Варя проснулась от того, что было тепло. Не от холода, не от скрипа, не от чужих шагов — от тепла, тяжёлого и ровного, которое лежало у неё на бедре поверх одеяла. Она открыла глаза и не сразу поняла, где находится: потолок был высокий, с лепниной, серый от предрассветного света, а на стенах лежали глубокие мягкие тени от ночника, который хозяйка не выключила на ночь. Шторы не сходились до конца, и в щель между ними пробивалась та особенная утренняя синева, от которой всё в комнате кажется вымытым и чужим.
Ладонь была её. Людмила Михайловна лежала на боку, лицом к Варе, и её тяжёлая рука лежала у Вари на бедре — не случайно, не во сне, а уверенно, как кладут руку на вещь, которая должна оставаться на месте. Варя лежала на спине, вытянувшись, боясь пошевелить хоть палец, и чувствовала, как тепло проникает сквозь бархат одеяла, сквозь тонкую ткань сорочки, до самой кожи, и там, под ладонью, кожа становилась горячей и будто бы тоньше.
Хозяйка не спала. Варя поняла это по глазам — тёмным, открытым, устремлённым прямо на неё, без всякой сонной мути. Сколько она так лежала и смотрела, Варя не знала, и от этой мысли у неё во рту стало сухо.
— Не вставай, — сказала Людмила Михайловна.
Голос был низкий, утренний, ещё не прочищенный, но в нём не было ни одной лишней ноты. Варя замерла. Она лежала и смотрела на неё снизу вверх, и серый свет ложился на лицо хозяйки так, что тяжёлая челюсть казалась вырезанной из камня, а седина у виска — светлее обычного.
Ладонь двинулась. Медленно, ровно, без спешки, вниз по бедру — к колену, где одеяло чуть провисало, и обратно, к самому поясу. Варя почувствовала, как под этим движением у неё подобрался живот, как напряглись мышцы, будто тело само решало, оставаться ли ей лежать. Рука хозяйки не давила, не тянула — она просто проводила, раз за разом, туда и обратно, и каждый раз Варя ловила себя на том, что ждёт, когда она вернётся.
— Дышишь-то как, — сказала Людмила Михайловна. — Как мышь под веником.
Варя попробовала вдохнуть глубже и не смогла. В комнате пахло дорогим парфюмом — тем самым, который она вчера уловила у неё на шее, — и кожей от прохладного шёлка простыней, и ещё чем-то тёплым, жилым, тем, что ни с чем не спутаешь. За окном где-то далеко проехала первая машина, и звук её был мягким, будто ватным.
— Ты знаешь, который час? — спросила хозяйка.
— Нет, — прошептала Варя.
— Шесть. Через час тебе выходить.
Варя кивнула, и от этого движения одеяло сползло с плеча, и утренний холод лизнул кожу. Хозяйка не поправила одеяло. Она смотрела на открывшееся плечо, на торчащую ключицу, на тощую руку, прижатую к груди, — и в её взгляде было что-то, отчего Варе захотелось натянуть одеяло до подбородка. Она не посмела.
— Вчера ты лежала тут и тряслась, — сказала Людмила Михайловна. — Я слышала. Думала, не усну.
— Простите, — вырвалось у Вари.
— За что?
Варя не нашлась. Она и правда не знала, за что — за то, что не спала, за то, что мешала, за то, что вообще была. Хозяйка усмехнулась коротко, без злобы, и снова провела рукой по бедру.
— Не извиняйся за то, чего не понимаешь. Это глупо выглядит.
Она помолчала, и её ладонь остановилась у Вари на поясе, тяжело и тепло. Варя лежала, боясь дышать, и слушала, как в ней самой что-то стучит — не сердце, а где-то ниже, в животе, глухо и часто. Она уже знала это чувство. Оно приходило к ней вчера, когда она стояла на коленях, и позавчера, и ещё раньше, и она всё ещё не знала, что с ним делать.
— Покажи, чему я тебя научила, — сказала хозяйка.
Она произнесла это тихо, почти шёпотом, но в комнате, где не было других звуков, это прозвучало громче любого приказа. Варя посмотрела ей в глаза и не отвела взгляда — этому её тоже научили. Потом хозяйка убрала руку с её бедра и села в постели, опираясь на подушку, и полы её халата разошлись сами, без всякого усилия, будто ждали этого.
