Очередь двигалась медленно, и Варя стояла в ней, как её учили — спина прямая, плечи развёрнуты, руки вдоль тела. Она смотрела на затылок впереди стоящей женщины, на седой пучок, стянутый резинкой, и считала про себя: раз, два, три, четыре. На счёте «семь» дверь кабинета открылась, и оттуда вышла девушка с бледным лицом и бумажкой в руке.

— Следующий, — сказала женщина за стойкой, не поднимая головы.

Варя шагнула вперёд. Подошвы её дешёвых ботинок скрипнули по линолеуму, и звук показался ей оглушительным — как будто весь коридор прислушивался. Она положила ладони на край стойки, и дерево под пальцами было гладким, отполированным сотнями таких же ладоней. Женщина в очках подняла глаза — серые, усталые, с припухшими веками — и посмотрела на неё поверх оправы.

— Фамилия.

Варя открыла рот. Воздух вошёл в лёгкие, прохладный, с запахом хлорки и бумаги, и она сказала:

— Соловьёва.

Ровно. Без запинки. Так, как учила хозяйка — не громко и не тихо, не в пол и не в потолок, а прямо в лицо тому, кто спрашивает. И слово легло на язык, как своё. Будто она носила его под кожей все восемнадцать лет и только сейчас вынула на свет. Соловьёва. Не Варя-из-приюта. Не девочка без роду и племени. Соловьёва.

Женщина в очках что-то записала. Ручка в её пальцах двигалась быстро, короткими злыми движениями, и ногти у неё были коротко острижены — под самый край, розовые, аккуратные. Варя смотрела на эти ногти и не могла не вспомнить другие руки. Утренние. Те, что держали её за подбородок — большой палец под костью, остальные четыре вдоль челюсти, — и разворачивали её лицо к свету. У Людмилы Михайловны ногти были такими же: короткими, потому что она врач, потому что так надо. И от этого сходства у Вари что-то дёрнулось под рёбрами — тихо, не больно.

— Год рождения.

— Восемнадцать мне. В марте девятнадцать.

— Год, — повторила женщина, и в голосе не было ни капли терпения.

Варя замялась. Она не помнила год. Никогда не помнила — в приюте говорили «восемнадцать», и этого хватало, а теперь надо было назвать четыре цифры, и она почувствовала, как жар поднимается от шеи к щекам. Но хозяйка сказала: если не знаешь — не выдумывай, а считай. Восемнадцать лет. Сейчас который год. Она отняла от него восемнадцать и назвала число. Голос не дрогнул.

Женщина подняла на неё глаза поверх оправы и задержала взгляд чуть дольше нужного. Как будто сверяла — лицо, голос, бумажку. Варя не опустила взгляд. Смотрела прямо, как велели, и чувствовала, что стоит ровно, и что спина у неё прямая, и что это, наверное, и есть то, что хозяйка называла «держать себя».

— Карточку возьмите, — сказала женщина и подтолкнула к ней тонкую папку по стойке.

Варя взяла. Папка была картонная, с потёртыми углами, и на обложке было напечатано её новое имя — Варвара Соловьёва. Она провела по буквам большим пальцем. Чернила были свежие, чуть выпуклые, и палец чувствовал каждую закорючку. Внутри лежало направление на кровь и карточка терапевта, и всё это было на неё. Не на кого-то. На неё.

Она стояла так, наверное, с полминуты — с папкой в руках, с именем на языке. За спиной в коридоре кто-то переступал с ноги на ногу, шуршал пакетом, кашлял в кулак. Обычная поликлиника. Обычное утро. А у неё в руках было то, чего не было никогда — бумага, где сказано, кто она.

И тут в кармане передника — она так и не сняла его, надела поверх водолазки, как велела хозяйка, чтобы «не шататься по коридорам как нищенка» — под пальцами оказалось что-то твёрдое. Она сунула руку глубже и нащупала край купюр. Сложенные пополам, гладкие, чужие. Деньги Веры. Хозяйка велела убрать их со стола, и Варя убрала — а потом так и не отдала, и они лежали в кармане, тонкие, как промокашка, и почему-то жгли сквозь ткань.

Варя сжала пальцы. Край верхней купюры врезался в подушечку, и она почувствовала, как под ногтем собирается что-то острое. Шесть тысяч. Половина чужого долга, и она, Варя, держит их в кармане, и никто в этом коридоре не знает, что эта девочка в мешковатой водолазке носит в переднике деньги, за которые кто-то другой теперь будет отчитываться в четверг.

— Девушка, вы следующая? — спросили сзади. — Или так стоять будете?

