Она проснулась оттого, что в коридоре скрипнула половица. Не та, у кухни, а третья от спальни хозяйки — та, что всегда отзывалась, когда Людмила Михайловна выходила по утрам. Варя лежала с открытыми глазами, одеяло под подбородком, и слушала: шаги, тяжёлые и уверенные, прошли мимо её двери, не остановившись, и ушли на кухню. Потом — вода, звон чашки о край раковины, тихое ворчание на что-то своё.
Она села. В комнате было серо, за окном только-только разводило, и на стене трещина лежала знакомой дорогой. Волосы растрепались за ночь, резинки не было — та осталась на кухонном подоконнике, и Варя вспомнила об этом с тихим уколом. Хозяйка вернула её ей вчера, и она её не взяла.
Встала, надела передник поверх рубашки, подтянула хвост на скорую руку — как вышло, без зеркала. В коридоре воздух был плотнее, с запахом кофе и чего-то ещё — лекарственного, привычного, от халата хозяйки. Дверь в её спальню стояла приоткрытой.
Варя остановилась. Постояла секунду, другую, глядя на полосу света, которая ложилась из щели на паркет. Потом подошла и толкнула дверь.
Людмила Михайловна сидела на краю кровати, спиной к окну. Халат был распахнут на груди, тяжёлые шторы приглушали утро до густого полумрака, и в этом полумраке было видно, как она смотрит — в упор, не мигая, ничего не говоря. Книги на полке за её спиной нагрелись от солнца, и на них лежала бархатная пыль, поднятая, наверное, когда она вставала.
Варя не стала ждать. Не спросила, что делать, не поздоровалась, не сказала «доброе утро». Она подошла и опустилась на колени между её ног — колени мягко стукнули о паркет, и она положила ладони на колени хозяйки, чувствуя сквозь ткань халата тепло её тела.
Руки у неё были холодные после ночи. Людмила Михайловна не пошевелилась.
Варя сама развела полы халата. Ткань была тяжёлая, домашняя, и под ней — бельё, а под бельём — то, что Варя знала наощупь, как знают наизусть страницу в книге. Она потянула бельё вниз, и хозяйка приподняла бедро, давая ей это сделать, и снова замерла.
Кожа была тёплой. Волосы густые, жёсткие, и Варя прижалась к ним губами, не торопясь. Она делала это каждый день, и всё же каждый раз первые секунды были как первый шаг в холодную воду. Она нашла языком складки, провела вдоль, медленно, и почувствовала, как хозяйка чуть откинулась назад, опираясь на руки.
— Не торопись, — сказала Людмила Михайловна. Голос был низкий, утренний, без ворчания. — Куда ты гонишь.
Варя не ответила — нечем было. Она прижалась сильнее, раздвинула языком складки, вошла внутрь, и на языке стало солоно и тепло. Она лизала не спеша, длинными движениями, снизу вверх, и носом задевала клитор — сначала случайно, потом уже нарочно, потому что почувствовала, как от этого дрогнуло бедро у виска.
Рука легла ей на голову. Не надавила, не направила — просто легла, тяжёлая, тёплая, с коротко стриженными ногтями, и осталась там. Варя замерла на секунду под этой рукой, и внутри у неё что-то стало на место, тихо и окончательно. Вот это. Вот что она должна отдавать.
Она вернулась к делу. Язык работал, и с каждым движением хозяйка отзывалась всё сильнее — не словами, а телом: бедро под её ладонью напряглось, дыхание наверху стало короче, и один раз Людмила Михайловна тихо, сквозь зубы, выдохнула что-то неразборчивое.
— Вот так, — сказала она. — Вот так, девочка.
Варя закрыла глаза и не думала ни о чём. Ей не было приятно — не то чтобы противно, нет, просто тело её оставалось телом, которое работает, а не телом, которое хочет. Это было как мыть полы: усилие, ритм, и где-то там, за этим, — одобрение. Она лизала глубже, вбирала складки в рот, и нос её то и дело упирался в твёрдый бугорок, и от этого наверху сбивалось дыхание.
— Стой, — сказала вдруг Людмила Михайловна, и рука на голове Вари напряглась. — Не так быстро. Языком. Плоско.
Варя послушалась. Она положила язык плоско и провела медленно, широко, снизу доверху, и хозяйка под ней выгнулась, и рука её сжалась в горсть волос.