Варя увидела седой лобок — не редкую седину, а густую, курчавую, с проседью по краям, — и под ним тяжёлые складки, тёмные и влажные в утреннем свете. Она смотрела туда и чувствовала, как у неё горят щёки и как во рту собирается слюна, и от этого ей стало стыдно так, что захотелось отвернуться. Она не отвернулась.
— Ну? — сказала хозяйка.
Варя сползла вниз. Она не стала вставать, не стала обходить кровать — просто сползла под одеяло, накрывшись с головой, и в темноте под бархатом стало жарко и тесно, и она поползла на животе, подтягиваясь на локтях, пока не уткнулась лицом в бедро хозяйки. Одеяло лежало у неё на спине тяжёлым тёплым грузом, и снаружи не было видно ничего — только бугор, который шевелился.
Она нашла её губами в темноте. Волосы были жёсткие и курчавые, и они пахли — не мылом, не хлоркой, а чем-то тяжёлым, мускусным, тёплым, и этот запах ударил в нос и остался там, и Варя на секунду замерла, втягивая его, прежде чем коснуться языком.
Складки были горячие и мягкие, и под языком они разошлись, и Варя почувствовала, как хозяйка вздрогнула всем телом — коротко, сдержанно, но вздрогнула. Вкус был солёный и густой, и он растекался по языку, и Варя повела им медленно, снизу вверх, пробуя, как вчера, как её учили — не торопясь, не тычась, а ровно и длинно, чтобы хозяйка почувствовала каждый миллиметр.
Одеяло над ней приподнялось и опустилось — хозяйка дышала. Варя слышала это сквозь ткань, слышала, как сбивается её дыхание, и от этого у неё самой между ног стало горячо и мокро, и она сжала бёдра, чтобы хоть как-то это унять.
— Вот так, — сказала хозяйка сверху, глухо, будто через подушку. — Не спеши.
Варя не спешила. Она лизала долго, широко, собирая языком влагу и возвращая её обратно, и складки под её ртом становились всё более скользкими, всё более податливыми. Она нашла то место — маленькое, твёрдое, спрятанное под складкой, — и тронула его кончиком языка, и хозяйка дёрнулась, и её бедро под Вариной щекой напряглось, как камень.
— Ох, — выдохнула она. — Вот. Здесь.
Варя осталась здесь. Она обвела это место языком, потом прижалась к нему губами и потянула — осторожно, пробуя, — и услышала, как хозяйка шумно втянула воздух. Под одеялом было душно, воздух кончался, и у Вари кружилась голова, но она не отрывалась, потому что оторваться сейчас было бы всё равно что бросить на пол что-то хрупкое.
Она работала языком ровно, размеренно, как её учили, и постепенно в движениях хозяйки появился ритм — её бёдра начали едва заметно подаваться навстречу, и её дыхание стало частым и коротким, и в нём появилась та хрипотца, которую Варя уже умела узнавать. Она почувствовала, как на языке становится всё солонее, как влага течёт по подбородку, и не стала вытирать — некогда было.
— Хорошо, — прошептала хозяйка. — Хорошо, девочка.
От этого слова у Вари что-то сжалось в груди. Она нажала сильнее, чуть быстрее, и хозяйка вдруг застонала — глухо, в подушку, сдерживаясь изо всех сил, но всё-таки застонала, — и её рука легла Варе на затылок сквозь одеяло, тяжёлая и горячая, и прижала.
Варя замерла под этой ладонью. Она лежала на животе, между её ног, с губами у самого её тепла, и не могла ни отстраниться, ни вздохнуть, и от этого беспомощного положения у неё самой всё внутри сжалось и задрожало. Она почувствовала, как пальцы хозяйки шевелятся у неё на затылке, как они зарываются в волосы, сжимают их — и как её собственные бёдра сами, без спроса, прижимаются к прохладной простыне, ища хоть какого-то облегчения.
— Не останавливайся, — сказала хозяйка.
И Варя не остановилась.
