На кухне пахло заваркой и чем-то ещё — сушками, что ли, которые хозяйка доставала из жестяной коробки с выцветшей наклейкой. Варя остановилась в дверях, держа руку у сгиба локтя, будто там всё ещё была ватка. Ватки не было. Был только воздух, тёплый и жилой, и Людмила Михайловна за столом, в халате, с чашкой в руке, и по тому, как она повернула голову, было видно — ждала.

— Иди сюда, — сказала хозяйка, и это было не приглашение, а место, которое ей указали.

Варя подошла. Не успела она остановиться, как Людмила Михайловна поставила чашку — дно стукнуло о стол коротко, без злости — и взяла её за руку. Не за кисть, а выше, за предплечье, и развернула локтем к свету. Пальцы у неё были прохладные снаружи и тёплые внутри, у самой кожи, и лежали крепко, как на пульсе.

— Вот, — сказала она. — Хорошо взяли. С первого раза, аккуратно.

На сгибе локтя темнела точка, маленькая, уже подсохшая, с чуть расплывшимся краем. Варя смотрела на неё вместе с хозяйкой и чувствовала, как под её пальцами кожа наливается теплом — не от иглы, а оттого, что её держат так долго и так внимательно, будто она стоит дороже, чем есть.

— Теперь ты знаешь, — произнесла Людмила Михайловна, не отпуская руки. — Что твоё тело может отдавать. Взяли — и взяли. Не спросили, не пожалели. Ты отдала, и оно ушло, и ты стоишь.

Варя не отнимала руку. Могла бы — пальцы хозяйки не держали её силой, их можно было стряхнуть одним движением. Но она стояла, и рука её оставалась в чужой руке, и это было то же самое, что в кабинете: она сама, никто не вёл.

— Больно было? — спросила хозяйка.

— Нет. — Варя запнулась. — Немного. Как щипок.

— Как щипок, — повторила Людмила Михайловна, и в голосе её было что-то похожее на одобрение, только сухое, без тепла. — А ты не заплакала.

— Не хотелось.

— Это ты так думаешь, что не хотелось. — Хозяйка наконец отпустила её руку, но не отстранилась, а подтолкнула ладонью в поясницу, разворачивая. — Садись.

Стул был деревянный, с прямой спинкой, из тех, что стоят на кухне лет двадцать и не ломаются. Варя села, как её учили, — не на край, а всей задницей, спина не касается спинки, ладони на коленях. Она положила их ровно, одну возле другой, и почувствовала, как юбка под ними собралась в складки. Пятно на подбородке она сегодня прятала с утра, и теперь, при свете, оно наверняка было видно, но хозяйка на него не смотрела. Она смотрела в глаза.

— Соловьёва, — сказала она. — Как назвалась?

— Соловьёва Варвара. — Варя произнесла это ровно, без запинки, как выучила. — Восемнадцать лет, в марте будет девятнадцать.

— А женщина в кабинете что сказала?

— Спросила, в первый ли раз. Я сказала — в первый.

— И всё?

Варя задумалась. В кабинете было много всего: белый свет, штатив, запах спирта, чужие руки, которые её не жалели. И женщина с ваткой, которая не спросила ничего лишнего, потому что ей было всё равно, — и вот это, пожалуй, было самое важное, но сказать это хозяйке было нельзя.

— Она спросила, не кружится ли голова, — сказала Варя. — Я сказала, что нет. Она сказала посидеть минутку.

— Посидела?

— Посидела.

Людмила Михайловна кивнула, взяла чашку, отпила. Пар поднимался над столом и таял, не долетев до потолка. Варя смотрела на этот пар, потому что смотреть в глаза всё время было тяжело, и в то же время знала, что отводить нельзя, и держала взгляд где-то у хозяйки на подбородке, на границе дозволенного.

— Руку покажи ещё раз, — сказала Людмила Михайловна.

Варя вытянула руку над столом, ладонью вниз. Хозяйка взяла её за локоть и повернула к свету, и опять между её пальцами и кожей Вари было это тепло, живое, будто она держала не руку, а что-то, что ещё бьётся.

— Заживёт к четвергу, — сказала она. — До четверга ещё три дня. К тому времени и пятно твоё сойдёт, если ты его сотрёшь, а не замажешь.

Варя не ответила. Пятно на подбородке жгло её даже сейчас, хотя она его не трогала, — как будто хозяйка видела его сквозь кожу, а не глазами.