— Да, — выдохнула она. — Вот. Ещё.
Варя повторила. Ещё и ещё, в том же ритме, и постепенно поняла, что ритм этот — не её, а хозяйкин, что тело наверху само задаёт его, и ей остаётся только держаться. Она держалась. Подбородок у неё намок, и по щеке что-то текло, и она не вытирала, потому что руки были заняты — одна на бедре, другая на колене, и обе держали.
Дыхание наверху стало совсем частым. Людмила Михайловна откинулась назад, обеими руками упёршись в кровать позади себя, и голова её запрокинулась, и в полумраке было видно, как ходит её горло.
— Сейчас, — сказала она, и голос сорвался на хрип. — Не смей останавливаться.
Варя и не собиралась. Она прижалась плотнее, взяла клитор губами, и язык её работал — быстро, коротко, — и рука хозяйки на её голове надавила, прижала к себе, и бёдра наверху сжались вокруг её лица.
Людмила Михайловна кончила. Это было не громко — глухой, сдавленный выдох, и всё тело её напряглось, и на секунду замерло, и потом обмякло, оседая на кровать. Рука на голове Вари держала крепко, не отпуская, и Варя чувствовала, как под её языком всё сжимается, короткими, частыми толчками, и как течёт по языку, тёплое и солёное.
Она проглотила. Всё, до последней капли, не поднимая головы, и осталась так — лицо в её волосах, дыхание в её коже.
Прошло несколько секунд. Потом рука на её голове ослабла, отпустила, и упала на колено хозяйки, тяжело, как отрезанная. В комнате стало тихо — так тихо, что слышно было, как за окном, за тяжёлыми шторами, проехала машина и стихла.
Варя не поднимала глаз. Лицо у неё было мокрое — подбородок, щёки, — и она чувствовала это, и не вытирала. Колени затекли, паркет впился в них, но она не двигалась. Она ждала.
Людмила Михайловна молчала. Дыхание её понемногу выравнивалось, и в тишине было слышно, как она сглатывает.
— Встань, — сказала она наконец. Голос был прежний, ровный, будто и не было ничего.
Варя поднялась. Колени отозвались болью, и она чуть покачнулась, но устояла. Хозяйка смотрела на неё — тёмные глаза, тяжёлая челюсть, и в лице ничего нельзя было прочесть. Халат её был распахнут, бельё спущено, и она не спешила его поправлять.
— Вытри лицо, — сказала она. — На тебя смотреть страшно.
Варя вытерла лицо тыльной стороной ладони. Рука пахла ею.
Людмила Михайловна наконец подтянула бельё, запахнула халат и встала. Она была выше Вари на полголовы, и рядом с ней Варя снова стала маленькой и сутулой, как всегда.
— Это ты сама, — сказала хозяйка. Не спросила — сказала. — Без приказа. Без «что делать». Пришла и сделала.
— Да, — сказала Варя.
— Почему?
Варя помолчала. Вопрос был не из тех, на которые у неё были готовые ответы.
— Потому что вы хотели, — сказала она наконец. — Я видела, что хотели.
Людмила Михайловна смотрела на неё долго, и в этом взгляде было что-то, чего Варя не сумела назвать — не ворчание, не насмешка, а будто она прикидывала, взвешивала на невидимых весах.
— Иди, — сказала она. — Умывайся. Каша на столе. И не забудь: в регистратуру мы идём вместе, но говорить будешь ты.
Варя кивнула. Пошла к двери, и уже у порога услышала за спиной:
— И ещё. В следующий раз, когда увидишь, что я хочу, — не жди, пока я сяду и буду на тебя смотреть. Поняла?
— Поняла, — сказала Варя, не оборачиваясь.
Она вышла в коридор, прикрыла за собой дверь и постояла, прижавшись спиной к стене. Сердце у неё стучало — не от страха, а как-то иначе, и ладони пахли хозяйкой, и во рту до сих пор было солоно. Она подняла руку и посмотрела на неё.
Потом пошла умываться.
Вода в кране была ледяная. Варя набрала в ладони, плеснула в лицо — один раз, другой, — и стояла, упершись руками в края раковины, пока капли стекали с подбородка в слив. Зеркало над ней было мутное по краям, и в нём её лицо выглядело чужим: мокрое, бледное, с красным следом от паркета на коленях, которые она разглядела, только когда подтянула штанину.