Рука на затылке не отпускала. Пальцы лежали тяжело, сквозь бархат одеяла, и Варя чувствовала каждый из них отдельно — как они упираются, как держат её голову на месте, будто она могла куда-то деться. Она и правда никуда не делась. Она повела языком снова, и на этот раз хозяйка не просто вздрогнула — её бёдра подались навстречу, коротко и резко, и Варя услышала над собой сдавленный звук, который хозяйка тут же проглотила.
Под одеялом кончился воздух. Варя вдохнула через нос, и в нос ударило тем самым — тёплым, густым, солёным, — и голова закружилась сильнее, и она поняла, что если сейчас оторвётся, то не от того, что не хочет, а от того, что нечем дышать. Но рука держала. Рука не спрашивала, чем она дышит.
— Носом, — сказала хозяйка сверху, будто услышала её мысли. Голос был рваный, но твёрдый. — Дыши носом и не отрывайся.
Варя послушалась. Она прижалась ртом плотнее, нашла языком то твёрдое местечко и осталась на нём, и стала дышать через нос — коротко, часто, — и от этого в голове немного прояснилось, и она смогла продолжить. Складки под её губами были мокрые насквозь, и влага стекала ей на подбородок, собиралась в ямке под нижней губой, и она чувствовала, как там щиплет — от собственной слюны, от её соков, от всего сразу.
Одеяло над ней ходило ходуном. Варя слышала, как хозяйка дышит — уже не сдерживаясь, короткими толчками, — и как под ней скрипит кровать, тихо, размеренно, в такт движениям её бёдер. Этот скрип был единственным звуком в комнате, кроме дыхания, и от него Варе стало жарко ушам, будто кто-то посторонний мог услышать.
Пальцы на затылке сжались сильнее, потянули за волосы — не больно, но так, что Варя почувствовала, где именно у неё голова. Хозяйка направляла её. Чуть выше. Чуть медленнее. Варя подчинялась каждому движению этой руки, как будто та говорила с ней без слов, и в этом послушании было что-то, от чего у неё самой подкашивалось внутри.
— Вот, — выдохнула хозяйка. — Вот так, умница.
Умница. Варя никогда не думала, что это слово может так ударить — не в голову, а куда-то в грудь, ниже груди, туда, где всё сжималось и дрожало. Она задвигала языком быстрее, забыв про воздух, забыв про то, что душно, — и хозяйка под ней глухо застонала, длинно, и её бёдра поднялись, и Варя почувствовала, как её собственные ноги, там, внизу, сами разъехались по простыне, ища прохлады.
Простыня была холодной там, где её не касалось тело, и Варя прижалась к ней животом, и это было так хорошо и так стыдно одновременно, что она замерла на секунду — всего на секунду, — и рука на затылке тут же дёрнула её обратно.
— Я сказала не останавливаться, — проговорила хозяйка, и в голосе появилась та сухость, которую Варя знала по утрам, по кухне, по «не воображай». — Ещё раз остановишься — вылезешь отсюда и будешь смотреть, как я сама.
Варя испугалась так, что у неё перехватило дыхание. Она вжалась лицом глубже, задвигала языком и губами разом, неловко, торопливо, и хозяйка под ней выгнулась и зашипела сквозь зубы.
— Не так быстро. Ровно. Я же тебя учила.
И Варя выровняла. Она заставила себя замедлиться, хотя всё в ней кричало быстрее, — и получилось. Хозяйка выдохнула длинно и расслабленно, и её бёдра снова начали подаваться ровно, в том же ритме, и скрип кровати стал тягучим и медленным.
Варя работала, и пот стекал у неё по виску, и одеяло прилипало к спине, и она уже не понимала, где кончается её собственное тело и начинается чужое тепло под её ртом. Она чувствовала только руку на затылке, вкус на языке и то, как хозяйка под ней набирает скорость — сначала чуть-чуть, потом сильнее, — и как её собственное тело подстраивается под этот ритм, будто их было двое, а движение одно.
— Сейчас, — сказала хозяйка, и это было уже не слово, а выдох. — Не смей.