— Ты мне вот что скажи, — Людмила Михайловна отпустила её локоть и откинулась на спинку стула, и стул под ней скрипнул. — Что ты видела в кабинете. Не что тебе сказали — что ты видела. Говори.

Варя опустила глаза на свои руки. Ладони лежали на коленях, пальцы были чуть влажные, и она их сжала, потом разжала. Рассказывать надо было не про себя, а про других, — и это оказалось легче, чем она думала.

— Там был стол, — начала она. — Не такой, как у вас. Длинный, и на нём лотки, много лотков, и в них пробирки стоят рядами. Женщина в белом халате сидела сбоку, не напротив. Напротив сидела я. У неё на столе лежала резинка, такая, чтобы руку перетягивать, и она её надела мне на руку и сказала сжать кулак.

— Дальше.

— Она искала вену. Долго искала, пальцем водила. — Варя говорила медленно, вспоминая, и слова шли сами, без запинки, впервые за весь день. — Потом взяла иглу, а игла была в такой прозрачной трубочке, и на кончике у неё была капелька уже. Она сказала: не смотри. Я не смотрела. Я смотрела в окно.

— А что в окне?

— Двор. Голуби на карнизе. И ещё дерево, без листьев, и на ветке висела какая-то тряпка, белая. — Варя помолчала. — Я и не заметила, как она взяла. Только почувствовала, как тянет. Не больно, а тянет, будто из меня что-то вытягивают, и это моё, и оно уходит.

Хозяйка слушала, не перебивая, и лицо у неё было не ворчливое, а другое — тяжёлое, внимательное, как у человека, который взвешивает.

— А потом? — спросила она.

— Потом она вынула иглу и прижала ватку. Сказала держать. И я держала. — Варя подняла глаза. — И вот тогда, когда держала, я подумала, что могла бы ей всё рассказать. Про комнату, про ночи, про то, как искала, — но не рассказала. Не потому, что боялась. Я просто не захотела.

— Не захотела, — повторила Людмила Михайловна. — Это хорошо. Это ты сама решила, а не я тебе велела. Запомни это.

Она потянулась через стол и накрыла ладонью руку Вари — коротко, сильно, будто ставила печать. И убрала.

— А теперь слушай сюда, — сказала она, и голос у неё стал другой: ровный, деловой, тот, которым она говорила в регистратуре и с Верой. — Кровь взяли хорошо, и ты это сделала сама, под чужим именем, и никто тебя за руку не вёл. Теперь ты знаешь, что твоё тело может отдавать. И это не только про кровь.

Варя сидела неподвижно. Ладони на коленях, спина прямая, глаза — на хозяйку.

— Ты сегодня утром много чего взяла, — продолжила Людмила Михайловна. — Ты меня не послушала, когда я сказала хватит. Ты осталась на коленях. Ты сделала по-своему, и я тебя не выгнала. — Она помолчала, давая этому осесть. — Значит, ты теперь должна. Не мне — себе. Потому что если ты взяла, то надо и отдать, иначе тебе же хуже будет.

— Я отдам, — сказала Варя тихо.

— Знаю, что отдашь. — Людмила Михайловна взяла чашку, но не отпила, а подержала её в руках, глядя в тёмную поверхность. — Только не деньгами. Деньги — это Вера, у неё своя дорога. Ты отдашь другим.

Варя не поняла, но кивнула, потому что кивнуть было легче, чем спросить.

Кухня молчала. Где-то за стеной, у соседей, забормотал телевизор, и звук был приглушённый, будто через подушку. На плите в кастрюле что-то остывало, и крышка тихо постукивала от пара. Варя вдруг подумала, что в приюте в это время всегда было шумно — кто-то плакал, кто-то ругался, кто-то бегал по коридору, — а здесь было тихо, и эта тишина была не пустая, а полная, как комната, в которой кто-то есть.

— Ты ела сегодня? — спросила хозяйка.

— Утром. Кашу.

— А после кабинета?

Варя замялась. После кабинета она шла домой и думала о деньгах в кармане, и есть ей не хотелось вовсе.

— Нет, — сказала она.

Людмила Михайловна поставила чашку. Дно опять стукнуло о стол, и в этом стуке было что-то, отчего Варя выпрямилась ещё сильнее.