Варя обернулась через плечо — и не успела. Ладонь легла на её плечо сзади, тяжёлая, тёплая, и сжала — коротко, крепко, как ставят печать. Тепло пошло сквозь ткань водолазки и передника, разлилось по лопатке, по позвоночнику, до самой шеи, и Варя замерла, не оборачиваясь. Она узнала эту руку раньше, чем увидела. По весу. По тому, как пальцы легли — не хватаясь, а утверждаясь.

— Ну что, племянница, — сказала Людмила Михайловна у неё над плечом, и голос был ровный, спокойный, будто они стояли тут вдвоём уже час. — Идём.

Ладонь осталась на плече. Варя стояла с карточкой в руке, с деньгами в кармане, с чужим-своим именем на обложке, и чувствовала, как это тепло расходится по спине — медленно, как чай в холодной чашке. Она не обернулась. Не могла. Только кивнула — и плечо под ладонью хозяйки поднялось и опустилось.

За стойкой женщина в очках снова опустила голову к журналу. Очередь за спиной зашевелилась, заворчала, кто-то вздохнул так, что стало ясно: задерживаете. И Варя сделала первый шаг — в сторону, из очереди, — и ладонь Людмилы Михайловны поехала с её плеча, не отпуская, а направляя, как направляют слепого.

Они отошли к окну. За стеклом был двор поликлиники — серый снег, урна, женщина с ребёнком на руках. Людмила Михайловна наконец убрала руку, и на плече у Вари осталось тепло, которое никуда не делось, даже когда ладони там уже не было. Хозяйка посмотрела на неё сверху вниз — она была выше, и полнее, и вся какая-то крупнее в этом узком коридоре — и сказала:

— Ну.

Варя поняла, что это вопрос. Что от неё ждут отчёта. Она подняла карточку — чуть повыше, чтобы хозяйка видела обложку.

— Соловьёва, — сказала она. — Записали. Вот. — И, помолчав, добавила тише: — Я не запнулась.

Людмила Михайловна взяла карточку из её рук. Открыла, полистала — медленно, внимательно, как читают чужую историю болезни. Варя смотрела на её лицо и ждала. Сердце стучало где-то в горле, и она снова сунула руку в карман, к деньгам, и сжала их — не для того, чтобы спрятать, а чтобы было за что держаться.

— Год рождения правильно назвала? — спросила хозяйка, не поднимая глаз от бумаги.

— Правильно. Посчитала.

— Посчитала, — повторила Людмила Михайловна, и в голосе было что-то, от чего у Вари внутри ёкнуло — не то одобрение, не то насмешка. Она закрыла карточку и вернула её Варе. — Держи. И не потеряй. Это теперь твоё, а не бумажка.

Варя взяла. И тут же, не удержавшись, спросила — тихо, глядя в пол, а потом вспомнила и подняла глаза:

— А Соловьёва — это чья фамилия? Мамина?

Людмила Михайловна помолчала. За окном женщина с ребёнком переложила его на другое плечо. Хозяйка поправила ворот халата — под пальто он был виден только узкой полоской — и сказала:

— Мамина. Я же тебе говорила. — И, помолчав ещё немного, добавила, ровно, без нажима: — Не задавай два раза одно и то же. Запомнила — носи.

— Запомнила.

— То-то. — Людмила Михайловна повернулась и пошла по коридору, и полы её пальто качались при ходьбе. — Кровь когда?

Варя заглянула в направление, которое лежало в карточке.

— С утра можно. Кабинет двенадцать.

— Натощак. — Хозяйка остановилась и обернулась, и Варя чуть не налетела на неё. — Ты ела?

— Кашу. Утром.

— Значит, не сегодня. — Людмила Михайловна вздохнула так, будто Варя сделала это ей назло. — Завтра придёшь. С утра, голодная. Поняла?

— Поняла.

— И вот ещё что. — Хозяйка шагнула ближе. От неё пахло тем самым — больницей, хлоркой, и под этим, едва-едва, чем-то тёплым, своим, утренним. — Когда завтра сюда придёшь, одна, без меня, — держись так же, как сейчас. Спина. Взгляд. Не мямли. Если спросят что — отвечай коротко и не объясняй. Люди не любят, когда объясняют. Поняла?

— Поняла, — сказала Варя, и это «поняла» вышло у неё твёрже, чем обычно, потому что она и правда поняла.

Людмила Михайловна посмотрела на неё ещё секунду — и вдруг, коротко, почти незаметно, кивнула. Один раз. Как ставят галочку в карте. И пошла дальше, к выходу, и Варя пошла за ней, прижимая карточку к груди, а в кармане передника всё ещё лежали чужие деньги, и она думала о том, что завтра придёт сюда одна, и что это будет первый раз, когда она куда-то пойдёт одна, и что, может быть, ничего страшного не случится.