Варя не смела. Она прижалась губами плотнее, взяла это твёрдое местечко в рот и потянула, и хозяйка под ней напряглась вся — от бёдер до плеч, — и её рука на затылке сжалась так, что Варя почувствовала ногти сквозь ткань, и в комнате стало тихо-тихо, только скрип оборвался и дыхание замерло, — а потом хозяйка глухо, сдавленно застонала в подушку, и её бёдра толкнулись вверх, раз, другой, третий, и Варя держала её ртом, пока это не кончилось.
Бёдра под её лицом ещё вздрагивали — мелко, часто, как от холода. Варя не отняла рта. Она лежала, прижатая тяжёлой ладонью, и чувствовала, как внутри хозяйки всё ещё что-то сжимается и отпускает, сжимается и отпускает, и язык у неё сам, без всякой команды, снова прошёлся по складкам — медленно, мягко, будто пробуя, не обожжёт ли.
Хозяйка дёрнулась. Не оттолкнула — дёрнулась всем телом, коротко, и её рука на затылке Вари не разжалась, а наоборот, потянула ближе, вжала лицо глубже, так что дышать стало совсем нечем.
— Ты что делаешь, — выдохнула она. Это был не вопрос. Голос шёл сверху, хриплый, разбитый, и в нём не было ни капли той сухости, которой Варя боялась. — Я же…
Она не договорила. Варя повела языком ещё раз, длинно, снизу вверх, и собрала на язык всё, что там было — солёное, густое, тёплое, — и проглотила, не подумав даже, что делает. Под одеялом было не продохнуть. Бархат лежал на спине, как чужая тяжёлая рука, и пот стекал у неё по вискам, и волосы прилипли ко лбу, и всё это было где-то далеко, потому что близко было только одно: как хозяйка под ней снова начинает подаваться — уже не резко, а медленно, осторожно, будто через силу.
— Варя, — сказала она.
Просто имя. Без «девочки», без «умницы», без ничего. И от этого — от того, как оно прозвучало, будто хозяйка сама не ожидала, что скажет его вот так, — у Вари внутри всё перевернулось, и она прижалась губами крепче и потянула снова, и услышала, как над ней шумно втянули воздух сквозь зубы.
— Ох. Нет. Погоди.
Но рука не отпускала. Рука держала крепко, и Варя не понимала, чего хочет эта рука — оттолкнуть или удержать, — и на всякий случай не двигалась с места, только язык работал, ровно и мягко, обводя то место, которое уже знал наизусть.
Хозяйка застонала — тише прежнего, коротко, и в этом стоне было что-то почти жалобное, чего Варя никогда от неё не слышала. Бёдра под её щекой сжались, потом разошлись, потом снова сжались, и Варя почувствовала, как её собственные ноги, там, внизу, опять разъехались по простыне, и как ткань под животом стала горячей и влажной, и как от этого всего кружится голова сильнее, чем от нехватки воздуха.
— Хватит, — сказала хозяйка. — Хватит, я сказала.
Голос был твёрдый. И всё-таки она медлила — Варя слышала эту заминку, чувствовала, как пальцы на затылке сначала сжались, будто собираясь с силами, и только потом потянули одеяло с её головы.
Свет ударил в глаза. Варя зажмурилась и не сразу смогла открыть — ресницы слиплись, на щеке и подбородке было мокро, и утренний серый свет резал после темноты, как нож. Она лежала на животе, щекой на бедре хозяйки, и не шевелилась, потому что не знала, можно ли уже шевелиться.
Ладонь ушла с затылка. Одеяло сползло на пол.
— Встань, — сказала Людмила Михайловна.
Варя подтянула под себя руки и села на пятки, и только теперь увидела её всю — растрёпанную, раскрасневшуюся, с полами халата, распахнутыми на груди, с сединой у виска, прилипшей от пота. Хозяйка откинулась на подушки и смотрела на неё сверху, тяжело дыша, и в её тёмных глазах было что-то, чего Варя там ещё не видела. Не злость. И не та холодная оценка, к которой Варя привыкла. Что-то растерянное, будто она сама себя не ожидала.
Она потянулась к тумбочке, взяла с неё стакан с водой — тот, что стоял там с вечера, — и выпила залпом, до дна. Кадык ходил у неё на шее. Потом поставила стакан обратно, и он стукнул о дерево громче, чем надо было.
