Варя стояла на коленях у кресла, и в комнате было так тихо, что она слышала, как в стене за обоями шуршит что-то — мышь или вода в трубе. Пол под коленями был тёплый, паркет с вытертым лаком, и одна половица у самого кресла отзывалась на каждое её движение еле слышным скрипом. Хозяйка сидела в кресле, не откинувшись, а прямо, как сидят в приёмной, и смотрела на неё сверху вниз, и ничего не говорила.
Варя ждала. Руки она держала на бёдрах, ладонями вниз, как её учили — не теребить передник, не прятать пальцы. Халат хозяйки, тёмно-синий, с растянутыми локтями, был завязан на поясе, и полы его лежали на коленях ровно, одна на другой. Варя смотрела на этот узел, на то, как завязка врезалась в мягкую ткань, и ждала, когда ей скажут.
— Покажи, что умеешь, — сказала Людмила Михайловна.
Ровно. Без нажима. Как говорят «подай соль».
И замолчала.
Варя подняла глаза. Хозяйка смотрела на неё, и лицо у неё было спокойное, тяжёлое, и в этом спокойствии не было ни подсказки, ни жалости. Только ожидание. Так она смотрела, когда Варя мыла полы и оставляла разводы, — и тогда надо было перемыть, а не спрашивать, где именно. Варя знала это лицо. От этого лица не ждут вопросов.
Она протянула руку к полам халата.
И остановилась на полпути.
Утреннее «хватит» встало перед ней, как короткая стена, — она услышала его так ясно, будто хозяйка сказала это сейчас, вот здесь, над её головой. Варя тогда не послушалась. Она осталась и продолжала, и хозяйка не выгнала её, но что-то в тот момент сдвинулось, и Варя не знала, куда именно, и боялась тронуть это место ещё раз. Пальцы её повисли в воздухе, в двух вершках от ткани, и не двинулись дальше.
Хозяйка наклонилась. Взяла её за подбородок.
Пальцы были большие и тёплые, подушечки жёсткие, с коротко стриженными ногтями, и они легли Варе под челюсть и подняли её лицо вверх, так что пришлось смотреть прямо в тёмные глаза, а отвести взгляд было некуда — только в потолок, а это было бы хуже.
— Не бойся, — сказала Людмила Михайловна. — Я не отниму. Ты сама должна захотеть.
Большой палец шевельнулся у Вари на подбородке — прошёлся по коже, коротко, один раз, — и задел то самое место. Пятно. Оно вспыхнуло под пальцем, будто там была ссадина, а не просто тёмное пятнышко, и Варя почувствовала его всем лицом, всей кожей до ушей. Она так и не стёрла его. Оно было с ней, оно проступало сквозь крем, оно оставалось, и сейчас, под рукой хозяйки, оно горело так, будто его прижгли.
— Ну? — сказала хозяйка. — Я жду.
Варя опустила глаза. От подбородка вниз, по халату, к коленям, к ногам — хозяйка сидела, не поджимая их, и из-под подола выглядывала одна ступня, широкая, с высоким подъёмом, кожа на ней была сухая и тёплая на вид. Варя наклонилась и поцеловала её.
Не клюнула. Прижалась ртом к тёплой коже над пальцами, к самой косточке, и подержала губы так, чтобы хозяйка почувствовала, что это не для вида. Кожа пахла телом — не мылом, не кремом, а просто телом, тёплым и живым, и Варя почувствовала, как под её губами что-то дрогнуло, тонко, как жилка на виске.
Хозяйка не отняла ногу.
Варя поцеловала ещё раз, ниже, у основания пальцев, и ещё раз, у самого мизинца, и с каждым разом прижималась всё смелее, будто проверяла, где кончится её смелость и начнётся чужое недовольство. Нога была тёплая, тяжёлая, и она лежала в руках Вари, как лежит вещь, которую отдали на время и могут забрать обратно.