— Сейчас поешь, — сказала хозяйка. — А потом у нас с тобой будет разговор. — Она наклонилась ближе, через стол, так что стало видно, как у неё устали глаза, как глубоко легли тени под ними, — и посмотрела Варе прямо в лицо. — Сегодня вечером ты мне покажешь, чему научилась.

Она замолчала. Не добавила ничего. Чашка стояла между ними, пар над ней уже не шёл, и в кухне стало так тихо, что Варя услышала, как у себя в горле сглатывает.

— А пока, — сказала Людмила Михайловна, откидываясь обратно, и голос её снова стал обычным, ворчливым, — расскажи мне, что ещё видела. Только не про голубей. Про людей.

Варя опустила взгляд на свои руки, на маленькую точку на сгибе локтя, которая уже почти не болела, и начала говорить — про женщину в очереди, которая держала на коленях сумку и не снимала пальто, про старика, который всё спрашивал у регистратуры одно и то же, про медсестру, которая ни разу не посмотрела ей в лицо. И слова шли легко, будто она говорила о себе, и это было странно, и это было хорошо.

— Женщина с сумкой, — переспросила хозяйка, и в голосе её появился интерес, сухой, как щелчок. — Ну-ка. Сумку на колени — это как?

— Обеими руками держала, — сказала Варя. — И пальто не снимала, хотя в коридоре было жарко, топили. Она сидела у самой стены, и рядом с ней было пустое место, и никто не садился.

— А ты?

— Я села через два стула. — Варя подумала и добавила, потому что это тоже было важно: — Она на меня посмотрела, когда я села, и сразу отвернулась. Не как на человека. Как на то, что может подвинуться ближе.

Людмила Михайловна хмыкнула. Она достала из жестяной коробки сушку, обмакнула в чай и откусила половину, и крошка прилипла у неё к нижней губе. Варя смотрела на эту крошку и не решалась сказать.

— Такие сумку держат, потому что боятся, что вырвут, — проговорила хозяйка с набитым ртом. — У неё, поди, там вся жизнь: кошелёк, документы, фотография. Такие в очереди первыми начинают кричать, что их обошли, — и не кричат никогда. Боятся.

Она проглотила, отпила, и посмотрела на Варю поверх чашки так, что та поняла: сейчас будет не про женщину.

— А ты? — спросила хозяйка. — Ты бы так сидела?

Варя не сразу нашлась. Вопрос был не про очередь, и обе они это знали.

— Я сидела и держала вот так, — сказала она наконец и прижала ладони к коленям, показывая, — только не сумку. У меня и нет ничего такого.

— Врёшь, — сказала Людмила Михайловна без злобы. — Есть. В переднике у тебя лежит.

Кухня будто стала меньше. Варя почувствовала, как кровь прилила к лицу — не от стыда за деньги, а оттого, что хозяйка знала про них всё это время и молчала, и молчала нарочно, как держат дверь открытой, чтобы посмотреть, войдёт ли.

— Я их не тратила, — сказала она быстро. — Я их не трогала.

— Я и не говорю, что тратила. — Людмила Михайловна поставила чашку и вытерла пальцы о халат, коротко, будто стряхнула с них воду. — Я говорю, что ты держишь их, как та женщина держала сумку. Обеими руками, у груди. И думаешь, что если будешь держать крепче, то никто не отнимет.

Варя молчала. На плите опять стукнула крышка — раз, другой, — и она обрадовалась этому стуку, потому что он давал ей куда смотреть.

— Не отниму, — сказала хозяйка. — Не бойся. Я тебе их не велела отдавать, я велела убрать со стола. Убрала — и хорошо. — Она чуть подалась вперёд. — Только запомни: пока ты их прячешь, они тебя держат, а не ты их. Поняла?

— Поняла, — сказала Варя, хотя не поняла до конца, и от этого «поняла» у неё во рту стало сухо.

Хозяйка откинулась, и стул под ней опять скрипнул. За окном было уже совсем темно, и в стекле отражалась кухня — стол, чашка, две фигуры, — и Варя на секунду увидела их со стороны: сидят две женщины, одна большая, в халате, другая маленькая, прямая, как на экзамене. И подумала, что со стороны это, наверное, выглядит как разговор родных.

— Старик, — сказала Людмила Михайловна. — Что за старик?

— Он всё спрашивал одно и то же, — сказала Варя, и голос у неё сам собой стал тише. — Подходил к окошку и спрашивал, где ему ждать. Ему говорили — тут, на лавке, — а он отходил, садился, сидел минуту и опять шёл. И так раза четыре. У него на ногах были валенки, только обрезанные, как калоши.