— У тебя лицо, — сказала она наконец. — Всё в этом.
Варя провела по лицу тыльной стороной ладони. Ладонь стала мокрой и липкой.
— Простите, — сказала она шёпотом.
— За что опять?
— Я… — Варя запнулась. — Я не должна была. Вы сказали хватит.
Хозяйка посмотрела на неё долго. Потом усмехнулась — коротко, одной стороной рта, — и покачала головой.
— Я сказала хватит, а ты не послушала, — проговорила она, и в голосе снова появилась та сухость, которую Варя знала. — Ничего себе. Первый день, когда ты делаешь не то, что велено, — и это вот так выглядит.
Варя не поняла, ругают её или нет. Она сидела на пятках, мокрая, растрёпанная, с колотящимся сердцем, и ждала.
— Иди умойся, — сказала хозяйка. — У тебя подбородок блестит, как у кошки. И не забудь: в семь выходишь.
Варя встала. Ноги были ватные, и рубашка прилипла к спине. Она сделала шаг к двери и остановилась.
— Людмила Михайловна.
— Что.
— А… — Варя сглотнула. — А вы не сердитесь?
Хозяйка молчала так долго, что Варя успела пожалеть о вопросе. Потом откинула со лба прилипшую прядь.
— Сердятся на тех, кто умеет, — сказала она. — А ты пока умеешь только языком работать. Это не одно и то же. Иди.
В коридоре было холодно. Варя дошла до ванной, закрыла за собой дверь — незапертую, как всегда, — и включила воду. Холодная обожгла пальцы. Она наклонилась над раковиной и долго плескала себе в лицо, пока не перестало щипать подбородок, а потом подняла голову и посмотрела в зеркало.
Оттуда на неё смотрела девушка с мокрыми волосами, прилипшими к щекам, с красными губами и с тем самым тёмным пятнышком на подбородке, которое не стёрлось ни вчера, ни сегодня. Она смотрела на него и думала — не о пятне. О том, как хозяйка сказала её имя. Просто имя, без ничего. И о том, что она, Варя, не вылезла, хотя ей велели, и её за это не выгнали.
За стеной, в спальне, скрипнула кровать. Потом послышались шаги — тяжёлые, неторопливые, — и голос, уже обычный, ворчливый:
— Варя! Ты там уснула? Мне ещё на работу, а тебе кровь сдавать. Шевелись.
— Иду! — отозвалась Варя в дверь и сама удивилась, как громко это вышло.
Она вытерлась насухо, надела то, что лежало с вечера на стуле, — водолазку, юбку, — и, уже выходя, сунула руку в карман передника, висевшего на крючке. Шесть тысяч были на месте, сложенные, тёплые от её собственной ладони. Она сжала их и разжала и пошла на кухню.
Хозяйка стояла у плиты в халате, застёгнутом теперь до самого горла, и ставила чайник. На столе уже лежал кусок хлеба и стояла чашка.
— Натощак, — сказала она, не оборачиваясь. — Только воду. Хлеб не трогай, это я себе.
Варя села. Она смотрела на её спину — широкую, в мятом халате, — и на её сильные руки, которые сейчас, с чайником, казались обыкновенными руками немолодой женщины, и молчала.
— Что уставилась, — сказала хозяйка, оборачиваясь. — Сказать что-то хочешь? Говори, пока я добрая.
Варя опустила глаза на чашку. Потом подняла — этому её учили, и она помнила.
— Спасибо, — сказала она. — За то, что не выгнали.
Хозяйка поставила чайник на стол, и он стукнул о клеёнку. Она смотрела на Варю тем самым взглядом, от которого Варе всегда хотелось втянуть голову в плечи, — и вдруг сказала:
— Ты сегодня первый раз сделала не то, что велено, и осталась. Запомни это. — Она налила себе чаю, села напротив. — Только не воображай, что теперь можно всё. Один раз — не правило.
Варя кивнула. Она держала чашку обеими руками, хотя в ней была только вода, и чувствовала, как тепло от неё идёт в ладони. За окном светлело — серое утро становилось белым, и где-то во дворе кто-то уже гремел ведром.
