Дверь за спиной закрылась с мягким щелчком, и Варя на секунду замерла в прихожей, прислушиваясь, как затихает эхо шагов на лестнице. Пальто на плечах отяжелело от мороза, воротник колол шею, но она не потянулась к пуговицам. Хозяйка сказала: не раздеваясь. Значит, не раздеваясь.
В кармане передника шуршали купюры — она сунула руку, сжала их в кулак, почувствовала, как тонкая бумага нагрелась от её ладони и стала почти влажной. Чужие шесть тысяч. Хозяйка велела убрать их со стола, и Варя убрала — только не туда, куда, может быть, следовало. Она убрала их к себе.
В коридоре было темно, только из-под двери спальни тянулась узкая полоса света. Варя прошла мимо кухни, где всё ещё пахло утренней кашей, мимо своей комнаты с незапертой дверью — и остановилась перед спальней хозяйки. Постояла. Пальцы на ручке были ледяные, и она не сразу решилась повернуть.
Дверь открылась без скрипа. В спальне пахло кожей — старым кожаным креслом у окна, — дорогими духами, которые хозяйка, наверное, наносила утром и которые теперь осели на всём, и пылью на книгах, тёплых от солнца, что весь день било в тяжёлые шторы. Шторы были задёрнуты, но свет всё равно сочился сквозь них, густой, желтоватый, и в этом полумраке комната казалась меньше, чем была.
Людмила Михайловна сидела на кровати. Не лежала, не читала — сидела, выпрямившись, у самого края, и халат на ней был распахнут так, что Варя сразу увидела бледную полную грудь, тяжёлый живот, тёмную полосу волос ниже. Хозяйка не потрудилась запахнуться. Она смотрела на Варю молча, и в её тёмных глазах не было ни вопроса, ни приглашения — только ожидание, как у человека, который уже всё решил и теперь просто ждёт, когда остальные догонят.
Варя остановилась на пороге. Пальто давило на плечи, воротник душил, и она вдруг остро почувствовала, как нелепо, наверное, выглядит — в уличной одежде, с красными от холода руками, с этим шуршащим карманом. Она не знала, куда деть глаза, и не знала, можно ли войти, и стояла, переминаясь, пока тишина в комнате не стала совсем плотной.
— Подойди, — сказала хозяйка. Негромко. Без вопроса.
Варя шагнула через порог, и пол под ногами скрипнул — половица, которую она уже выучила, — и от этого звука у неё внутри что-то сжалось. Пальто стало ещё тяжелее, будто кто-то положил ей на плечи мокрое одеяло. Она сделала второй шаг, третий, и остановилась в двух шагах от кровати, опустив руки вдоль тела.
Хозяйка смотрела на неё снизу вверх — так, как смотрят на что-то, что принесли по первому требованию. Потом протянула руку. Её пальцы — сильные, с коротко остриженными ногтями, — сомкнулись на запястье Вари, и Варя вздрогнула: рука была тёплая, сухая, и держала крепко, без усилия, но так, что не вырвешься.
— Вниз, — сказала хозяйка, и потянула.
Варя опустилась на колени. Пол был твёрдый, паркет с вытертым лаком, и колени сразу заныли — она ещё не успела привыкнуть, хотя уже не в первый раз. Пальто сбилось на спине, воротник впился в шею, и в этом было что-то унизительное, почти невыносимое: стоять на коленях в верхней одежде, как собака, которую привели с улицы и ещё не распрягли.
А в кармане передника — купюры. Она почувствовала их особенно остро, когда наклонилась: бумага прижалась к бедру сквозь ткань, и тепло от её собственного тела делало их какими-то живыми, будто они дышали. Шесть тысяч. Половина чужого долга, который хозяйка велела убрать. И Варя убрала — к себе, поближе, будто надеялась, что там, у бедра, их никто не найдёт.