— Вот так, — сказала хозяйка. Голос у неё был тот же, ровный, но Варя услышала в нём что-то другое, чего раньше не было. — Дальше.
Варя раздвинула губы и провела языком по пальцам — по всем сразу, от большого к мизинцу, — и во рту остался вкус тёплой кожи и пыли, и она сделала это ещё раз, медленнее, и ещё, пока не почувствовала, что нога под её ртом расслабилась, обмякла, легла тяжелее. Пальцы у хозяйки были длинные и прямые, с крепкими ногтями, и Варя взяла один в рот, большой, и обвела его языком кругом, и услышала над собой короткий выдох.
— Не торопись, — сказала Людмила Михайловна. — Кто тебя гонит?
Никто не гнал. Варя и не торопилась. Она держала ступню обеими руками, как держат что-то тяжёлое, чтобы не уронить, и работала языком между пальцами, в самых узких местах, где кожа была мягче и где пахло сильнее, и ей было странно, что это не противно. Она ждала, что будет противно. Она всю жизнь ждала, что будет противно, — и ничего.
Хозяйка шевельнулась в кресле и переложила ногу — другую, левую, — ближе к Варе, будто ставила её на место, и Варя поняла без слов и отпустила правую. Левая была такая же тёплая, и на щиколотке у неё была тонкая светлая полоска — след от резинки, от чулка, который хозяйка носила зимой. Варя поцеловала эту полоску и услышала, как над ней скрипнуло кресло.
— Хорошо, — сказала хозяйка. — Смотри на меня.
Варя подняла голову, не выпуская ноги из рук. Хозяйка смотрела на неё, и в тёмных глазах было что-то, чего Варя не могла назвать, — не тепло и не холод, а какое-то ожидание, будто она проверяла, дойдёт ли Варя до конца сама, без пинка. Пятно на подбородке Вари горело, и она не отводила взгляда, потому что знала: отведёшь — потеряешь.
— Я не буду говорить тебе, что делать, — сказала Людмила Михайловна. — Ты уже большая. Ты знаешь, что мне нужно.
Варя знала. Она знала это с той первой ночи, с того первого утра, когда её поставили на колени и объяснили, где её место, — и всё это время знала, но не решалась сделать сама. Сейчас она посмотрела на узел на поясе халата и поняла, что если не сделает, то хозяйка не сделает тоже, и они будут сидеть так до утра, и утром будет хуже.
Она опустила ногу на пол. Бережно, чтобы не стукнуть пяткой. И потянулась к поясу.
Завязка была тугой, двойной узел, и пальцы у Вари были влажные от слюны и скользили. Она дёрнула раз, другой, и узел не поддался, и тогда хозяйка, не говоря ни слова, сама взялась за концы и потянула, и халат распахнулся.
Варя развела полы в стороны.
И замерла.
Под халатом не было ничего. Только тело — большое, белое, тяжёлое, с мягким животом, который лежал складкой над бёдрами, и с тёмными завитками волос между ног, густыми, широко разросшимися, и в этих волосах, в самой середине, было влажно и темно, и Варя смотрела туда, не поднимая глаз, и не могла двинуться.
Рука хозяйки легла ей на затылок.
Не толкнула. Просто легла, тяжёлая и тёплая, и держала, и от этой тяжести Варе стало легче, будто её наконец поставили на место, где она должна была стоять всё это время.
— Ну? — сказала хозяйка.
Варя наклонилась.
Она не знала, куда деть глаза. Пахло оттуда густо, тяжело — тёплым телом, потом, чем-то ещё, кисловатым и живым, и Варя вдохнула этот запах и не отшатнулась, только крепче упёрлась ладонями в пол у самого кресла. Волосы были жёсткие на вид, курчавые, и в них блестело, будто их смочили.
Рука на затылке не давила. Просто лежала, и от её тяжести Варя не могла откинуться назад, даже если бы захотела. Хозяйка ждала — Варя чувствовала это по тому, как не двигались её колени, как ровно стояла нога на полу.