— В двенадцатый кабинет, — сказала хозяйка, отхлебнув. — Скажешь: Соловьёва. Если спросят, почему одна, — тётя на работе, придёт позже. Поняла?
— Поняла.
— Повтори.
— Соловьёва. Тётя на работе, придёт позже.
— Хорошо. — Хозяйка откусила хлеба и прожевала, глядя в окно. — И вот ещё что. Когда вернёшься — сразу ко мне, не раздеваясь. Есть разговор.
Варя посмотрела на неё. Лицо у хозяйки было спокойное, будто она говорила о продуктах, но пальцы на чашке лежали чуть плотнее обычного.
— Какой разговор? — спросила Варя и тут же прикусила язык. Вопросов ей задавать не велено.
Но хозяйка не рассердилась. Она только допила чай и поставила чашку.
— Такой, — сказала она. — Что ты теперь не просто так живёшь. Пора и тебе что-то отдавать, а не только брать. — Она встала и одёрнула халат. — Всё. Иди, а то опоздаешь, и тогда я точно рассержусь.
Варя встала. В прихожей она натянула куртку, сунула ноги в сапоги, и, уже взявшись за ручку двери, оглянулась. Хозяйка стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди, и смотрела ей вслед.
— Людмила Михайловна, — сказала Варя. — А можно я… — она запнулась, — можно я спрошу, что отдавать?
Хозяйка усмехнулась.
— Вернёшься — узнаешь, — сказала она. — А пока иди. И не сутулься на улице. Мне за тебя перед людьми не стыдно должно быть.
Варя вышла на лестничную площадку. Дверь за ней закрылась — не на замок, просто закрылась, — и она постояла секунду, прислушиваясь, как за ней ходят по квартире, как звякает посуда, как хозяйка что-то бормочет себе под нос. Потом сунула руку в карман куртки, нащупала там сложенные деньги — шесть тысяч, чужие, — и сжала их в кулаке.
Внизу хлопнула подъездная дверь. Варя вздохнула, выпрямила спину — не сутулься — и пошла вниз по лестнице, в серое, светлеющее утро, в двенадцатый кабинет, где её ждали под чужим именем.
Она не стала ждать рассвета в подъезде. Куртка ещё пахла квартирой — халатом, чаем, чем-то тёплым и чужим, — и Варя шла вниз, держась за перила, потому что ноги после ночи были не совсем её. На площадке второго этажа кто-то оставил мешок с мусором, и она обошла его, не поднимая глаз, и поймала себя на том, что спина прямая, как велено, и что это уже само собой, без приказа.
На улице было пусто и сыро. Дворник гремел ведром у соседнего подъезда, и звук этот разносился далеко в белом воздухе. Варя дошла до угла, до урны, и остановилась. Рука сама полезла в карман — не за деньгами. За тем, чтобы проверить, что они там.
Шесть тысяч лежали сложенной пачкой, перетянутые аптечной резинкой, которую хозяйка когда-то натянула на них, чтобы не рассыпались. Варя вытащила пачку на свет. Верхняя бумажка была чуть надорвана с угла — она заметила это только сейчас, хотя держала деньги в руках вчера, и позавчера, и когда убирала их со стола по велению хозяйки. Надрыв был маленький, в ноготь, но Варе вдруг показалось, что его видно отовсюду, что весь двор сейчас смотрит на её ладонь и видит чужое.
Она сунула пачку обратно, поглубже, за подкладку, и пошла дальше.
Поликлиника стояла через две улицы, за гаражным кооперативом, и в это время суток её корпус казался больше, чем днём, — серый, с тёмными окнами, с одной лампочкой над крыльцом, которая ещё горела. Варя поднялась по ступеням и толкнула дверь. Внутри пахло так, как пахло от хозяйки, когда та приходила со смены, — хлоркой и чем-то лекарственным, — и от этого запаха у Вари внутри неожиданно ёкнуло, будто она вошла не в чужое здание, а в чью-то большую холодную комнату, где её уже ждали.
В регистратуре сидела женщина в белом халате поверх свитера и пила чай из железной кружки. Она подняла глаза, и Варя сказала, как учили, — ровно, не сутулясь:
— Соловьёва. На кровь. Двенадцатый кабинет.