Хозяйка отпустила её запястье и откинулась назад, опершись на локти. Халат распахнулся шире, и теперь Варя видела её всю — тяжёлые бёдра, широко разведённые колени, тёмный куст волос, уже влажный в полумраке. От неё пахло не только духами. Что-то ещё было в этом запахе, тёплое, животное, и Варя, стоя на коленях, вдруг поняла, что от неё самой сейчас пахнет улицей — морозом, чужой лестницей, — и что этот запах здесь совсем не к месту.
— Чего ждёшь? — спросила хозяйка. Голос был ровный, почти скучающий. — Я тебя не за этим позвала, чтобы ты мне тут глазами хлопала.
— Я не… — начала Варя и осеклась. Не «не знаю». Она знала. Просто руки не слушались, и язык прилип к гортани, и всё это было так, как будто её снова поставили перед дверью, которую надо открыть самой.
Она подняла руки. Пальцы были холодные, непослушные, и она сначала сунула их в карман передника — поправить, прикрыть, спрятать подальше эти проклятые деньги, — а потом уже потянулась к халату. Ткань была мягкая, старая, в мелких катышках. Варя взялась за полы и осторожно, как будто боялась порвать, развела их в стороны.
Хозяйка не помогла ей. Не приподнялась. Лежала, опершись на локти, и смотрела сверху, и Варя чувствовала этот взгляд на своём затылке, на плечах, на спине. Она наклонилась. Пальто натянулось, где-то под мышкой треснула ткань, и она замерла, прислушиваясь, не рассердится ли хозяйка, — но та молчала.
Ближе. Ещё ближе. От запаха у неё закружилась голова — тёплый, солоноватый, он ударил в нос, и Варя на секунду зажмурилась, а потом открыла глаза и увидела перед собой тёмные волосы, блестящие от влаги, и ниже — розовое, припухшее. Она знала этот запах. Она уже была здесь, на этом полу, и всё-таки каждый раз это было заново, как первый раз, и она не знала, куда девать руки.
Она высунула язык и коснулась. Осторожно. Кончиком. Хозяйка не пошевелилась, но Варя услышала, как изменилось её дыхание — стало глубже, будто она набрала воздуха и не выпустила до конца. Это придало Варе смелости, и она лизнула снова, шире, всей поверхностью языка, и почувствовала, как под языком всё скользит, горячее и мягкое.
— Вот, — сказала хозяйка. — Можешь ведь.
Варя не ответила — рот был занят, — но щёки у неё вспыхнули. «Можешь ведь». Как будто она сдавала экзамен и наконец сдала. Она наклонилась ниже, уткнулась носом в тёплую кожу, и язык заработал сам, уже без её участия: она лизала сверху вниз, длинными движениями, собирая влагу, чувствуя, как на подбородке становится мокро и как это мокрое стекает ей на шею.
Пальто давило. Воротник впивался в горло, и Варя вдруг поняла, что задыхается — не от запаха, а от собственной одежды, от того, что она вся закутана, застёгнута, будто собралась уходить, а на самом деле стоит на коленях и делает это. Она хотела расстегнуться, но не решалась — хозяйка сказала не раздеваясь, и она не знала, можно ли теперь.
Хозяйка, кажется, поняла раньше неё. Её рука легла Варе на затылок — тяжёлая, тёплая, — и пальцы медленно, с нажимом прошлись по волосам, от макушки к шее, собирая хвостик в кулак. Варя замерла. Рука сжалась, потянула — не сильно, но так, что пришлось податься вперёд, ещё ближе, глубже, — и Варя почувствовала, как её язык скользит по чему-то твёрдому, маленькому, и как хозяйка под ней вздрагивает.
— Так, — сказала хозяйка. — Не торопись. Никто тебя не гонит.
Варя и не торопилась. Она вообще перестала понимать, сколько прошло времени. В комнате было тихо — только её собственное дыхание, влажное и неровное, да редкие скрипы кровати, когда хозяйка чуть меняла положение. За шторой, на улице, что-то гудело — машина, или ветер, или далёкий поезд, — и этот звук казался таким далёким, что не имел к ним никакого отношения.