Варя подалась вперёд и ткнулась ртом в волосы. Не в середину — чуть выше, в мягкую складку над ними, где кожа была гладкая и горячая. Поцеловала. Ещё раз, ниже. Волосы щекотали губы, лезли в рот, и она не стала их отплевывать, а просто провела языком по ним, вдоль, и во рту остался вкус — солёный, густой, ни на что не похожий.
— Ближе, — сказала хозяйка. Голос был низкий и спокойный, но в нём уже не было той ровности, что утром, — будто она говорила через что-то, что мешало дышать.
Варя раздвинула пальцами волосы и увидела. Там, между складок, было мокро и темно-розово, и одна складка выдавалась вперёд, набухшая, блестящая, и когда Варя коснулась её языком, хозяйка дёрнула бедром — коротко, невольно, — и рука на затылке сжалась сильнее.
— Вот, — выдохнула Людмила Михайловна. — Вот сюда.
Варя лизала. Медленно, снизу вверх, раз за разом, и с каждым разом складка под языком становилась всё твёрже, всё набухшее, и вкус во рту делался сильнее, солонее, и Варя вдруг поняла, что делает это уже не потому, что велели, а потому, что сама не может остановиться. Ей было странно. Ей было странно, что это не противно, — она ждала, что её замутит, что она отпрянет, и ничего, только язык работал сам, будто его научили, а она и не заметила когда.
Тело её было спокойным. Совсем спокойным, тихим, как будто всё это происходило не с ней, а с кем-то другим, кто стоял на коленях у кресла и делал свою работу. Внизу у неё не было ничего — ни жара, ни тянущей пустоты, о которой шептались девочки в приюте. Только колени ныли о паркет, и шея затекала от неудобного угла, и во рту было полно чужого вкуса. Варя удивилась этому спокойствию. Она ждала, что испугается, — а ей было тихо. Как будто её тело знало что-то, чего не знала она сама, и молчало об этом.
— Язык не жалей, — сказала хозяйка. — Ты не в гостях.
Варя прижалась сильнее, и Людмила Михайловна охнула — коротко, сквозь зубы, — и её бёдра качнулись навстречу, и Варя почувствовала, как её лицо вжалось в горячую мокрую кожу, как нос утонул в волосах, как дышать стало нечем, и не отстранилась. Она работала языком быстрее, ловя этот ритм, который задавали чужие бёдра, и над ней уже не молчали — над ней дышали тяжело и часто, и в этом дыхании было что-то, чего Варя никогда прежде не слышала от хозяйки.
— Хорошо, — сказала Людмила Михайловна, и голос сорвался на середине слова. — Хорошо. Не смей останавливаться.
Варя и не думала. Рука на затылке держала крепко, направляла, и Варя шла за этой рукой, как шла за ней всё это время — по дому, по лестнице, по улице, — и теперь это было то же самое, только ближе, чем можно было вообразить. Она нашла то место, где складка была твёрже всего, и обвела её языком кругом, и хозяйка в кресле выгнулась, и колени её разошлись шире, и одна нога скользнула по полу, царапнув пяткой.
— Ещё, — сказала она. Уже не приказом. Просьбой, почти шёпотом, и от этого шёпота у Вари что-то сжалось в горле. — Ещё, ну.
Варя лизала, и лизала, и не считала ни времени, ни движений, и в комнате не осталось ничего, кроме этого — её языка, чужого дыхания и скрипа кресла под тяжестью, которая металась в нём. Потом бёдра хозяйки сжались вокруг её головы, и рука на затылке вжала её лицо вплотную, и Людмила Михайловна застонала — глухо, длинно, будто из самой глубины, — и всё её тело напряглось и задрожало, и Варя почувствовала, как под её языком всё сжалось и запульсировало, и как по её подбородку потекло тёплое.
