Гостиная вечером пахла иначе, чем утром. Утром в ней держался холодный свет и запах мокрой тряпки, а теперь, когда за окном посинело и по стеклу поползли отражения лампы, комната сжалась до кресла, стола и полосы света, в которой висела пыль. Варя стояла посередине, сложив руки перед собой, и не знала, куда их деть — то ли опустить, то ли держать, — и от этого незнания ладони вспотели, и она украдкой вытерла их о юбку, и снова сложила, и снова они стали чужими.

Людмила Михайловна сидела в кресле, откинувшись, и молчала. Халат на ней был завязан небрежно, один узел, и от этого весь её грузный покой казался недоделанным, будто она собиралась встать и не встала. Она смотрела на Варю так, как смотрят на приёме — сверху вниз, без злобы, но и без интереса, будто отмечая про себя: вот это надо послушать, вот это посмотреть, вот тут, наверное, что-то не так. Варя под этим взглядом выпрямилась, потом поняла, что выпрямилась неловко, и ссутулилась опять.

— Ну и что ты встала, — сказала наконец хозяйка. Не спросила — сказала, и голос был ровный, усталый, будто она уже знала, чем это кончится, и заранее устала от того, что придётся ждать.

— Я… я не знала, — Варя запнулась на первом же слове, и слово рассыпалось. — Вы сказали вечером. Что я сама должна понять. Вот я и…

— Поняла?

Варя открыла рот и закрыла. В горле встал сухой комок, и она сглотнула его, и от этого стало только хуже — теперь она слышала, как сглотнула, и подумала, что и хозяйка слышала тоже. В комнате тикали часы на стене, где-то за окном проехала машина и шум её прошёл по стёклам и ушёл. Лампа светила на подлокотник кресла, и кожа на нём блестела, и пахло от неё старой кожей и сухими духами — запах был не тяжёлый, а какой-то пыльный, будто духи стояли в шкафу много лет и их открывали редко.

Людмила Михайловна шевельнулась. Не резко — медленно, будто ей было тяжело, — и положила руку на подлокотник, и рука легла в полосу света, прохладная и гладкая, с коротко стриженными ногтями, и Варя зачем-то посмотрела на эту руку, и не могла отвести взгляд, и понимала, что смотреть туда — то же самое, что смотреть в пол, только хуже.

— Сядь, — сказала хозяйка.

Варя оглянулась на диван, на стул у стены, и не поняла, куда именно, и от этого непонимания у неё защипало в глазах, и она шагнула к стулу, но хозяйка чуть качнула рукой — не приглашение, а поправка, — и Варя замерла на середине шага.

— Не туда. Здесь сядь.

Она указала на пол у своих ног. Не вниз пальцем — просто повела рукой, и этого хватило, и Варя, глядя на паркет, на котором утром стояло ведро, послушно подошла и опустилась. Колени стукнули о доски — раз, другой, — и звук вышел громким, глупым, и она замерла, сидя на пятках, и руки положила на колени, и стала ждать.

Людмила Михайловна смотрела на неё сверху. Долго. Так долго, что Варя начала слышать собственное дыхание и попыталась дышать тише, и от этого дыхание стало неровным, и она почувствовала, как краснеет — не от стыда даже, а от того, что её рассматривают и ничего не говорят, и это было хуже любого окрика. Она смотрела на носки своих туфель, на капроновые чулки, которые хозяйка ей выдала, и на своих коленях видела маленькую затяжку, и подумала, что надо будет зашить, и тут же поняла, что думает о затяжке, чтобы не думать о том, что будет.

— Ты знаешь, зачем я тебя позвала? — спросила хозяйка.

— Проверка, — сказала Варя и услышала, как тихо это вышло. — Вы сказали, что я должна сама.

— Сама. — Людмила Михайловна повторила это слово так, будто пробовала его на зуб и находила невкусным. — А ты сидишь и глаза в пол. Как будто я тебя на ковёр вызвала. Я тебя не ругаю. Пока.

Она помолчала, и в этой паузе Варя услышала, как где-то в глубине квартиры капает вода — тонко, ровно, — и подумала, что кран на кухне она закрыла, точно закрыла, и всё равно капает, и это почему-то показалось ей важным, будто если кран капает, то ничего ещё не решено и можно ещё что-то исправить.