Колени болели. Варя чувствовала, как паркет впивается в них сквозь тонкую ткань, и знала, что завтра будут синяки, и думала об этом отстранённо, как о чём-то, что случится не с ней. А язык делал своё: широкие движения, потом узкие, потом снова широкие, и она уже понимала, где хозяйке нравится больше — чуть выше, там, где всё натягивается и твердеет, — и возвращалась туда, и слышала, как дыхание над ней становится короче.
Пальцы в её волосах сжались крепче. Не отпускали. Хозяйка больше не говорила «не торопись» — она вообще перестала говорить, и Варя вдруг поняла, что это хороший знак, что молчание — это теперь её дело, её работа, и что если она остановится, то всё рухнет. Она прижалась ртом плотнее, почувствовала, как под её языком всё сжимается, пульсирует, и не отстранилась, когда влага хлынула сильнее и потекла по подбородку, по шее, за воротник пальто.
Хозяйка выгнулась. Её бёдра приподнялись над кроватью, рука на затылке Вари сжалась так, что стало больно, и из горла вырвался звук — короткий, низкий, будто она удержала его и он всё-таки вырвался. Варя не отнимала рта. Она держалась, пока хватка не ослабла и пока хозяйка не откинулась обратно на кровать, тяжело дыша.
Тишина. Только дыхание — её и хозяйки — и где-то в глубине квартиры капал кран. Варя стояла на коленях, не поднимая головы, с мокрым лицом, и чувствовала, как по шее медленно стекает и сохнет на холодной коже. Пальто на плечах отяжелело ещё больше, будто впитало в себя весь этот вечер.
— Ладно, — сказала наконец хозяйка. Голос был хрипловатый, но уже ровный, обычный. — Вставай. И не вздумай мне тут пол облизать заодно.
Варя поднялась. Колени подгибались, и она ухватилась за край кровати, чтобы не упасть. Хозяйка уже запахивала халат — не спеша, будто всё это было делом давно решённым и больше не интересным. Потом посмотрела на Варю, и в её глазах мелькнуло что-то — не тепло, нет, скорее оценка, как у человека, который проверил работу и остался доволен, но не настолько, чтобы хвалить вслух.
— Карман, — сказала она вдруг. — Покажи.
Варя не сразу поняла. А когда поняла, рука сама потянулась к переднику — и остановилась. Кровь прилила к лицу, и без того мокрому и горячему. Она вытащила купюры. Они были смятые, тёплые, влажные от её ладони, и она держала их на раскрытой руке, как держат что-то постыдное.
Хозяйка посмотрела на деньги, потом на Варю. Долго. В комнате снова стало тихо, и Варя слышала, как шуршит ткань её собственного пальто, как она дышит — слишком часто, — и как где-то далеко, за шторой, всё гудит и гудит чужой, равнодушный город.
Ладонь Людмилы Михайловны легла Варе на затылок. Пальцы медленно, с нажимом прошлись по волосам, собрали хвостик в кулак — и сомкнулись. В спальне повисла тишина. Варя замерла на коленях, не поднимая глаз, и не произнесла ни слова.
Рука не отпускала. Варя стояла на коленях, с вытянутой ладонью, на которой лежали деньги, и не смела ни опустить её, ни убрать. Купюры уже не были тёплыми — они остыли и теперь липли к ладони мокрым, как после стирки. Варя смотрела на них, потому что смотреть на хозяйку было нельзя, и в этом взгляде вниз было что-то почти облегчающее: не надо было ничего решать.
Кулак в её волосах чуть повернулся — не тянул, просто повернул голову Вари набок, как поворачивают лампу, чтобы свет падал иначе. Варя поддалась. Шея сразу заныла от неудобного угла, и она поняла, что теперь видит кровать сбоку, и что-то блеснуло в полумраке на прикроватной тумбочке — то ли горлышко флакона, то ли край стакана, — и Варе вдруг захотелось смотреть туда, а не сюда.
— Куда? — спросила хозяйка. Негромко, но Варя вздрогнула, будто её поймали. — Глаза сюда. Я тебе не картинка в рамке.