Она не отнялась. Держала лицо там, где её держала рука, и глотала, что было во рту, и это было солоно и густо, и она глотала ещё, пока бёдра не обмякли и хватка на затылке не ослабла.
Только тогда Варя отстранилась.
Она села на пятки, вытерла рот тыльной стороной руки и подняла глаза. Хозяйка откинулась в кресле, отяжелевшая, раскрытая, и халат висел на ней, как на вешалке, и грудь её поднималась и опускалась медленно, глубоко, глубже, чем показывало её лицо. Лицо было прежнее — тяжёлое, спокойное, — а дышала она так, будто пробежала лестницу до пятого этажа.
— Ну что, — сказала Людмила Михайловна, помолчав. — Умеешь. Я не думала, что ты умеешь.
Варя опустила голову. Щёки у неё горели, и подбородок был мокрый, и пятно на нём — она вдруг поняла — тоже было мокрым, и от этого горело ещё сильнее, будто его размочили и оно проступило наружу, как проступало сквозь крем.
— Иди умойся, — сказала хозяйка. — И принеси мне воды. В горле пересохло.
Варя поднялась с колен. Ноги были ватные, и одна половица у кресла скрипнула под ней в последний раз.
В коридоре было темнее, чем в комнате, и прохладнее. Варя шла на кухню, держась рукой за стену — не потому, что нужна была опора, а потому что стена была прохладная и твёрдая, и по ней можно было вести ладонью и чувствовать, что идёшь. Ноги шли, как чужие, широко, осторожно, будто пол под ними мог провалиться. Подбородок был мокрый. Она вытерла его о плечо, потом о передник, и всё равно чувствовала, что там осталось — тонкая, липкая полоса, и запах, который никуда не делся, стоял у неё в носу и во рту.
На кухне горела только одна лампа над столом. Плитка на полу была холодная, и Варя на секунду замерла на ней босыми пятками, а потом вспомнила, что велено, и взяла с полки стакан.
Стакан был толстый, гранёный, с одной стороны помутневший от старости. Варя открыла кран и подождала, пока вода сбежит тёплая, — хозяйка не любила тёплую, — и набрала холодной до самого края. Потом посмотрела на воду и вылила половину. Полный стакан было бы нести неудобно, и она бы расплескала, и это было бы непростительно.
Она вымыла руки. Не потому, что велели, а потому что не могла иначе — вода была ледяная, и пальцы сразу заломило, и она тёрла их друг о друга, пока не перестала чувствовать липкое под ногтями. Полотенце висело на гвозде, жёсткое, серое. Она вытерла руки и повесила его обратно, ровно, как висело.
По дороге обратно она поймала себя на том, что идёт на цыпочках. Не специально. Просто ноги сами. В комнате было слышно, как хозяйка переложила ногу — кожа по коже, тихо, — и как заскрипело кресло.
Варя вошла и остановилась в дверях, держа стакан обеими руками.
Людмила Михайловна сидела в кресле уже не развалом, а собранно, как сидела всегда, и халат был запахнут, только пояс не завязан, а висел по сторонам. На лбу у неё блестело, и одна прядь седых волос прилипла к виску. Она смотрела на Варю, и лицо у неё было прежнее, тяжёлое, но дышала она ещё неровно — Варя видела, как поднимается и опускается ворот халата, — и от этого лицо и дыхание не сходились между собой, и Варя не знала, куда смотреть.
— Ну? — сказала хозяйка. — Долго ты там воду искала.
Варя подошла. Не поставила на стол — подала в руки, как подают, когда не знают, можно ли поставить. Людмила Михайловна взяла стакан, и её пальцы на секунду легли поверх Вариных, тёплые и сухие, и Варя отпустила стекло только тогда, когда почувствовала, что хозяйка держит.