— Ты в этом доме не первый день, — сказала хозяйка. — Ешь, спишь, посуду моешь. Всё как у людей. Только одно ты до сих пор делаешь, будто тебе за это оторвут голову. Стоишь, трясёшься, глаза прячешь. Мне это надоело.

— Простите, — сказала Варя шёпотом.

— Простите, — передразнила хозяйка без злобы, скорее устало. — Ты извиняешься, как будто тебя бьют. А тебя не бьют. Тебя, может, и надо бы, да я не бью. Я тебя держу. Понимаешь разницу?

Варя не понимала. Она хотела понять — очень хотела, — и от этого хотения в голове стало пусто и жарко, и она подняла глаза, потому что так, наверное, было правильнее, и встретила взгляд хозяйки, и взгляд был тёмный, внимательный, и в нём не было ни тепла, ни злобы, а было что-то другое, что Варя не умела назвать, и от этого другого у неё по спине прошло холодом под самым воротником.

— Я держу тебя, потому что ты мне нужна, — сказала Людмила Михайловна. — Не потому, что ты хорошая. Не потому, что я добрая. А потому, что мне нужны руки в доме и потому, что мне, когда я прихожу со смены, нужно, чтобы кто-то был. Поняла?

— Поняла, — сказала Варя. И это была правда. Это она понимала лучше всего на свете — что её держат не за красоту и не за ум, а за надобность, и надобность эта была единственная, которая у неё была.

— Хорошо. — Хозяйка чуть откинула голову. — Тогда слушай. Я тебя не бью. Я тебя не выгоняю. Но и нянчиться с тобой не буду. Ты мне нужна — вот и будь нужна. А то стоишь, как побитая, и я не знаю, что с тобой делать.

Она замолчала и снова посмотрела на Варю, и молчание на этот раз было другим — не выжидающим, а каким-то примеряющим, будто она уже решила что-то и теперь проверяла, готова ли Варя это услышать. Варя сидела на пятках, и колени у неё начинали ныть от твёрдого пола, и она не смела переменить позу, и от этого нытьё стало отчётливым, живым, и она почти обрадовалась ему — потому что это было хоть что-то понятное.

Потом Людмила Михайловна медленно, очень медленно, развела колени.

Халат распахнулся. Не сразу — сначала одна пола отъехала, потом другая, и в полосе света от лампы, между разведённых бёдер, показалось то, чего Варя ждала и боялась весь день. Волосы. Тёмные, с проседью, густые, и под ними — тяжёлые складки, и влажный, тёмный разрез, и запах, который дошёл до неё только теперь, когда она оказалась так близко, — тёплый, густой, солоноватый запах, смешанный с запахом старой кожи и сухих духов, и от этого смешения у Вари пересохло во рту.

— Ну? — сказала хозяйка.

Одно слово. Оно упало в тишину и легло между ними, и Варя поняла всё сразу — так, как понимают без слов, животом, — и от этого понимания у неё сначала остановилось дыхание, а потом пошло частое и мелкое, и она почувствовала, как у неё горят щёки и как подгибаются пальцы на ногах.

Она сглотнула. И опустилась ниже — с пяток на колени, а потом и вовсе на четвереньки, — и ладони её легли на паркет, и она поползла, и колени стукали о доски, тихо, один за другим, а полоса света от лампы становилась всё ближе, и запах — всё гуще, и вот уже тень хозяйки накрыла её с головой.

Она остановилась между разведённых колен. Близко. Так близко, что видела, как в густых волосах поблёскивает влага и как медленно, тяжело поднимаются и опускаются складки. Она слышала, как хозяйка дышит сверху — ровно, глубоко, — и как под её собственными коленями скрипнула половица.

— Ближе, — сказала хозяйка.

Варя подалась вперёд и почувствовала под губами волосы — жёсткие, тёплые, — и потянулась языком, и первый раз лизнула осторожно, снизу вверх, и на языке остался вкус: солёный, густой, тёплый, — и она замерла, держа этот вкус во рту, и не знала, что делать дальше.

Ладонь легла ей на затылок.

Прохладная, тяжёлая, — и легла не грубо, а уверенно, как кладут руку на вещь, которую хорошо знают. Пальцы забрались в её небрежный хвостик и сжали, и Варя почувствовала, как голова её сама идёт вниз, и не сопротивлялась, и от этого послушания у неё внутри что-то обмякло и стало легче дышать.