Женщина полистала тетрадь, нашла, провела ногтем по строчке.
— Соловьёва Варвара. Восемнадцать, — проговорила она вслух, будто проверяя, и Варе показалось, что она произнесла это громче, чем нужно. — Проходите, второй этаж, направо. Натощак?
— Натощак.
— Хорошо. — Женщина снова уткнулась в кружку. — Тётя ваша где?
— На работе, — сказала Варя. — Придёт позже.
Слова вышли легко, будто она говорила их всю жизнь. Варя даже удивилась — внутри у неё всё дрожало, а голос шёл ровный, как чужой. Она поднялась по лестнице, держась за перила, и на площадке второго этажа остановилась перед дверью с цифрой двенадцать, наклеенной криво, поверх старой краски.
За дверью было тихо. Варя постояла, прислушалась — ничего, только где-то далеко капала вода, — и толкнула.
Кабинет оказался маленький, с окном во двор и с кушеткой, застеленной клеёнкой. У стола сидела молодая женщина в халате, светловолосая, с усталым лицом, и перед ней лежала раскрытая карточка. Она подняла глаза и улыбнулась — не широко, просто уголками губ, — и от этой улыбки Варе стало легче и страшнее одновременно.
— Соловьёва? — спросила она. — Проходите, садитесь. Руку на стол, вот сюда, на подушечку.
Варя села. Она положила руку на холодную клеёнку, ладонью вверх, и увидела, что пальцы у неё чуть подрагивают. Женщина взяла жгут, перетянула ей предплечье, и Варя почувствовала, как кожа натянулась, как вены под ней набухли. Женщина постучала по сгибу локтя двумя пальцами, нашла вену и ваткой с чем-то резким провела по коже.
— Кулачок сожмите, — сказала она. — И не смотрите, если боитесь. Многие не смотрят.
Варя не отвела глаз. Она смотрела, как игла входит — коротко, остро, — и как в прозрачную трубочку сбегает тёмная кровь, густая, как сироп, и как она наполняет первую пробирку, за ней вторую. И в этом не было ничего страшного. Было даже наоборот — что-то честное, простое, чего у неё давно не было: вот её кровь, вот её рука, вот имя в карточке, и всё это настоящее, её.
— У вас венки хорошие, — сказала женщина, вынимая иглу и прижимая ватку. — Держите. Минуту не отпускайте. — Она перевернула пробирки в штативе и вдруг, не поднимая головы, спросила: — А вы, Варвара, у тёти давно живёте?
Варя держала ватку у сгиба и чувствовала, как под ней набухает и пульсирует.
— С осени, — сказала она. — Как мама… — она запнулась, но не так, как боялась, а просто, будто слово было тяжёлое. — Как мамы не стало.
— Тяжело, наверное, было, — сказала женщина. И это было не любопытство, а как-то по-человечески, вполголоса, будто она знала, что такие вещи не спрашивают громко.
Варя кивнула. Она смотрела на ватку и думала о том, что вот сейчас, если бы захотела, могла бы рассказать этой женщине всё. Про комнату с ободранными обоями, про ночи, когда за дверью ходили чужие шаги, про то, как она искала на сайтах женщину, которая бы её приютила, и как нашла. Но она этого не сделала. Она держала ватку и молчала, и молчание это было не страхом, а чем-то другим — выбором, который она сделала сама, впервые за долгое время.
— Ну, всё, — сказала женщина, убирая штатив. — Можете идти. Результаты через три дня, в регистратуре спросите.
Варя встала. В коридоре она прижала ватку сильнее и пошла к лестнице, и на площадке, где было окно, остановилась и разжала пальцы. На сгибе локтя темнела маленькая точка, уже подсохшая, — след, который останется на день, на два, а потом сойдёт. И Варя подумала, что вот это — её, это она сделала сама, одна, под чужим именем, и никто её за руку не вёл.
Она сунула руку в карман, нащупала пачку, и вдруг ей стало ясно, что она не отдаст эти деньги обратно. Не потому, что хотела их присвоить. А потому, что они были единственным, что принадлежало ей в этом городе, — тяжёлые, чужие, но её, — и отдать их значило снова стать той, у кого ничего нет.