Варя подняла глаза. Стояла на коленях, с деньгами на ладони, и смотрела снизу вверх, и лицо у неё было мокрое, и она знала это, и знала, что хозяйка это видит. Людмила Михайловна смотрела на неё без злости. Даже, пожалуй, без интереса — так, как смотрят на работу, которую уже сделали и теперь проверяют, не осталось ли где пыли.
— Ты почему их не на столе оставила? — спросила хозяйка. — Я тебе что сказала?
— Убрать, — сказала Варя. Голос вышел хриплый, будто она долго молчала. — Вы сказали убрать.
— Убрать, — повторила хозяйка, и в её голосе не было ни одобрения, ни укора, только ровное, тяжёлое спокойствие. — А ты их в карман. К себе. Будто это твоё.
Варя открыла рот и закрыла. Сказать было нечего. Она действительно сунула их к себе, к бедру, поближе, будто в этом было что-то — будто она могла их удержать. Бумага на её ладони была уже совсем холодной, и от этого холода пальцы немели.
— Я не хотела, — сказала она наконец. — Я думала, вы их заберёте. Я не… — Она осеклась, потому что поняла, что оправдывается, а оправдываться было бесполезно и, наверное, нельзя. — Простите.
Хозяйка молчала. Её пальцы в волосах Вари разжались — медленно, по одному, — и это было почему-то хуже, чем хватка. Варя почувствовала, как от затылка отходит тепло, как будто её отпустили на середине реки. Она всё ещё стояла на коленях, всё ещё держала деньги, и не знала, что теперь делать с руками.
— На тумбочку положи, — сказала хозяйка. — Не мне в руку. На тумбочку.
Варя поднялась на одно колено, потянулась — колено прострелило, и она чуть не упала, ухватившись за край кровати свободной рукой. Хозяйка не пошевелилась, чтобы помочь. Варя положила купюры на тумбочку, рядом с чем-то, что блестело в полумраке — флакон, да, флакон с притёртой пробкой, и рядом очки в тёмной оправе, — и её пальцы на секунду коснулись холодного стекла. Потом она отняла руку и снова опустилась на колени, потому что не знала, можно ли уже встать.
— Вот так, — сказала хозяйка. — Чужие деньги — не твоё дело. Твоё дело — чтоб они были там, где я скажу. Поняла?
— Поняла, — сказала Варя.
Она стояла на коленях, и запах в комнате изменился — теперь к коже и духам примешивалось что-то ещё, острое, аптечное, как в кабинете, где пахнет спиртом и старыми бумагами. Варя вдохнула глубже и не поняла, откуда это, — может, от халата, может, от её собственных рук, которыми она держалась за спинку кровати. Это осталось догадкой, и она не стала её трогать, потому что догадки здесь никому не нужны.
Колено ныло всё сильнее, и Варя осторожно перенесла вес на другую ногу, но это не помогло — паркет был твёрдый, лак стёрся до дерева, и дерево впивалось в чашечку так, будто хотело оставить след. Она смотрела на свои руки, сложенные на коленях, на обкусанный ноготь на большом пальце, и ждала. Хозяйка молчала. За шторой всё так же гудело, и в этом гуле Варе вдруг послышалось что-то размеренное, как далёкий поезд, который идёт и идёт, и ему нет дела.
— Людмила Михайловна, — сказала она наконец. Тихо, почти шёпотом, будто боялась спугнуть. — А можно я пойду? Спать.
Хозяйка не пошевелилась. Лежала, опершись на локоть, и смотрела на неё сверху вниз, и в этом взгляде было что-то такое, отчего Варя сразу поняла: спросила она не то. Или не так. Или не вовремя.
— Спать, — повторила Людмила Михайловна. Растянула слово, как жвачку. — Ты устала, что ли?
— Немножко, — сказала Варя и тут же поправилась: — Не то чтобы. Просто поздно уже. И завтра кровь сдавать, вы же сами говорили, натощак, в двенадцать кабинет…
— Говорила, — согласилась хозяйка. — И что?