— Вот так, — сказала хозяйка сверху. — Не спеши. Ты вечно спешишь, как будто за тобой гонятся.

Варя лизнула снова. Медленнее. Широко, всей поверхностью языка, от самого низа вверх, и волосы раздвинулись под её языком, и под ними открылось горячее, скользкое, и она почувствовала, как язык её сам находит то место, где складки расходятся, и как там становится теплее и мокрее.

Ладонь на затылке чуть надавила — не приказ, а поправка, — и Варя поняла, и прижалась ртом плотнее, и стала лизать глубже, и в комнате стало слышно, как её язык работает — влажно, тихо, ритмично, — и этот звук был такой, что у неё самой между ног стало тепло и тяжело.

— Языком, — сказала хозяйка. — Не тычься. Языком.

Варя послушалась. Она лизала долго, ровно, и постепенно нашла, как надо: не торопиться, не отрываться, держать один и тот же ритм, и от этого ритма хозяйка под ней стала дышать глубже, и бедро её чуть приподнялось, и Варя почувствовала, как колено хозяйки легло ей на плечо — тяжёлое, тёплое, — и прижало к себе.

— Вот, — сказала хозяйка, и голос у неё стал другой — ниже, будто из груди. — Вот так уже можно.

Варя подняла глаза — всего на миг, — и увидела сверху её лицо: подбородок поднят, глаза прикрыты, тяжёлая челюсть расслаблена. И от этого зрелища у Вари что-то ёкнуло внутри, и она опустила глаза и стала лизать усерднее, и язык у неё уже устал, но она не останавливалась, потому что впервые за весь вечер она делала что-то, что явно получалось.

Ладонь на затылке стала тяжелее. Пальцы сжали волосы крепче, и Варя почувствовала, как её голову тянут вниз, вжимают, и она прижалась ртом сильнее, и нос её уткнулся в тёплую кожу, и дышать стало труднее, и от этого недостатка воздуха у неё закружилась голова.

— Не отрывайся, — сказала хозяйка. — Не смей отрываться.

Варя и не думала отрываться. Она лизала, и лизала, и язык её скользил по мокрому, и она чувствовала, как там, под языком, всё набухает и становится горячее, и как бедро на её плече начинает подрагивать, и как хозяйка под ней подаётся вперёд, навстречу её рту, короткими, тяжёлыми толчками.

— Ещё, — сказала хозяйка, и это было уже не приказание, а просьба, и от этой просьбы у Вари внутри всё перевернулось. — Ещё. Вот так. Не останавливайся.

Варя почувствовала, как её собственные бёдра сжались сами собой, и как под юбкой стало совсем мокро, и как она трётся коленями о пол, не замечая этого, — и всё это было далеко, неважно, а важно было только то, что делал её язык и как на это отвечало тело над ней.

Хозяйка задышала чаще. Громче. И в этом дыхании появился звук — короткий, горловой, — и бедро на плече Вари напряглось, и колено другой ноги приподнялось и сжало её сбоку, и Варя вдруг оказалась зажата между двумя тёплыми, тяжёлыми бёдрами, и это было страшно и хорошо одновременно.

— Ближе, — выдохнула хозяйка. — Ближе, ну.

Варя прижалась так плотно, как могла, и язык её уже не лизал, а давил, тёр, — и она почувствовала, как под ним что-то дрогнуло, сжалось, и как хозяйка вся подалась вперёд, и как рука на затылке сжалась в кулак, дёрнула её волосы, — и Варя застонала, не сдержавшись, и этот стон ушёл в мокрую кожу под её ртом.

— Да, — сказала хозяйка, и голос её сорвался. — Да. Вот.

Бёдра сомкнулись вокруг головы Вари. Плотно, крепко, — и Варя оказалась в тёплом, тесном, влажном плену, и слышала только своё дыхание и глухой, тяжёлый стук крови в ушах, и чувствовала, как всё тело над ней напряглось, замерло, будто натянулось до предела, — и хозяйка затихла на вдохе, и в этой тишине Варя ощутила, как под её языком всё сжалось и запульсировало, часто, коротко, — и как по её подбородку потекло горячее.