Она вытерлась полотенцем, висевшим на крючке у плиты, — хозяйкиным, жёстким, пахнущим тем же, чем и её халат. Потом вернула резинку на подоконник, туда, где та лежала со вчерашнего вечера, и волосы собрала заново, туго, чтобы не лезли в глаза.
Каша в кастрюле ещё держала тепло. Варя наложила себе в тарелку, села за стол и стала есть — не чувствуя вкуса, механически, ложка за ложкой. Во рту всё ещё стоял солёный привкус, и от него каша казалась пресной, будто разведённой водой.
Из спальни донёсся скрип — хозяйка ходила там, открывала и закрывала ящик комода, чем-то звякнула. Потом шаги вышли в коридор, и Варя непроизвольно выпрямила спину, как её и учили, и опустила ложку на край тарелки.
Людмила Михайловна вошла на кухню уже в другом халате — тёмно-синем, застёгнутом до горла, — и с полотенцем через плечо, и лицо у неё было утреннее, будничное, будто она и не сидела только что на краю кровати с задранным подолом. Она налила себе кофе, поставила чашку на стол и села напротив.
— Ешь, — сказала она. — В регистратуру к девяти. Пока дойдём, пока то, пока сё.
Варя кивнула и снова взялась за ложку.
— И вот что, — хозяйка отхлебнула, поморщилась, подула на чашку. — В регистратуре тебя спросят, зачем пришла и кто такая. Скажешь: Соловьёва Варвара, восемнадцать лет, приехала из области к тёте, тётя — я. Больше ничего не говори. Спросят про мать — мать болела, умерла, ты за ней ходила. Всё. Остальное — не их дело.
— А если спросят, почему документы только сейчас? — Варя подняла глаза, и тут же опустила, испугавшись собственного вопроса.
— А ты не жди, пока спросят, — сказала Людмила Михайловна спокойно, будто ждала этого вопроса. — Ты сама скажи, первой. «Болела, не до бумаг было». Тот, кто ждёт вопроса, — тот виноват. Тот, кто отвечает раньше, чем спросили, — тот хозяин положения. Поняла?
— Поняла, — сказала Варя.
Хозяйка смотрела на неё поверх чашки, и в глазах у неё было что-то внимательное, оценивающее, как у врача, который слушает не жалобы, а дыхание.
— Повтори, — сказала она.
— Что повторить?
— Всё. Как тебя зовут, сколько лет, откуда, зачем пришла. Как скажешь в регистратуре. Давай.
Варя положила ложку. Сердце у неё снова застучало, и она почувствовала, как потеют ладони под столом.
— Соловьёва Варвара, — сказала она, и голос вышел тише, чем хотелось. — Восемнадцать лет. Приехала из области к тёте. Мать болела, умерла, я за ней ходила. Документы не успела сделать, потому что было не до бумаг.
Людмила Михайловна помолчала, отпила ещё.
— Первое слово — тише всех остальных, — сказала она. — Так отвечают, когда врут. Начинай так, будто ты уже всё сказала и тебе скучно повторять. Ещё раз.
Варя повторила. В этот раз она начала громче, ровнее, и почувствовала, как от этого что-то в груди встало на место — не уверенность, нет, но что-то похожее на неё.
— Уже лучше, — сказала хозяйка и отставила чашку. — Всё, доедай. Посуду потом. Пальто надень то, что повесила вчера, не парадное.
Она поднялась и вышла, и Варя осталась одна за столом, с недоеденной кашей и с ощущением, что её только что проверили на прочность и она, кажется, выдержала — но не до конца, и хозяйка это знает.
Она доела, сполоснула тарелку под краном и вытерла руки о передник. В прихожей сняла с крючка пальто — то самое, серое, с потёртыми локтями, — и натянула его, и застегнула все пуговицы, хотя было не холодно. В кармане лежала карточка на имя Соловьёвой, сложенная вдвое, и Варя нащупала её сквозь ткань и прижала ладонью, будто проверяя, на месте ли.
Из спальни вышла Людмила Михайловна — в пальто, с сумкой на плече, — и оглядела Варю с ног до головы, коротко, как осматривают перед выходом.
— Шарф, — сказала она. — На улице ветер. И не сутулься. Сколько раз говорить.
Варя подняла плечи, выпрямилась, и хозяйка, проходя мимо, поправила ей воротник — быстрым, привычным движением, будто делала это тысячу раз. Пальцы у неё были тёплые и пахли кофе.
