Ванная была маленькой, и пар сделал её ещё меньше. Зеркало над раковиной давно потеряло чёткость — по нему ползли капли, собирались в кривые дорожки, и лицо в нём плавало, распадалось на части, как отражение в ложке. Варя стояла в халате, слишком широком в плечах, с открытым верхним ящиком аптечки, и держала в руке флакон тонального крема. Тюбик был почти пустой, выдавленный у горлышка, с засохшей коркой на резьбе. Она выкрутила колпачок и выдавила каплю на указательный палец — бежевую, слишком светлую, почти песочную.

Пятно на подбородке было тёмным, с неровным краем, будто кто-то поставил точку и не довёл до конца. Варя приложила палец и растёрла крем — медленно, кругами, от центра к краю. Кожа заблестела от влаги, но пятно осталось. Оно только посерело, легло под слой, как камень под тонким льдом. Она растёрла сильнее, вдавила подушечку, пока не почувствовала под ногтем собственную кожу, и всё равно видела его — тёмное, чужое, упрямое.

— Ну давай, — прошептала она, и голос в кафельных стенах прозвучал громче, чем она хотела. — Ну пожалуйста.

Она выдавила ещё каплю. Потом ещё. Крем ложился слоями, и лицо в зеркале становилось гладким, ровным, но чужим — как маска, натянутая на живую кожу. Варя наклонилась ближе, почти коснулась лбом стекла, и её дыхание оставило на паре мутное пятно. Сквозь него она разглядела себя: серые глаза, бледные губы, тусклый хвостик на затылке. И пятно. Оно было на месте. Оно всегда было на месте.

В верхнем ящике лежали чужие вещи: пинцет, ножницы с загнутыми концами, початая упаковка пластырей, пузырёк с надписью, которую Варя не стала читать. Всё это было аккуратным, расставленным по своим местам, и она чувствовала себя вором, который открыл чужой ящик и не знает, что брать. Флакон она всё-таки взяла. Хозяйка не говорила, что нельзя.

Пар оседал на зеркале, на латунных светильниках по обе стороны от него, на краю ванны. Воздух был густым, горячим, и пахло сразу двумя вещами — мылом, простым и хозяйственным, и чем-то ещё, дорогим, чужим, что осталось от хозяйки. Одеколон. Или крем. Или то, чем она мыла голову. Варя не знала, откуда этот запах, но он был везде — в полотенцах, в халате, который она носила, в самом воздухе.

Она снова поднесла палец к подбородку. Растёрла. Крем собрался в комочек у края пятна, и Варя стёрла его тыльной стороной ладони, оставив на руке светлый мазок. В зеркале лицо было почти гладким — почти. Если не смотреть вблизи. Если не знать, куда смотреть.

— Сойдёт, — сказала она тихо, и сама себе не поверила.

Дверь открылась без стука.

В зеркале, за её плечом, появилось отражение: полная фигура в халате, тёмные с сединой волосы, тяжёлая челюсть. Людмила Михайловна вошла и притворила за собой дверь — не резко, но плотно, так что щёлкнул язычок. Она ничего не сказала. Только встала сзади, в полушаге, и Варя почувствовала, как пар между ними стал ещё гуще, будто от одного её присутствия.

— Что это ты делаешь? — спросила хозяйка. Голос был ровный, утренний, без ворчания.

— Пятно… — Варя запнулась, и палец с кремом замер у подбородка. — Оно не хочет. Я мажу, мажу, а оно…

Людмила Михайловна шагнула ближе. В зеркале её лицо оказалось рядом с лицом Вари — крупнее, старше, спокойнее. Тёмные глаза смотрели не на пятно, а на саму Варю, прямо, без обычной придирчивости. Она протянула руку и молча забрала флакон. Варя не успела разжать пальцы — хозяйка просто взяла, и они разжались сами.

— Дай сюда.

Она открутила колпачок, выдавила крем на палец — не каплю, а полоску, уверенно, как мажут люди, которые знают, сколько нужно. Потом взяла Варю за подбородок. Пальцы у неё были тёплые, сильные, с коротко стриженными ногтями, и они легли точно по кости — так, что Варя не могла ни отвернуться, ни опустить голову. Пришлось смотреть в зеркало.

— Смотри, как надо, — сказала Людмила Михайловна.

Она коснулась пятна пальцем. Медленно. Не растёрла сразу, а приложила и повела — от середины к краю, будто рисовала. Крем ложился ровно, тонко, и кожа под ним темнела, сравнивалась, исчезала. Варя смотрела в зеркало и видела, как её собственное лицо становится гладким — чужим, ровным, без изъяна. Как будто кто-то стёр часть её и нарисовал заново.

Палец хозяйки двинулся дальше — к уголку губ, к скуле. Она не спешила. Варя чувствовала под кожей каждое движение, и пар вокруг них стоял такой густой, что дышать было почти нечем. В зеркале Людмила Михайловна смотрела не на пятно. Она смотрела на Варю — прямо, в глаза отражению, будто проверяла, узнаёт ли та себя.