Варя замолчала. Она не знала, что «и что». Она думала, что это простой вопрос — можно ли лечь, — но, стоя на коленях посреди чужой спальни, с мокрым подбородком и ноющими коленями, она вдруг поняла, что простых вопросов здесь нет и не будет. Что «можно» — это не про неё. Это хозяйка решает, что можно.
— Я не знаю, — сказала она честно.
Людмила Михайловна села. Не резко, а медленно, тяжело, будто ей это стоило усилия, и халат съехал с одного плеча, обнажив бледную кожу с родинкой у ключицы. Она подтянула под себя ногу, устроилась поудобнее и посмотрела на Варю уже иначе — так, как смотрят на человека, который задал вопрос и теперь должен сам на него ответить.
— Ты думаешь, — сказала она, — что если ты тут постоишь на коленях, подышишь мне между ног, полижешь — и всё, дело сделано, можно идти дрыхнуть?
Варя опустила глаза. Щёки горели.
— Я не… — начала она и осеклась, потому что именно так она и думала. Не словами, а телом: сделала, что велели, теперь можно. — Я думала, вы меня отпустите.
— Отпущу, — сказала хозяйка. — Когда скажу.
Она помолчала, и в этой паузе Варя услышала, как в глубине квартиры капает кран — размеренно, капля за каплей, как метроном. Она уже привыкла к этому звуку за эти дни. Иногда он был единственным, что наполняло тишину вечера, и от него становилось не по себе.
— Ты встала утром, — заговорила Людмила Михайловна, и голос у неё был ровный, будто она читала вслух, — постель убрала, полы вымыла, кашу сварила. В поликлинику со мной сходила, карточку получила, в регистратуре не поплыла — я слышала, как ты сказала. Соловьёва. Твёрдо сказала. Молодец.
Варя подняла голову. «Молодец» прозвучало так неожиданно, что она не успела спрятать лицо.
— А потом, — продолжила хозяйка, — ты пришла сюда, и я тебя проверила. И ты снова справилась. — Она чуть наклонила голову. — Почти.
— Почти?
— Деньги, — сказала хозяйка. — Деньги ты убрала к себе. Это я тебе не забуду. Не потому что жалко — мне не жалко, — а потому что ты решила сама, где им лежать. Понимаешь разницу?
Варя понимала. Разница была в том, что она сделала что-то без разрешения, и это было хуже, чем не сделать вовсе.
— Я больше не буду, — сказала она.
— Будешь, — сказала хозяйка спокойно. — Все так делают. Пока не научатся. — Она потянулась к тумбочке, взяла очки, но не надела, а просто держала в руке, вертя дужку. — Ты вот сейчас спросила — можно спать. А я тебе скажу, что ты не спать хочешь. Ты хочешь, чтобы тебе сказали, что ты свободна. Что ты сделала своё и тебе можно уйти.
Варя молчала.
— Так вот, — сказала Людмила Михайловна, — нет. Не можно.
Слово упало в тишину, и Варя почувствовала, как у неё внутри что-то опустилось, как в лифте, когда кабина идёт вниз. Не страх — страх был раньше, у двери. Теперь было другое. Что-то тяжёлое и вместе с тем странно спокойное, будто её наконец поставили на место, которое она и так знала за собой.
— Я не… — начала она.
— Не перебивай. — Хозяйка подняла руку, и Варя замолчала. — Ты останешься здесь, на коленях, пока я не скажу. Не потому что я злая. А потому что ты должна понять одну простую вещь: здесь всё не по твоему расписанию. Не ты решаешь, когда устала и когда тебе хватит. Устала — скажи, я посмотрю. Но не так, чтобы я тебя отпустила и ты пошла, а ты при этом думала, что заслужила.
Она надела очки. Стекло блеснуло в полумраке, и глаза за ним показались Варе больше и темнее.
— Ты знаешь, почему я тебя не отпускаю? — спросила она.
— Нет, — сказала Варя.