Людмила Михайловна пила долго. Большими глотками, запрокинув голову, и кадык у неё ходил под кожей, и в горле что-то щёлкало. Варя стояла и смотрела, как убывает вода, и слушала, как хозяйка пьёт, и это было почему-то важнее всего, что было до этого, — что вот она стоит, а та пьёт воду, которую принесла она, Варя, и от этого в комнате что-то стало на место.
Она опустилась на колени.
Не потому, что велели. Ей никто не говорил. Она просто поняла, что стоять над хозяйкой, когда та пьёт, — неправильно, и что место её здесь, внизу, у ног, и что ноги эти сейчас расслаблены и стоят на полу одна против другой, и что там, внизу, у самого кресла, воздух теплее. Паркет был тёплый, нагретый её же коленями за весь вечер, и она села на то же место, натёртое, и колени легли в него, как в гнёзда.
Хозяйка допила и посмотрела на дно стакана. Потом на Варю — сверху, через край.
— Что это ты? — спросила она. — Я не говорила садиться.
Варя не ответила. Ответить было нечего, а оправдываться — хуже.
Людмила Михайловна держала стакан на весу, и в нём на дне блестела капля. Она покачала его — капля перекатилась, — и поставила на пол, рядом с креслом, у самой Вариной руки. Стукнуло глухо, дерево о паркет.
— Не говорила, — повторила она. — А ты села. Почему?
— Я не знаю, — сказала Варя. Голос у неё был хриплый, будто она долго молчала. — Мне так… — она поискала слово и не нашла, — так надо.
Хозяйка помолчала. Смотрела на неё, и взгляд у неё был не тяжёлый, а какой-то другой, будто она прикидывала что-то про себя и не спешила сказать вслух. В комнате тикали часы в углу — Варя только сейчас их услышала, — и за окном кто-то проехал на машине, и свет фар прошёл по потолку и погас.
— Надо, — сказала наконец Людмила Михайловна. Она произнесла это медленно, будто пробовала слово на вкус. — Надо. Смотри-ка.
Она протянула руку и коснулась Вариной головы — не затылка, как раньше, а макушки, и провела ладонью по волосам, от лба назад, и волосы у Вари были растрёпаны, и ладонь зацепилась за узел резинки и остановилась.
— Хвост твой, — сказала хозяйка. — Совсем развалился. Ты в нём как чучело.
Варя не двинулась. Рука на макушке была тяжёлая, и от неё по всей голове расходилось тепло, и Варя сидела и позволяла, и думала, что если сейчас хозяйка её отпустит, то станет холодно.
Не отпустила. Взялась за резинку и потянула — волосы натянулись, дёрнуло у самых корней, — и стянула её, и узел распался, и волосы упали Варе на плечи и на лицо, тусклые, сухие, с секущимися концами. Резинка осталась у хозяйки на пальце.
— Так лучше, — сказала она. — Хоть видно, что девка, а не пугало.
Варя почувствовала, как волосы щекочут шею. Она давно не носила их распущенными — в приюте заставляли убирать, чтобы не заводилось, — и сейчас было странно и голо, будто сняли не резинку, а что-то большее.
Хозяйка сняла резинку с пальца и положила Варе в ладонь.
— Держи. Утром уберёшь как следует, а не тяп-ляп.
Варя сжала резинку в кулаке. Тонкая, тёплая от чужой руки, она была сейчас единственным, что Варя держала, и она держала крепко.
Людмила Михайловна откинулась в кресле и посмотрела на неё сверху, и в этом взгляде было что-то, от чего Варе захотелось опустить глаза и не опускать одновременно. Она выбрала не опускать. Смотрела снизу вверх, с пола, и ждала.
— Чего смотришь? — спросила хозяйка.
— Жду, — сказала Варя.
— Чего ждёшь?
Варя не знала. Знала только, что ждёт, и что это правильно, и что если она сейчас встанет и уйдёт к себе, то будет лежать в темноте и слушать, как в стене шуршит, и думать, и не заснёт до утра.