У дверей, где стоял турникет и тётка в окошке, Людмила Михайловна вдруг остановилась и обернулась.

— Дай карточку.

Варя отдала. Хозяйка открыла её на первой странице, посмотрела туда, где стояло имя, и что-то в её лице изменилось — на миг, едва-едва. Потом она закрыла карточку и сунула её Варе за пазуху, прямо за ворот водолазки, так, что картон прижался к груди, холодный, и Варя вздрогнула.

— Носишь — значит, твоё, — сказала Людмила Михайловна. — А потеряешь — не моя печаль. — И, уже отвернувшись, добавила, будто в сторону: — И пуговицу застегни. Люди смотрят.

Варя опустила глаза. Верхняя пуговица водолазки и правда была расстёгнута — она не заметила, когда. Она застегнула её, и карточка прижалась к груди ещё плотнее, и тепло от неё — или от собственного тела — пошло вверх, к горлу. Соловьёва. Она вышла за турникет вслед за хозяйкой, и на улице ударил в лицо мороз, и она вдохнула его полной грудью, и карточка под водолазкой шевельнулась вместе с грудью.

— Завтра в восемь, — сказала Людмила Михайловна, не оборачиваясь. — Я на смене. Одна дойдёшь?

— Дойду, — сказала Варя.

Хозяйка шла впереди, и её тень тянулась по обледенелой дорожке, и Варя шла по этой тени, и в кармане у неё лежали чужие шесть тысяч, а под водолазкой — своё имя.

Дорожка от поликлиники шла под уклон, и лёд на ней был вылизан до стеклянного блеска — Варя ступала коротко, боком, как ходят по тонкому льду через реку. Хозяйка впереди не осторожничала: шла широко, уверенно, будто подошвы её сапог сами знали, где держит. Варя смотрела на эти следы — тёмные, полные, с чёткими рубцами протектора — и ставила свои ботинки туда же, след в след, и от этого ей делалось спокойнее, будто она шла не по городу, а по чужой протоптанной колее.

— Не семени, — сказала Людмила Михайловна, не оборачиваясь. — Ты не мышь. Ставь ногу.

Варя поставила ногу. Подошва нашла лёд, скользнула, и она качнулась — но удержалась, и даже не вскинула рук, и это вышло у неё почти красиво. Хозяйка, кажется, заметила. По крайней мере, больше не повторила.

Угол дома обогнули молча. Ветер тут был злее — тянул вдоль стены, забивался под пальто, лез за воротник, и Варя втянула голову в плечи, а потом вспомнила и вытянула шею обратно. Карточка под водолазкой уже согрелась от тела и лежала на груди мягко, как примочка. Она поймала себя на том, что придерживает её локтем — сквозь пальто, сквозь водолазку, — и что рука делает это сама, без спроса.

— Руку убери, — сказала хозяйка.

Варя убрала.

— Она у тебя не украдёт. Лежит — лежит. А будешь щупать каждую минуту — люди подумают, что ты её украла.

Варя кивнула и опустила глаза, и только теперь заметила, что идёт с высоко поднятым подбородком — сама, без напоминания. Мысль об этом прошла по ней коротким тёплым толчком, и она тут же испугалась, что это заметно, что лицо у неё сейчас глупое, довольное, и поспешно свела брови, как будто хмурилась от ветра.

Автобусная остановка была пустая. Стеклянная стенка, изрисованная маркером, жестяная урна, примёрзшая к асфальту. Людмила Михайловна встала под козырьком, спиной к ветру, и достала из кармана пальто сигареты — не пачку, а одну, заранее вынутую, помятую с одного бока. Прикурила, заслонив огонь широкой ладонью, и первая затяжка вышла у неё короткая, злая.

Варя стояла в шаге, не зная, куда деть руки. В кармане передника были деньги. В другом кармане — ничего, только шов и крошка хлеба с утра. Она переступила с ноги на ногу.

— Чего мнёшься, — сказала хозяйка, глядя мимо неё, на дорогу. — Спрашивай, пока стоим.

Варя не сразу поняла, о чём она. А потом поняла — и внутри у неё всё сжалось, потому что вопрос был, и вопрос был один, и он вертелся у неё на языке с самого кабинета. Она посмотрела на дорогу тоже — так проще было говорить, — и спросила:

— А завтра… если спросят, где я жила до вас. Что говорить?

Людмила Михайловна затянулась. Дым пошёл вбок, сорванный ветром, и на секунду её лицо скрылось в нём, и Варя не смогла прочесть, что там.