— Потому что ты сейчас пойдёшь к себе, ляжешь, и будешь лежать и думать. Думать, что ты молодец. Что день прошёл хорошо. А завтра утром ты встанешь и будешь ждать, что я тебя похвалю. — Она помолчала. — А я не буду. Потому что хвалить тебя не за что. Ты сделала то, что должна была сделать. Это не подвиг.
Варя смотрела на свои руки. Ноготь на большом пальце был обкусан до мяса, и она не помнила, когда успела.
— А если я… — начала она и остановилась, потому что не знала, как спросить так, чтобы не рассердить.
— Ну?
— А если я хочу быть хорошей? — сказала она тихо. — Не чтобы вы хвалили. А просто… чтобы получилось. Чтобы вы не жалели, что взяли меня.
Хозяйка долго молчала. Потом отставила очки на тумбочку, и в её лице что-то изменилось — неуловимо, на одно мгновение, как будто под тяжёлой челюстью и сжатыми губами мелькнуло что-то другое, усталое и, может быть, даже человеческое. Но она тут же отвернулась, потянулась за стаканом воды, стоявшим у кровати, и это движение стёрло всё.
— Хочешь быть хорошей, — сказала она, отпив. — Тогда слушай, что я говорю, а не что тебе хочется услышать. Хорошая — это не та, которая угадывает. Это та, которая делает.
Стакан она поставила обратно, и стекло звякнуло о дерево.
— Всё, — сказала она. — Хватит с тебя разговоров. Стой.
Варя стояла. Колени уже не болели — они онемели, и это было хуже, потому что теперь она не чувствовала, на чём стоит, и боялась, что если попробует встать, то просто рухнет. Пальто на плечах оттягивало назад, воротник давил на горло, и ей вдруг страшно захотелось снять его, расстегнуть хотя бы пуговицу, вздохнуть свободно. Но хозяйка сказала не раздеваясь, и она не смела.
Людмила Михайловна встала. Кровать скрипнула, пружины отпустили, и она прошла мимо Вари — близко, так что пола халата мазнула её по плечу, — к окну. Отодвинула штору на ладонь. За стеклом был вечер, синий и мутный, с редкими жёлтыми окнами в доме напротив, и она смотрела туда, стоя спиной к Варе, и молчала.
Варя видела её затылок, коротко стриженный, с проседью у шеи, и тяжёлую спину под халатом, и то, как она опирается рукой о подоконник. Что-то в этой спине было такое, отчего Варе вдруг стало её жалко — не как хозяйку, а как человека, который стоит у окна один и смотрит на чужие окна. Но она тут же прогнала эту мысль. Жалеть Людмилу Михайловну было нельзя. Это было так же опасно, как врать ей.
— Завтра, — сказала хозяйка, не оборачиваясь, — встанешь в семь. Не в восемь. В семь. Кровь сдавать натощак, а это значит — ни крошки, ни глотка, даже воды не пей. Поняла?
— Поняла.
— В двенадцатый кабинет. Одна. Я на работе буду, у меня приём, я к тебе не выйду. Скажешь, что пришла на анализ, отдашь направление, сядешь и будешь ждать своей очереди. Не сутулиться. Не мямлить. Если спросят, зачем кровь, — скажешь, что по направлению терапевта, Ирины Петровны. Всё.
— А если… — Варя запнулась. — А если у меня не получится?
Хозяйка обернулась. Штора упала обратно, и в комнате снова стало сумеречно.
— Получится, — сказала она. — Ты сегодня в регистратуре не поплыла. Значит, и там не поплывёшь.
Она прошла обратно к кровати, и на этот раз не мимо, а прямо к Варе, и остановилась перед ней — так близко, что Варя видела ворс на её халате, старый, скатанный, и слышала, как от неё пахнет тем же, чем пахло весь вечер, только теперь это было уже не страшно, а привычно. Хозяйка протянула руку и коснулась её подбородка — двумя пальцами, снизу, приподняла.
— Смотри на меня, — сказала она.
Варя посмотрела. Глаза у хозяйки были тёмные, спокойные, и в них не было ни тепла, ни злости — только то ровное, тяжёлое внимание, от которого Варе всегда хотелось или спрятаться, или сделать что-нибудь, чтобы это внимание стало другим.