— А в окошке что?

— Девушка. Молодая. Она в первый раз ему ответила, во второй — ответила, а в третий уже не подняла головы.

Людмила Михайловна долго ничего не говорила. Она смотрела на свои руки, лежавшие на столе, — сильные, с коротко стриженными ногтями, с белым следом от кольца, которого не было, — и лицо у неё было такое, будто она видит не кухню, а что-то другое, давнее.

— Вот так и бывает, — сказала она наконец. — Человек стоит и спрашивает, потому что боится, что если не спросит, то про него забудут. А его уже забыли. Он ещё спрашивает, а его уже нет. — Она подняла глаза. — Ты на него смотрела и что думала?

— Что я тоже так буду, — сказала Варя, и это вышло у неё само, без подготовки. — Старая, и всё буду спрашивать, и никто не ответит.

В кухне стало очень тихо. Крышка на кастрюле больше не стучала. Варя услышала, как у соседей за стеной телевизор сменил голос — теперь там кто-то пел, тонко и фальшиво, и звук был такой далёкий, будто из другой жизни.

— Ну, — сказала Людмила Михайловна, и голос у неё был не мягкий, а какой-то тяжёлый, будто она поднимала что-то, — до старости тебе ещё дожить надо. И доживёшь не одна, если будешь делать как надо. — Она помолчала. — Я тебе не обещаю, что тебя все полюбят. Я тебе обещаю, что тебя не забудут. Это разное, и второе дороже.

Варя кивнула. Слёз не было, и это её удивило: слова хозяйки легли не в грудь, а ниже, в живот, тяжело и прочно, как съеденное.

Людмила Михайловна встала. Она обошла стол — грузно, задев бедром угол, — и остановилась за спиной Вари. Варя не повернулась. Она смотрела прямо перед собой, на жестянку с сушками, на выцветшую наклейку, и слышала, как хозяйка дышит у неё над головой.

Рука легла ей на плечо. Потом сползла — медленно, не сразу — на затылок, и пальцы забрались под волосы, к самой коже, и задержались там. Не тянули. Просто лежали. Варя почувствовала, как у неё на затылке всё стянулось, будто кожа ждала, что её сейчас дёрнут, — и не дождалась.

— Сидишь ровно, — сказала хозяйка сверху. — Спина прямая. Хорошо.

И убрала руку. Варя услышала, как она отходит, как наливает себе ещё — вода из чайника, тонкая струя, — и как ставит чайник обратно на плиту с глухим железным стуком.

— Ешь, — сказала Людмила Михайловна, возвращаясь на своё место. — В кастрюле каша, ещё тёплая. Ложку возьми сама.

Варя встала, нашла ложку в ящике — она знала, в каком, — и вернулась к плите. Каша была густая, с комками, и пахла молоком и ещё чем-то, чего она не знала в приюте: не то маслом, не то корицей, чем-то домашним, что бывает только в доме, где готовят для себя, а не для всех сразу. Она наложила себе в тарелку, села и стала есть, и ела медленно, потому что хозяйка смотрела.

— Не торопись, — сказала Людмила Михайловна. — Никто не отнимет.

Варя кивнула и положила в рот ещё ложку, и каша была тёплая, и от неё шло тепло в горло, вниз, в руки, и Варя вдруг поняла, что за весь день не думала о еде ни разу, а теперь вот сидит и ест, и это оказалось почти счастьем — такое простое, такое маленькое.

Хозяйка допила чай и поставила чашку. На этот раз стук был другой — короткий, окончательный, будто точку поставили. Она сложила руки на столе, одна поверх другой, и посмотрела на Варю, и лицо у неё было уже не ворчливое, а то самое, тяжёлое и внимательное.

— Доставай, — сказала она. — И слушай внимательно. Сегодня вечером ты мне покажешь, чему научилась.

Она замолчала. Не добавила ничего.

Ложка в руке Вари остановилась на полпути ко рту. Каша на ней подрагивала. За окном, во дворе, кто-то включил фонарь, и по стеклу прошёл свет — бледный, ровный, — и в этом свете Варя увидела, как хозяйка смотрит на неё, не мигая, и как в её тёмных глазах отражается маленькая фигурка за столом с поднятой ложкой.

Варя положила ложку на край тарелки. Тихо, чтобы не звякнула.