Она не отняла рта. Бёдра ещё сжимали её голову, тяжёлые, горячие, и в этом сжатии было что-то, что держало её крепче любой ладони, — и Варя лежала так, не двигаясь, и ждала, пока отпустит, и не отпускало. Потом хозяйка выдохнула сверху — длинно, будто выпускала из себя весь вечер, — и колени её медленно разошлись, и на плече у Вари стало пусто и холодно там, где только что лежало бедро.

Рука в её волосах разжалась. Не сразу — пальцы отпускали прядь за прядью, будто нехотя, — и Варя почувствовала, как кожа на голове саднит, и поняла, что волосы ей растрепали совсем, и хвостик съехал набок, и резинка держится на трёх волосинках.

Она подняла голову — чуть-чуть, на ладонь, — и посмотрела.

Халат был распахнут до самого низа, полы легли на подлокотники, и в свете лампы всё между бёдер блестело мокрым — волосы слиплись тёмными прядями, кожа под ними раскраснелась, и по внутренней стороне бедра тянулась влажная полоса, длинная, до самого колена, и на ней в свете лампы стоял тонкий блеск. Хозяйка дышала тяжело, откинув голову на спинку кресла, и горло у неё двигалось, и одна рука лежала на животе, на мягкой складке, поднимавшейся и опускавшейся.

— Ну чего уставилась, — сказала она, не открывая глаз. Голос был хриплый, без обычной своей отточенности, будто ей было трудно говорить.

Варя не ответила. Она смотрела на влажную полосу на бедре, и на подбородке у неё холодило, и она вдруг поняла, что это — её собственный след, что это она так намочила хозяйкину кожу, и от этой мысли у неё внутри стало жарко и стыдно и ещё чего-то, чему она не нашла слова.

— Я… — начала она и запнулась. — Можно?

Хозяйка приоткрыла один глаз.

— Что «можно»?

— Тут… — Варя показала рукой, неловко, на её бедро, на блестящую полосу. — Осталось. Я… я вытру.

Молчание. Долгое. Варя уже пожалела, что сказала, уже хотела отползти, извиниться, — но хозяйка смотрела на неё из-под приопущенного века, и в этом взгляде было что-то новое, оценивающее, как у человека, который не ждал такого и теперь соображает, что с этим делать.

— Вытри, — сказала она наконец. И, помедлив: — Только не тряпкой.

Варя поняла. Не сразу — с секунду она ещё смотрела на неё снизу, на раскрасневшееся, размягшее лицо, — а потом поняла, и щёки у неё вспыхнули так, что стало жарко ушам.

Она снова наклонилась.

Медленно. На этот раз не торопясь, потому что торопиться было некуда и потому что в ней вдруг проснулось что-то упрямое, желание сделать это как следует, до конца, раз уж ей позволили. Она приложила язык к внутренней стороне бедра, у самого колена, и провела вверх, по влажной полосе, и на языке снова стал тот же вкус — солёный, густой, тёплый, — только теперь он был её собственный, уже знакомый, и от этого знакомства у неё внутри всё сжалось сладко и тягуче.

Хозяйка дёрнула бедром.

— Ох, — сказала она сквозь зубы. — Осторожнее. Там… там теперь всё чувствует.

Варя замерла с языком на её коже и подняла глаза. Хозяйка смотрела на неё сверху, и брови у неё были сведены, и на лбу блестела испарина, и это было лицо человека, которому неловко и хорошо одновременно и который злится на себя за это.

— Я тихонько, — сказала Варя шёпотом. Она сама не знала, зачем шепчет. — Я аккуратно.

И провела языком ещё раз — короче, мягче, — и хозяйка выдохнула и откинула голову обратно, и рука её снова легла Варе на затылок, но уже не сжимала, а просто лежала, тяжёлая и тёплая, будто разрешение.

Варя вылизала бедро до самого верха, до того места, где влажное сходилось с волосами, и там остановилась, и подумала, и решилась, и провела языком по волосам — против шерсти, снизу вверх, — и волосы разошлись под языком, и открылось горячее, припухшее, красное, и Варя прижалась ртом и стала лизать уже без всякой спешки, медленно и тщательно, собирая всё, что осталось, — и в этот раз хозяйка не командовала и не поправляла, а только дышала сверху, коротко и неровно, и один раз тихо сказала: «Вот, вот так», — и это «вот так» было мягче всех её прежних слов.