— Ты не плохая, — сказала Людмила Михайловна. — Запомни это. Ты глупая и некрасивая — это да, это я тебе говорила и буду говорить, потому что это правда и потому что тебе надо знать, с чем ты живёшь. Но не плохая. Плохих я к себе не беру.
Пальцы отпустили подбородок.
— А теперь, — сказала хозяйка, — иди. И не в свою комнату.
Варя не поняла. Она стояла на коленях, смотрела снизу вверх, и в голове у неё было пусто и гулко, как в пустой комнате.
— А куда? — спросила она.
Людмила Михайловна кивнула на кровать. Просто, будто это было очевидно, будто они говорили об этом весь вечер.
— Тут и останешься.
Варя смотрела на кровать. Простыня была смята там, где хозяйка лежала, и подушка ещё хранила вмятину от её головы — глубокая, тяжёлая, как отпечаток камня в песке. Одеяло сбилось к ногам, серое в сумерках, и на нём, у самого края, лежал забытый носок хозяйки — толстый, тёмный, с растянутой резинкой. Варя почему-то смотрела именно на этот носок. Не на подушку, не на смятую простыню, а на носок, и в голове у неё вертелась одна глупая мысль: надо будет поднять, а то хозяйка рассердится.
— Я… — сказала она и запнулась. Горло сжалось так, будто в него набилась вата. — Я думала, вы меня к себе не пустите. Никогда.
— Я тебя и не пускаю, — сказала Людмила Михайловна. — Пускают — это когда дверь открывают и ждут, пока ты войдёшь. А я тебе говорю: ляжешь тут. Разница есть?
Варя кивнула, хотя разницы не понимала. Или понимала, но не так, как надо было, а как-то по-своему, боком, и от этого понимания у неё внутри всё сжималось и в то же время становилось легче — как будто ей наконец сказали, где стоять, и можно было перестать искать место.
— Встань, — сказала хозяйка.
Варя попробовала. Колени не слушались — она оперлась рукой о пол, и лак под ладонью оказался холодным и липким, будто его давно не мыли, хотя она сама мыла его вчера. Встала, покачнулась, и хозяйка не протянула руки, только смотрела, как она выпрямляется, как переступает онемевшими ногами, как иголки бегут по голеням, и ждала, пока это кончится.
— Пальто сними, — сказала она. — Тут не улица.
Варя расстегнула пуговицы — пальцы не слушались, верхняя никак не выходила из петли, пришлось поддеть её ногтем, и ноготь, обкусанный до мяса, отозвался болью. Пальто она сложила пополам и повесила на спинку стула, стоявшего у тумбочки, — аккуратно, как её учили в приюте, чтобы не мялось. Под пальто была водолазка, та самая, серая, с растянутыми локтями, и в её вороте, у горла, лежала карточка Соловьёвой — тонкая книжечка в мягкой обложке, которая всю дорогу домой грелась о её кожу и теперь, когда пальто сняли, вдруг показалась тяжёлой, как камень за пазухой.
— И это, — сказала хозяйка, кивнув на карточку.
Варя вытащила её, положила на тумбочку рядом со стаканом воды. Карточка легла криво, уголком задев очки, и она хотела поправить, но хозяйка уже смотрела на неё, и она не стала.
— Ложись, — сказала Людмила Михайловна. — С краю. У стены моё место.
Варя подошла к кровати. С краю, значит, ближе к двери, ближе к выходу — и почему-то от этого стало спокойнее, будто ей оставили лазейку. Она села, и пружины под ней скрипнули совсем не так, как под хозяйкой, — жиденько, будто жаловались. Обувь она сняла, поставила рядышком, носки в носки, как учили. Потом легла, вытянувшись, руки поверх одеяла, и уставилась в потолок, где в углу темнела трещина, похожая на реку с притоками.