— Идём, — сказала она и открыла дверь на лестницу.
Варя шагнула за ней, и дверь за спиной щёлкнула замком, и на лестнице было холодно и пахло сырой побелкой, и где-то внизу хлопнула дверь подъезда, и по ступеням потянуло сквозняком.
Людмила Михайловна шла впереди, не оборачиваясь, и каблуки её били по ступеням ровно, как метроном. Варя держалась на две ступеньки позади, и сквозняк забирался ей под пальто, лез за воротник, обхватывал лодыжки. Перила были ледяные, выкрашенные серой краской, которая успела облупиться под чьими-то ладонями до неё, и Варя провела по ним ладонью, собирая шершавую пыль.
Между третьим и вторым этажом хозяйка остановилась поправить сумку — перекинула ремень с одного плеча на другое, коротко, привычно. Варя тоже остановилась и стояла, глядя ей в спину, в тёмно-синюю ткань пальто, в седой затылок, и в горле у неё что-то сжалось, и слова, которые она гоняла в голове всю ночь и всё утро, вдруг полезли наружу, и она их не удержала.
— Людмила Михайловна. — Голос вышел тихий, и она тут же откашлялась, чтобы он стал твёрже. — Можно спросить?
Хозяйка обернулась через плечо. В подъезде было темно, и лицо её было наполовину в тени, и видно было только, как блеснули глаза.
— Ну.
— В регистратуре. И вообще. — Варя сцепила руки перед собой, потом разняла, потом снова сцепила, не зная, куда их деть. — Вы сказали, что я ваша племянница. Что я к тёте приехала. Это я скажу, я запомнила. — Она сглотнула. — А можно… можно мне называть вас мамой? Не в регистратуре, там я скажу как надо. А вообще. Когда мы одни. Или при людях, если вы разрешите.
Она замолчала. Сердце стучало где-то в горле, и она слышала его, и слышала, как внизу, на первом этаже, капает вода из неплотно закрытого крана в чьей-то квартире, и как за дверью подъезда кто-то волочит ноги по асфальту.
Людмила Михайловна не ответила сразу. Она стояла, повернувшись вполоборота, и смотрела на Варю сверху вниз — так, как смотрят на что-то, что неожиданно оказалось не тем, чем казалось. В тёмных глазах её прошло что-то, чего Варя не сумела прочесть: не гнев, не насмешка, а будто она прикидывала на невидимых весах, что это ей даст и чего это ей будет стоить. Долгая секунда, другая.
— Почему? — спросила она наконец. Тихо, без ворчания, будто этот вопрос был важнее ответа.
Варя открыла рот и закрыла. Честный ответ был такой: потому что у меня никого нет, и я всю жизнь звала мамой женщину, которая умерла, и я не помню, как это звучало в моём голосе. Но этого она сказать не смогла. Вместо этого сказала то, что было правдой и поменьше:
— Потому что вы обо мне заботитесь. Кормите. Учите. Не выгнали. — Она опустила глаза на свои ботинки, на серые разводы соли на коже. — Мне никто никогда не говорил, что я на своём месте. А вы сказали.
Молчание. Варя слышала, как хозяйка дышит — ровно, глубоко, как дышат люди, которые привыкли, что их слова весят больше чужих.
— Мама, — сказала Людмила Михайловна, будто пробуя слово на вкус, и Варя вздрогнула от того, как оно прозвучало в её устах — не нежно, а как приговор, который ещё не вынесен. — Это тебе не в регистратуре говорить. Это ты дома говорить будешь. Если я разрешу.
— А вы разрешите? — Варя подняла глаза.
Хозяйка смотрела на неё долго. Потом подняла руку и коснулась её лица — не погладила, а будто проверила, тёплое ли. Пальцы были прохладные, пахли кожей сумки и кофе, и Варя замерла под ними, не смея дышать.
— Называть меня мамой, — сказала Людмила Михайловна, — это не просто слово, которое ты себе придумала. Это значит, что ты мне не племянница, а дочь. А дочь слушается не потому, что её выгонят, а потому, что она моя. Понимаешь разницу?
Варя кивнула. Она не была уверена, что понимает до конца, но кивнула.
— Что значит? — спросила хозяйка.
— Что я ваша, — сказала Варя. — Не потому, что мне некуда идти. А потому, что вы меня взяли.
