернулась с двумя чашками. Одну поставила перед Варей — на стол, не в руки, — и села в кресло напротив, и чашка её была с трещиной по краю, и она обхватила её обеими ладонями, греясь.
— Завтра с утра в поликлинику со мной пойдёшь, — сказала она. — Карточку тебе заведу. Нечего тебе болеть без бумажки.
Варя кивнула.
— И вот ещё что. — Хозяйка отпила чаю, и лицо её в свете лампы было спокойным и тяжёлым. — Ты в моём доме живёшь, Варя. Ешь мой хлеб. Спишь на моей кровати. И пока это так — всё, что я скажу, ты делаешь. Не потому что я злая. А потому что иначе нельзя. Поняла?
— Поняла, — сказала Варя в чашку.
— То-то же, — сказала Людмила Михайловна и снова отпила.
Она отпила ещё, и чашка в её ладонях была тёплая, с трещиной, которая ловила свет тонкой тёмной ниткой. Варя смотрела на эту трещину, потому что смотреть на хозяйку было всё равно что смотреть на лампу, — и держала свою чашку обеими руками, хотя чай был ещё слишком горячий, и это было хорошо, это было чем-то, за что можно держаться.
— Мать твоя, — сказала вдруг Людмила Михайловна, и это было не вопросом, а как будто она вслух продолжала какой-то свой, давно начатый разговор. — В приюте, что ли, сдала?
Варя не подняла глаз.
— Я не знаю, — сказала она. — Мне не говорили. Мне сказали, что я оттуда с трёх лет. Больше ничего не говорили.
— Ага, — сказала хозяйка и поставила чашку на подлокотник, и фарфор стукнул о дерево коротко и сухо. — Вот и я про то. Никто не пришёл, никто не забрал. Восемнадцать лет, а за тобой — никого.
Она сказала это ровно, без злорадства, как говорят о погоде за окном или о ценах в магазине, и от этой ровности у Вари что-то медленно осело в груди, как мокрая тряпка в ведро.
— И знаешь, что я тебе скажу, — продолжала Людмила Михайловна, и голос её стал чуть мягче, и от этой мягкости стало хуже, чем от ворчания. — Ты некрасивая, Варя. Не обижайся, я врач, я тебе как на духу. Волосы жидкие, лицо серое, фигура — доска доской. Мужик на такую не посмотрит. Мужику подавай что-то. А тебе и подать нечего.
Варя кивнула. Она и сама это знала, знала с тех пор, как себя помнила, и слышать это вслух было не больно, а просто верно, как верно было то, что за окном темно. Больно бывало, когда говорили иначе, — когда кто-то из приюта бросал небрежно «да ты ничего», и потом оказывалось, что это была шутка.
— Так что ты не думай, что я тебя тут держу из какой-то там доброты, — сказала хозяйка и снова взяла чашку, и трещина её опять поймала свет. — Добрых нет, Варя. Добрых не бывает. Я тебя держу, потому что ты мне нужна, а ты держишься за меня, потому что тебе больше не за кого. Это честно. Это лучше всякой любви, запомни.
— Я запомню, — сказала Варя.
— Вот и запомни. — Людмила Михайловна отпила, и на этот раз она смотрела на Варю поверх края чашки, и глаза у неё были тёмные, спокойные, как у человека, который всё про всех уже знает и ничему не удивляется. — А то знаю я вас, молодых. Поживёшь, поешь, поспишь — и начнёшь нос воротить. Мол, старая, ворчит, спать не даёт. Я это проходила.
— Я не буду воротить, — сказала Варя, и это вышло громче, чем она хотела, и она испугалась своего голоса и добавила тише: — Мне некуда идти, Людмила Михайловна.
— Вот, — сказала хозяйка, и в этом коротком слове было что-то похожее на удовольствие. — Вот это правильно. Это ты правильно понимаешь. Некуда. И не будет куда. Так что держись за меня, Варя, держись крепко, и я тебя не выгоню. Пока держишься.
Она допила чай и поставила чашку на стол, и чашка звякнула о блюдце, которого под ней не было, о голое дерево. Варя всё держала свою, и чай в ней уже остыл, и она пила его маленькими глотками, потому что не знала, можно ли ей встать и вымыть посуду, или это тоже будет не по правилам.
— Посуду помоешь, — сказала Людмила Михайловна, поднимаясь, и это было разрешением. — И в комнате у себя прибери. Завтра с утра встанешь в семь. Не в восемь, не в полвосьмого. В семь. Я в восемь выхожу, и чтобы к тому времени всё было готово.
— Хорошо.
— И вот ещё. — Хозяйка остановилась у двери в свою спальню и обернулась, и халат её был тёмно-синий, чистый, и лицо в тени казалось моложе, чем днём. — Дверь свою на ночь не запирай. У меня может быть дело. Мало ли что.
Варя не сразу поняла, о чём она, а когда поняла, кивнула.
— Не буду запирать.
— То-то же, — сказала Людмила Михайловна и ушла к себе, и дверь за ней на этот раз закрылась плотно, до щелчка, и в комнате стало тихо так, что слышно было, как в кране на кухне оседает последняя капля.
Варя посидела ещё немного, потом встала и собрала чашки. Свою и хозяйкину, обе за раз, и понесла на кухню, и по дороге чуть не споткнулась о ведро, которое так и стояло у двери, и вода в нём качнулась и плеснула на пол, и она поставила чашки и вытерла пол заново, и только потом вымыла посуду.
Вода из-под крана шла холодная, и руки у неё покраснели, и она тёрла чашки долго, до скрипа, и ставила их на сушилку так, чтобы ручки смотрели в одну сторону. Трещину на хозяйкиной чашке она потрогала пальцем — тонкая, острая, — и подумала, что если нечаянно разобьёт, будет хуже, и поставила её отдельно, с краю, чтобы не задеть.
В своей комнате она прибрала быстро: сложила вещи в шкаф, заправила постель, вытерла подоконник. За окном во дворе фонари горели жёлтым, и от них на её потолке лежали всё те же длинные полосы, и она постояла, глядя на них, и вспомнила, как утром встала поздно и не заправила кровать, и как хозяйка это заметила, и как это осталось висеть в воздухе, незакрытым, как незакрытая дверь.
Она легла. Одеяло было тонкое, и подушка пахла пылью, и она лежала на спине и смотрела в потолок, где полосы от фонарей не двигались, потому что на улице не было ветра. В соседней комнате было тихо. Потом там скрипнула кровать, и что-то стукнуло, и снова стало тихо, и Варя лежала и слушала эту тишину, и в голове у неё было пусто и ровно, как в вымытой комнате, и она думала только одно, тихо и упрямо: не выгонят. Пока держусь — не выгонят.
И она повернулась на бок, лицом к стене, и подтянула колени к груди, и так и уснула, не заперев дверь.