Хозяйка обошла кровать, тяжело опустилась на свою сторону, и матрас прогнулся так, что Варю качнуло в её сторону, и пришлось упереться локтем, чтобы не съехать. Людмила Михайловна легла на спину, вздохнула — глубоко, устало, — и вытянула руку вдоль тела, и её ладонь оказалась совсем близко от Вариного плеча, но не касалась.
— Одеялом накрой, — сказала она. — И мне тоже. Я не люблю, когда ноги мёрзнут.
Варя натянула одеяло — сначала на хозяйку, до подбородка, как укрывала когда-то мать, когда та ещё могла говорить и просила поправить, — потом на себя, и одеяло было тяжёлое, шерстяное, с запахом нафталина и ещё чего-то, чего Варя не знала, но что теперь уже навсегда будет для неё запахом этого дома.
В комнате стало тихо. Кран на кухне всё капал, и Варя поймала себя на том, что считает капли — раз, два, три, пауза, — и от этого счёта ей хотелось спать ещё сильнее, но сон не шёл. Лежать рядом с хозяйкой было не так, как стоять перед ней на коленях. На коленях она знала, что делать: смотреть, слушать, ждать. А тут она лежала, как равная, и от этого всё внутри было натянуто, как струна.
— Людмила Михайловна, — сказала она в потолок, тихо. — А я вам не помешаю? Я во сне ворочаюсь, мама говорила. И разговариваю иногда.
Хозяйка не ответила сразу. Потом повернула голову, и в темноте было слышно, как шуршит по подушке её коротко стриженный затылок.
— Разговариваешь, — сказала она. — Это хорошо. Значит, услышу, что у тебя в голове, когда ты за собой не следишь.
Варя не поняла, шутит она или нет, и на всякий случай ничего не сказала. Рука хозяйки так и лежала между ними, не касаясь, и Варя смотрела на неё краем глаза — на коротко подстриженные ногти, на сухую кожу у костяшек, на тонкую белую полоску шрама у большого пальца, которого она раньше не замечала. Шрам был старый, давно заживший, и Варе вдруг захотелось спросить, откуда он, но она вспомнила про «не задавай вопросов» и прикусила язык.
— Спи, — сказала Людмила Михайловна. — В семь вставать. И если я утром увижу, что ты всю ночь глаз не сомкнула, — выгоню. Мне в доме не нужна тень, которая шарахается от стен.
Она повернулась на бок, спиной к Варе, и одеяло натянулось между ними, как граница. Варя лежала и слушала, как её дыхание становится ровным, тяжёлым, как у человека, который умеет засыпать сразу, без всяких там мыслей. За окном проехала машина, свет фар скользнул по потолку, и трещина на мгновение стала золотой, а потом снова потемнела.
Варя повернулась на бок, лицом к её спине, и подтянула колени к груди — так, как спала в приюте, когда было холодно и страшно. Одеяло пахло нафталином и хозяйкой, и от этого запаха, такого близкого, у неё в горле встал комок, и она зажмурилась, чтобы не заплакать, потому что плакать тут было нельзя, это она уже усвоила твёрдо.
Прошло сколько-то времени — она не считала. Дыхание хозяйки стало глубже, в нём появилась та особая хрипотца, по которой узнают спящего. Варя полежала ещё немного, потом осторожно, одним пальцем, коснулась края её рукава — просто чтобы убедиться, что она тут, что это не снится, — и отдёрнула руку, как обожглась.
Хозяйка не пошевелилась. Кран на кухне капнул последний раз и замолчал, будто и он устал. И Варя, глядя в тёмный затылок с проседью у шеи, вдруг подумала, что завтра в семь ей вставать, идти одной в двенадцатый кабинет, отдавать направление и говорить «Соловьёва» твёрдо, не мямля, — и от этой мысли её вдруг охватило такое странное, острое чувство, что она сама не знала, как его назвать: то ли страх, то ли гордость.
Она закрыла глаза. Одеяло было тяжёлое, тёплое, и пахло чужим домом, который теперь был её домом, пока хозяйка не скажет иначе. И с этой мыслью — что «пока» — Варя наконец провалилась в сон, крепко держась за край одеяла, как за поручень в автобусе.