Вкус был другой, чем в первый раз. Раньше он бил в нос, густой и чужой, а теперь Варя различала в нём отдельные нити — соль, что-то кисловатое, что-то тёплое и живое, — и на языке от этого становилось скользко и приятно, и она поймала себя на том, что лижет уже не потому, что велели, а потому, что не хочет останавливаться.

Под её языком всё подрагивало. Каждый раз, когда она проводила по тому месту, где складки сходились, хозяйка вздрагивала всем телом, и бедро её дёргалось, и она шипела сквозь зубы — не от боли, Варя слышала, что не от боли, — и один раз рука на затылке сжалась и оттянула её назад, и Варя испугалась, что сделала больно, но хозяйка только выдохнула: «Погоди. Дай вздохнуть», — и через секунду сама же потянула её обратно, вниз.

Варя лизала долго. Так долго, что язык у неё онемел у корня и челюсть заныла, и колени на паркете совсем затекли, и она уже стояла не на четвереньках, а почти лежала, уткнувшись лицом, и локти её разъехались, и она держалась только на предплечьях. Полоса света от лампы лежала у неё на спине, и в этой полосе висели пылинки, и одна из них медленно опустилась и села Варе на рукав, и она зачем-то это заметила и запомнила.

— Хватит, — сказала наконец хозяйка. Не резко. Тихо, почти сонно. — Всё. Вставай.

Варя отняла рот — с трудом, будто отклеила, — и села на пятки, и вытерла подбородок тыльной стороной руки, и только потом сообразила, что надо было не рукой, и смутилась, и опустила глаза.

Хозяйка смотрела на неё. Халат она уже запахнула — небрежно, одной рукой, — и сидела в кресле прямо, и лицо у неё было усталое и какое-то размягчённое, без обычной своей жёсткости, будто из неё вынули стержень.

— Иди сюда, — сказала она.

Варя не поняла.

— Куда?

— Сюда. Ближе. — Хозяйка похлопала по колену. — Не бойся. Не укушу.

Варя подползла — на коленях, неуклюже, — и хозяйка взяла её за плечо и потянула, и Варя оказалась у её ног, привалившись щекой к тёплому халату на её бедре, и это было так неожиданно — эта тяжесть, это тепло, — что она замерла и не смела шевельнуться.

Рука легла ей на голову. Не сжала. Просто легла, и пальцы медленно, рассеянно, стали перебирать растрёпанные волосы, выправлять хвостик, заправлять пряди за ухо.

— Смотри-ка, — сказала хозяйка задумчиво, будто себе самой. — А ведь ты умеешь. Кто бы подумал.

Варя молчала. У неё горело лицо, и во рту всё ещё стоял этот вкус, и от того, как эти пальцы ворошили ей волосы, у неё на глаза наворачивалось что-то, чего она не хотела показывать.

— Только вот что, — голос хозяйки снова стал твёрже. — Не воображай. Поняла? Хорошо сделала — это не значит, что теперь можно голову задрать. Ты мне нужна тихая. Ясно?

— Ясно, — сказала Варя в халат.

— Вот и хорошо. — Пальцы ещё раз прошлись по её волосам и остановились. — А теперь вставай. Пол холодный, простудишься ещё, а мне за тебя потом отвечай.

Варя поднялась — колени у неё были как чужие, — и стояла, покачиваясь, и не знала, куда деть руки, и в конце концов сложила их перед собой, как утром.

Хозяйка посмотрела на неё снизу, и в этом взгляде промелькнуло что-то похожее на усмешку.

— Хвост поправь, — сказала она. — Иди в зеркало посмотри. Как чучело стоишь.

Варя подняла руку и нащупала резинку на самом кончике пряди, и покраснела ещё сильнее, и пошла к зеркалу в прихожей, и по дороге услышала за спиной, как хозяйка тяжело поднимается из кресла и как скрипят пружины.

Зеркало в прихожей было старое, в тяжёлой деревянной раме, и висело низко — так, что Варе приходилось чуть наклоняться. Она встала перед ним и увидела себя всю разом, и на секунду ей стало не по себе.

Хвостик съехал на сторону и держался на трёх волосинках, как она и думала. Пряди выбились у висков и у шеи, прилипли к влажным щекам, и одна — совсем светлая, тонкая — торчала поперёк лба, будто её нарочно приклеили. Губы у неё распухли и блестели, и подбородок был красен, стёрт, и на нём остался след — тёмный, чуть заметный, в складочке у самой губы.