— Скажешь — в области. В райцентре. Мать болела, ты за ней ходила. Потом её не стало, и ты осталась одна. — Она стряхнула пепел, и он улетел, не долетев до урны. — Всё. Больше ничего не надо. Чем короче, тем крепче.

— А если спросят, как мать звали?

Хозяйка повернула к ней голову — медленно, и глаза у неё были тяжёлые, тёмные, как мокрая земля.

— Нина. Я же тебе говорила. — Пауза. — Ты что, забыла?

— Не забыла, — сказала Варя быстро. — Я помню. Нина. Просто… — Она сглотнула. — Просто я про неё ничего не знаю. Ни какая она была. Ни чем болела. Если спросят — а я не знаю.

Людмила Михайловна долго молчала. Докурила, бросила окурок в урну — точно, не глядя, — и растёрла ладони одна о другую, будто смывала с них что-то.

— Не спросят, — сказала она наконец. — Кто тебе её покойницу ворошить будет, в регистратуре? Им бы отсидеть до обеда. — И, помолчав ещё, добавила, тише, будто себе: — А если и спросят — скажи, что не любишь о ней говорить. Это все понимают. Это все уважают.

Варя кивнула. «Не люблю о ней говорить». Это она могла. Это было даже правдой — только не про Нину, а про всё сразу, про приют, про комнату с обоями в бурых пятнах, про то, как её никто никогда не спрашивал ни о чём. Она посмотрела на свои ботинки, на размокшую кромку, и сказала, тихо:

— Я запомню.

— Запомни. — Людмила Михайловна вынула из кармана ещё одну сигарету, но не прикурила — повертела в пальцах и убрала обратно. — И вот что ещё, Варвара.

Она назвала её полным именем, и Варя встала ровнее не потому, что велели, а потому что услышала, как оно звучит из этих губ. Варвара. Не «девочка», не «ты». Варвара.

— Завтра сюда придёшь одна. — Хозяйка смотрела на неё в упор, и ветер трепал седую прядь у виска, и она не поправляла её. — И если кто-нибудь, кто угодно, в этом коридоре спросит тебя, где ты живёшь, — ты живёшь у тёти. У тёти Люды. Поняла? Не «у одной женщины». Не «у знакомой». У тёти.

— У тёти, — повторила Варя.

— То-то. — Людмила Михайловна отвернулась к дороге, где из-за поворота уже выплывал автобус, жёлтый, дребезжащий, с залепленным снегом лобовым стеклом. — А теперь молчи и грейся. Дома чай.

Автобус подошёл, вздохнул дверью. Хозяйка влезла первой, тяжело, поставив ногу на высокую ступеньку, и в салоне пахнуло на Варю тёплым — резиной, мокрой шерстью, чужим дыханием. Она поднялась следом и села рядом, у окна, как села хозяйка, — не потому, что так велели, а потому, что иначе было бы странно. За стеклом поплыл назад заснеженный перекрёсток, поликлиника, двор с урной, и всё это уменьшалось, пока не стало просто домами.

Людмила Михайловна сидела, откинувшись, и её плечо было близко, и от него шло тепло — ровное, большое, как от печки. Варя не придвигалась и не отодвигалась. Держала спину. Смотрела в окно на своё отражение — бледное лицо, тусклый хвостик, воротник водолазки под самым подбородком — и на второе отражение рядом, крупное, тёмное, и они ехали так вдвоём в стекле, и это было странно и хорошо.

На остановке перед их домом хозяйка поднялась первой и, проходя к двери, на секунду положила ладонь Варе на макушку — коротко, как гладят собаку, которая хорошо шла рядом. Варя почувствовала под пальцами тепло сквозь волосы, и в горле у неё стало тесно, и она ничего не сказала, потому что сказать было нечего и потому что в автобусе были люди.

Домой шли тем же следом в след по обледенелой дорожке, и на этот раз Варя ступала шире. В подъезде, на лестнице, хозяйка вдруг остановилась на площадке между этажами, обернулась и сказала, будто только что вспомнила:

— И ещё. Завтра, когда вернёшься, — сразу ко мне в комнату. Не раздеваясь. Поняла?

— Поняла, — сказала Варя, и по тому, как это прозвучало — тихо и сразу, без «а зачем», — она поняла, что и правда поняла, и что спрашивать не надо, и что, может быть, никогда не надо было.

Хозяйка кивнула и пошла выше, и её шаги гудели в пустом подъезде, и Варя шла за ними, и в кармане передника лежали чужие шесть тысяч, а под водолазкой — своё имя, и то и другое было теперь при ней, и она несла это вверх по лестнице, ступенька за ступенькой, к незапертой двери.