— Тебя, — сказала она.
Хозяйка усмехнулась. Не зло — коротко, одним углом рта, — и от этой усмешки лицо у неё стало на секунду моложе, будто с него сняли что-то тяжёлое.
— Меня, — сказала она. — Ну-ну. Смотри ты.
Она наклонилась и подняла стакан с пола. Подержала его в руке, посмотрела на дно, где уже ничего не блестело, и поставила обратно — на этот раз на стол, подальше от Вариных рук, будто убирала игрушку от ребёнка.
— Воды больше не надо, — сказала она. — А ты сиди. Раз села — сиди.
Варя сидела. Колени у неё начинали ныть по-настоящему, не так, как раньше, а глубоко, изнутри, будто в них вставили по гвоздю, но она не шевелилась. Паркет под ней был тёплый, и волосы лежали на плечах, и резинка была зажата в кулаке, и в комнате было тихо, только часы и хозяйкино дыхание, которое уже выровнялось и стало прежним — ровным, спокойным, как у человека, который никуда не бежал.
— Знаешь, что я думаю? — сказала Людмила Михайловна.
Варя подняла глаза.
— Я думаю, что ты сегодня впервые сделала что-то не потому, что я сказала, а потому, что сама решила. — Она помолчала. — Утром — там, в постели, — ты тоже сама. Я сказала «хватит», а ты не послушалась. Я тогда подумала: вот, распустилась. А теперь думаю — нет. Не распустилась.
Она смотрела на Варю, и Варя смотрела на неё, и в комнате стало так тихо, что слышно было, как в стене за обоями шуршит — мышь или вода в трубе.
— Ты не распустилась, — сказала хозяйка. — Ты, может, впервые захотела чего-то сама. И это, Варя, — она подалась вперёд, и голос у неё стал ниже, — это я тебе не запрещаю. Захотеть — не запрещаю. Запомни это.
Варя кивнула. Горло у неё сжалось, и она не могла ничего сказать, только кивнула ещё раз, и резинка в кулаке стала горячей.
Хозяйка откинулась обратно и вздохнула — тяжело, всей грудью, как вздыхают после долгого дня.
— Всё, — сказала она. — Хватит на сегодня. Утром в семь встанешь, уберёшься, и пойдём. Мне надо в регистратуру, а тебе — чтоб под ногами не путалась. Поняла?
— Поняла, — сказала Варя.
— То-то же.
Она протянула руку и взяла с пола стакан, и на этот раз поставила его Варе на макушку — легонько, будто надевала шапку, — и убрала руку.
— Неси на кухню. И спать.
Варя взяла стакан. Он был пустой и лёгкий, и она поднялась с колен, и колени отозвались так, что она чуть не покачнулась, но устояла. Волосы упали ей на лицо, и она не стала их убирать.
В дверях она обернулась. Хозяйка сидела в кресле, запахнув халат, и смотрела ей вслед, и лицо у неё было спокойное, тяжёлое, прежнее, — но когда Варя обернулась, она чуть заметно кивнула, один раз, и Варя кивнула в ответ и вышла.
На кухне она поставила стакан на полку, ровно, к другим, и постояла, держась за край стола. В окне было чёрно, и в чёрном отражалась кухня — лампа, стол, она сама, — и она смотрела на своё отражение и не узнавала: волосы распущены, лицо бледное, и на подбородке темнеет пятно, которое никуда не делось.
Резинку она положила на подоконник. Утром уберёт как следует, а не тяп-ляп.
В спальне у себя она легла, не раздеваясь, поверх одеяла, и долго лежала, глядя в потолок, и слушала, как в стене за обоями шуршит — мышь или вода в трубе. Дверь она не заперла. И не стала запирать.