— Видишь? — спросила она тихо. — Ничего сложного. Надо просто уметь.

Варя хотела кивнуть, но подбородок был в плену, и она только моргнула. В зеркале её лицо было гладким, ровным, и она сама не могла бы сказать, где кончается крем и начинается кожа. Пятна не было. Был только светлый след на подбородке — и чужие пальцы, которые его сделали.

Людмила Михайловна отпустила её.

Рука упала, и Варя вдруг почувствовала, как холодно стало без этих пальцев. Хозяйка вытерла палец о халат — коротко, привычно, — и на махровой ткани остался светлый след, тонкая полоска крема. Она посмотрела на него, потом на Варю, и в её лице что-то дрогнуло — не улыбка, но что-то близкое.

— Всё, — сказала она. — Теперь сойдёт. — И, помолчав, добавила: — Смотри в глаза, когда с тобой говорят.

Варя подняла взгляд. В зеркале — своё отражение, гладкое, чужое, и рядом хозяйка, которая смотрела на неё сверху, но как-то иначе, чем обычно. Не с придиркой. С чем-то другим, чему Варя не знала названия.

— Я смотрю, — сказала она.

— Смотришь, — согласилась Людмила Михайловна. — Молодец.

Она повернулась к двери, и халат её качнулся, тяжёлый, махровый. У порога она остановилась, положила руку на косяк и обернулась через плечо.

— В восемь — кровь. Не проспи. И не мажь больше, чем надо. Лицо не картинка, его не закрашивают.

Дверь закрылась. Пар пошёл к щели под ней, потянулся, как дым. Варя осталась одна перед зеркалом, с флаконом в руке, и смотрела на себя — гладкую, ровную, незнакомую. Она подняла палец и тронула подбородок. Кожа была прохладной от крема и чужой на ощупь, будто не её.

Светлый след на халате хозяйки она запомнила. Тонкая полоска на махровой ткани, у самого кармана. Как будто кто-то поставил метку и ушёл.

Варя открыла кран, набрала воды в ладони и плеснула в лицо. Крем поплыл, потёк белыми струйками, и она растёрла его, смывая, — но когда подняла глаза, пятно снова было на месте. Темнее прежнего. Будто крем только подчеркнул его, обвёл по краю.

Она закрыла кран. Вытерла лицо полотенцем — чужим, жёстким, пахнущим тем самым одеколоном. И стояла так, с полотенцем в руках, глядя на себя в запотевшее зеркало, где лицо расплывалось и снова становилось чужим.

В коридоре за дверью прошаркали тапки. Дальше. К кухне. И стало тихо.

Варя повесила полотенце на крючок — ровно, как оно висело до неё, — и прикрыла верхний ящик аптечки. Флакон она поставила обратно, на то же место, повернув этикеткой к себе, как будто так и было. Потом посмотрела на подбородок в последний раз. Пятно было на месте. Оно всегда было на месте.

Она вышла из ванной, и пар потянулся за ней в коридор, холодный, цепкий, и осел на её коже, пока она шла к кухне — туда, где уже гремела посуда и пахло чем-то горячим.

Кухня была маленькой и душной от плиты. Людмила Михайловна стояла у стола спиной к двери, в халате, накинутом поверх ночной рубашки, и резала хлеб — толстыми ломтями, ровными, как по линейке. Нож стучал о доску, и от этого стука у Вари что-то сжималось под ложечкой. Она остановилась в дверном проёме, не решаясь войти, и почувствовала, как пар, что тянулся за ней из ванной, осел на её плечах холодной испариной.

— Села, — сказала хозяйка, не оборачиваясь.

Варя села на свой стул — тот, что у стены, самый неудобный, с продавленным сиденьем. Она сложила руки на коленях, как её учили, и стала смотреть на скатерть. Скатерть была клеёнчатая, с мелким цветочком, и в одном месте, у самого края, кто-то когда-то прожёг её сигаретой — тёмная точка с оплавленным ободком. Варя смотрела на эту точку и думала о своём подбородке.

Людмила Михайловна поставила перед ней тарелку. Каша — овсяная, густая, с ложкой масла, которое ещё не растаяло и лежало жёлтым островком. Рядом — ломоть хлеба, тот самый, ровный. И чашка. Чай был заварен крепко, до красноты, и пах так, что у Вари запершило в горле.

— Ешь, — сказала хозяйка и села напротив, тяжело, так что стул под ней скрипнул. — В восемь — кровь, значит, в семь сорок выходим. Не через двор, а по улице, там тротуар чище. — Она помолчала, отпила из своей чашки. — И без этих своих вздохов. Пришли, сдали, ушли. Никто на тебя там не смотрит.