Она потянулась, стянула резинку и собрала волосы заново, туже, чем утром, — так, что кожа на висках натянулась. Потом облизнула палец и потёрла подбородок, и след не сошёл, только размазался, и она потёрла сильнее, до красноты, и всё равно что-то осталось, и она сдалась.

Из комнаты за спиной раздался скрип — хозяйка опустилась обратно в кресло, — и тут же щёлкнул телевизор. Голос диктора поплыл по квартире, ровный, вечерний, про погоду на завтра.

Варя вернулась в гостиную и остановилась в дверях, не зная, входить или нет.

Хозяйка сидела в кресле уже по-другому — запахнутая, подобранная, халат завязан на поясе, ноги в тапках, — и в руке у неё была чашка. Когда она успела? Варя не слышала, как закипал чайник, и от этого почему-то стало неловко, будто она пропустила что-то важное.

— Садись, — сказала хозяйка, кивнув на диван. — Не стой над душой.

Варя села на самый край, колени вместе, руки на коленях.

По экрану плыли картинки: город, машины, мокрый асфальт. Хозяйка смотрела не туда, а поверх, и пила чай маленькими глотками, и в тишине было слышно, как она дует на чашку.

— Завтра в восемь выходим, — сказала она наконец, не поворачивая головы. — В поликлинику. Карточку тебе заведут, без карточки ты у меня никто. Ни имени, ни бумаги. Поняла?

— Поняла, — сказала Варя.

— И оденешься по-человечески. Не в это. — Она мотнула чашкой в сторону Вариных джинсов. — Найдём что-нибудь. Не хватало ещё, чтобы на тебя там пальцем показывали.

Варя кивнула и посмотрела на свои колени, на вытертую ткань, на коленку, которая давно побелела от стирки. Ей вдруг стало стыдно за эти джинсы так, как не было стыдно ни за что другое за весь вечер.

Хозяйка поставила чашку на подлокотник и потянулась за пультом, и в это время в прихожей зазвонил телефон. Не мобильный — тот, что висел на стене, старый, с длинным шнуром. Хозяйка посмотрела на часы и вздохнула.

— Ну кого там ещё.

Она встала, и тапки её прошлёпали в прихожую, и Варя осталась одна на диване, глядя на экран, где женщина в плаще стояла посреди улицы и что-то говорила в микрофон.

Из прихожей донёсся её голос — короткий, деловой, — и Варя, сама не понимая зачем, прислушалась.

— Да, Вера. Да, помню я. — Пауза. — Нет, не забыла. Приходи. Чай есть. — Ещё пауза, и голос стал другим, ниже и суше. — Хорошо. Приходи, я сказала. Разговор у меня к тебе есть.

Трубка легла на рычаг с тяжёлым стуком. Хозяйка вернулась в комнату и села в кресло, и лицо у неё было задумчивое и недовольное разом.

— Вера придёт, — сказала она. — Через час, может, раньше. — Она посмотрела на Варю. — Ты помнишь, что я тебе говорила?

— Помню, — сказала Варя и, помедлив, добавила: — Тётя Люда.

Слово вышло криво и тихо, как в прошлый раз.

Хозяйка усмехнулась.

— Вот. Пусть так и остаётся. Племянница. Из области. Мать у тебя была моя двоюродная, и ты сирота, и я тебя пожалела. Всё. Больше ничего не говори. Ни про приют, ни про район, ни про то, как ты тут живёшь. Ясно?

— Ясно.

— И если она спросит — а она спросит, она такая, — ты только глаза опускаешь и говоришь, что тебе тут хорошо. Что тётя Люда тебя не обижает. Поняла?

Варя кивнула, и во рту у неё пересохло.

— А теперь встань, — сказала хозяйка.

Варя встала.

Хозяйка оглядела её с ног до головы, медленно, будто прикидывая что-то, и потом подняла руку и поманила пальцем.

— Подойди.

Варя подошла, и хозяйка взяла её за подбородок — двумя пальцами, как утром, — и повернула к свету, и посмотрела на стёртую кожу, на распухшие губы.

— Вид у тебя, конечно, — сказала она. — Но ничего. Вера не присматривается.

Она отпустила подбородок, и Варя отступила на шаг и снова сложила руки перед собой, и в квартире стало тихо, только телевизор бормотал что-то про дождь.