Она лежала и слушала. Шуршание в стене то прекращалось, то начиналось снова — будто кто-то там, внутри, перекладывал что-то мягкое с места на место и не мог улечься. Потолок был белый, ровный, и по нему шла тонкая трещина от угла к лампе, и Варя смотрела на неё, пока трещина не начинала двоиться.
Потом она поняла, что лежит и прислушивается не к стене. К коридору. К тому, закрылась ли где-то в глубине квартиры дверь, и щёлкнул ли выключатель, и прошла ли хозяйка мимо её комнаты — тяжёлым, уверенным шагом, от которого паркет отзывается.
Ничего не было. Только холодильник на кухне гудел, ровно и сонно, и раз за разом щёлкал своим термостатом, и в этом щёлканье была вся квартира — большая, тёмная, живая, но не для неё.
Варя повернулась на бок. Одеяло под ней смялось, и подушка была холодная с той стороны, к которой она не прикасалась. Она подтянула колени к груди — они заныли, глубоко, изнутри, той самой болью, что осталась от долгого стояния на паркете, — и обхватила их руками. Резинка, забытая на подоконнике на кухне, вспомнилась вдруг так остро, что она приподнялась на локте. Утром уберёт как следует. Хозяйка сказала. И она легла обратно, потому что идти за резинкой сейчас было бы глупо, и потому что в коридоре было темно.
Руки у неё пахли. Не мылом уже — мыло смылось, — а чем-то другим, тёплым и чужим, что осталось на ладонях и на пальцах, и Варя лежала и держала колени и чувствовала этот запах и одновременно помнила, как пахнет хозяйка: лекарствами, хлоркой, и под этим — ещё чем-то, что не имело названия, что было её собственное, людмино, и что Варя теперь узнала бы в темноте, среди сотни других запахов.
Она повернулась на спину. Потолок. Трещина. Шуршание в стене стихло совсем, и стало слышно, как в трубе где-то далеко, за всеми стенами, переливается вода — тонко, стеклянно, — и как за окном, на улице, кто-то негромко ругается, тянет что-то тяжёлое и волочит по асфальту.
Варя подумала: завтра в семь вставать. И убраться. И пойти. И это было не страшно — вот что было странно. Завтра было не страшно. Страшно было сейчас, в темноте, лежать и думать о том, что она сегодня сделала, и о том, что ей это не запретили, и о том, что она не знает, что с этим делать.
Она села. Свесила ноги с кровати, и пол под ступнями был холодный, и она посидела так немного, слушая, как в ней всё успокаивается, и потом встала и вышла в коридор.
Дверь хозяйкиной спальни была приоткрыта. Не распахнута, как днём, а притворена неплотно, оставив щель в палец, и в этой щели было темно, но не так, как в коридоре, — темнота там была другая, глубже, и в ней что-то тихо и мерно дышало.
Варя остановилась. Не подошла, не заглянула — просто стояла в коридоре, босая, в смятом переднике, и смотрела на эту щель, и слушала дыхание, и в голове у неё было пусто и тихо, как бывает, когда стоишь на пороге и не знаешь, по какую сторону порога ты теперь.
Дыхание в спальне сбилось. Один вдох, другой — глубже, будто человек во сне потянулся, — и стало прежним.
Варя отступила. Тихо, на цыпочках, как ходила сегодня по кухне, — и вернулась к себе, и легла, и на этот раз подтянула одеяло до самого подбородка, хотя в комнате было не холодно.
Утром в семь вставать. Она закрыла глаза и стала считать — не овец, а то, что надо будет сделать: встать, умыться, убрать в комнате как следует, а не тяп-ляп, подмести, вытереть пыль с полок, чтобы ни пылинки, и потом одеться, и пойти в регистратуру, и не путаться под ногами, и держать спину, и смотреть в глаза.
Счёт сбился на четвёртом. Шуршание в стене началось снова, тихое, привычное, и под него Варя не заметила, как перестала считать, и как потолок с трещиной стал серым, а потом тёмным, и как руки её разжались на одеяле.