Варя взяла ложку. Каша была горячей, и она подула на неё, осторожно, боком, чтобы не привлекать внимания. Первая ложка легла в рот, и она вдруг поняла, как голодна — с вечера ничего, кроме чая и чёрствого хлеба. Она проглотила и взяла вторую, и только потом сообразила, что не спросила разрешения. Взглянула на хозяйку — та смотрела в свою чашку, и лицо у неё было спокойное, будто она и не заметила.

— А если… — начала Варя и остановилась, потому что не знала, как спросить.

— Ну?

— Если у меня там… на лице… — она тронула подбородок пальцем, и кожа под ним была липкой от крема, который она так и не смыла до конца. — Может, не надо было. Может, оно само пройдёт.

Людмила Михайловна подняла на неё глаза. Тёмные, спокойные, без обычной придирки — но и без тепла. Она поставила чашку и вытерла рот салфеткой, аккуратно, уголок к уголку.

— Оно не пройдёт, — сказала она. — Оно с тобой, пока не сотрёшь. Или пока не научишься прятать как следует. — Она помолчала. — Я тебе показала как. Один раз. Второй раз показывать не буду.

Варя опустила ложку. Каша в тарелке уже подёрнулась плёнкой, и масло растеклось жёлтыми разводами по краям. Она смотрела на неё и думала о том, как хозяйка сказала «пока не сотрёшь» — не «пока не пройдёт», а «пока не сотрёшь». Будто пятно было не на коже, а глубже, будто его надо было стереть откуда-то изнутри, и крем тут ни при чём.

— Я поняла, — сказала она тихо.

— Что ты поняла?

Варя подняла глаза. Хозяйка смотрела на неё прямо, и в этом взгляде было что-то, от чего хотелось сжаться, — не злость, а проверка. Как в ванной, у зеркала. Будто она всё время проверяла, узнаёт ли Варя себя, и пока не получала ответа.

— Что лицо — не картинка, — сказала Варя, подумав. — Что его не закрашивают.

Людмила Михайловна откинулась на спинку стула. Что-то в её лице сдвинулось — не улыбка, но тень улыбки, уголок рта дёрнулся и вернулся на место.

— Ну вот, — сказала она. — Уже лучше. Глядишь, к четвергу и запомнишь.

Она встала, забрала свою чашку и поставила её в раковину. Вода зашумела, и хозяйка стояла спиной, полная, широкая, и халат на ней висел тяжело, как всегда. Варя смотрела на этот халат и вдруг вспомнила светлый след у кармана — тонкую полоску крема, которую хозяйка оставила, вытирая палец. Она не знала, зачем вспомнила. Просто вспомнила, и всё.

— Тёть Люд, — сказала она, и слово вышло непривычным, будто она надела чужую обувь. — А в регистратуре — они там спрашивают?

Хозяйка обернулась через плечо. Вода ещё шумела.

— Спрашивают, — сказала она. — Фамилию, год рождения. Ты знаешь, что отвечать.

— Соловьёва. Варвара. Восемнадцать. — Варя сказала это ровно, как выучила, и сама удивилась, как гладко вышло. — В марте будет девятнадцать.

— Хорошо, — сказала хозяйка и закрыла кран. — А если спросят, откуда приехала?

— Из области. Мать болела. — Варя помолчала, подбирая слова, которые уже говорила в поликлинике. — Я за ней ходила, а потом её не стало. И тётя Люда меня пожалела.

— Пожалела, — повторила хозяйка, и в голосе её было что-то такое, от чего Варя не поняла, хвалит она или смеётся. — Ладно. Ешь давай, остынет.

Варя вернулась к каше. Та уже остыла, и масло застыло сверху тонкой жёлтой коркой. Она ела медленно, ложка за ложкой, и смотрела в тарелку, чтобы не смотреть на хозяйку, которая снова села напротив и развернула газету. Газета шуршала, страницы переворачивались, и в этом шуршании было что-то обыденное, будничное, от чего у Вари немного отпускало в груди.

Пятно на подбородке она чувствовала всё время. Оно было там, под слоем крема, под кожей, под всем, чем она пыталась его закрыть, — тёмное, упрямое, её. И она вдруг подумала, что в регистратуре на него никто не посмотрит. Люди смотрят в бумаги, а не в лица. Люди спрашивают фамилию и год рождения, а не то, что у тебя на подбородке.

— Доела? — спросила хозяйка, не поднимая глаз от газеты.

— Доела.

— Тогда мой тарелку и собирайся. — Людмила Михайловна сложила газету пополам, аккуратно, и положила её на край стола. — И вот что. — Она подняла глаза, и взгляд у неё был тот самый, утренний, ровный. — Когда будешь там стоять, в очереди, не сутулься. Спину держи. На тебя и так смотреть не на что, а если ты ещё и согнёшься, тебя за людей не примут.

Варя кивнула. Она взяла тарелку и понесла её к раковине, и вода была холодной, а руки — тёплыми от каши, и это было единственное тепло, которое она могла удержать.