Рука на её лице задержалась ещё секунду. Потом Людмила Михайловна убрала её и отвернулась, и голос её снова стал обычным, ворчливым, будничным:
— Ладно. Посмотрим, какая ты дочь. — Она пошла вниз. — Пошли, опоздаем.
Варя пошла за ней, и ступени под ногами казались теперь другими — будто и они стали ниже, легче. Она прижала ладонь к тому месту на щеке, где только что были пальцы хозяйки, и почувствовала, что оно ещё тёплое.
На первом этаже, у двери подъезда, Людмила Михайловна остановилась и обернулась.
— Тётя, — сказала она ровно, без выражения. — И не выдумывай лишнего.
И толкнула дверь, и вышла на улицу, и Варя осталась на секунду в тёмном тамбуре, глядя ей вслед, и в ушах у неё звенело от этого «тётя», будто её только что ударили по лицу, и она не знала, за что.
Потом она вышла следом.
Ветер ударил сразу, со всей силы, как будто ждал её за дверью. Он рванул полу пальто, швырнул волосы в лицо, и Варя зажмурилась и придержала воротник рукой. На улице было серо и сыро, небо висело низко, над крышами, и в воздухе пахло мокрым асфальтом и далёким дымом. Людмила Михайловна уже шла к воротам, не оглядываясь, и сумка её покачивалась на плече.
Варя догнала её и пошла рядом, чуть отставая, как учили. Они прошли мимо детской площадки с ржавыми качелями, мимо мусорных контейнеров, где ветер гонял по кругу обрывок газеты, и Варя смотрела на этот обрывок и думала: тётя. Тётя. Как будто ничего и не было. Как будто она не сказала только что «дочь» и не коснулась её лица.
— Людмила Михайловна, — сказала она, когда они свернули за угол и пошли вдоль длинного серого дома с заклеенными окнами.
— Что.
— Я не так спросила, да? — Варя старалась говорить ровно, как учили, но голос всё равно подрагивал. — Надо было не спрашивать. Надо было просто ждать, пока вы сами скажете.
Хозяйка шла ещё несколько шагов, прежде чем ответить. Ветер трепал полы её пальто, и она придерживала их рукой.
— Спросила ты правильно, — сказала она наконец. — Спрашивать — не грех. Грех — решать за меня, что я отвечу. — Она покосилась на Варю. — Ты спросила. Я ответила. Всё.
— А почему «тётя»? — вырвалось у Вари, и она тут же прикусила язык, но было поздно.
Людмила Михайловна остановилась так резко, что Варя налетела на неё и отскочила. Хозяйка повернулась к ней всем телом, и в сером утреннем свете лицо её было тяжёлым и усталым, и глаза — тёмные, непроницаемые, как вода в колодце.
— Потому что на улице, — сказала она, чеканя каждое слово, — у меня племянница. А не дочь. Потому что дочь у меня была бы записана в моей книге, а не в чужой карточке, которую мы завтра пойдём переделывать. Потому что я не хочу, чтобы кто-нибудь в этом городе задавал мне вопросы, на которые мне придётся врать. Поняла?
Варя кивнула. Горло у неё сжалось, и она не могла выговорить ни слова.
— А дома, — продолжала хозяйка, чуть мягче, но всё ещё твёрдо, — дома ты можешь называть меня как хочешь. Если заслужишь. Но не на людях. Не в регистратуре. Не при Вере. Там — тётя Люда. Всегда. Это не обсуждается.
Она отвернулась и пошла дальше, и Варя пошла за ней, и в груди у неё было пусто и холодно, как на улице.
Они прошли ещё квартал молча. Мимо аптеки с запотевшими окнами, мимо киоска, где женщина в тулупе выставляла в витрину газеты, мимо автобусной остановки, где стояли, сгорбившись, трое и курили. Ветер не стихал. Он забирался под пальто и холодил шею, и Варя подняла воротник и спрятала в него подбородок.
— Людмила Михайловна, — сказала она тихо, когда до регистратуры оставалось уже немного.
— Ну что ещё.
— А если я заслужу. — Варя не смотрела на неё, смотрела на мокрый асфальт под ногами. — Как я узнаю, что заслужила?
Хозяйка не сбавила шага. Долго молчала, и Варя уже думала, что она не ответит.
— Я скажу, — сказала она наконец. — Я всегда говорю, когда что-то не так. А когда всё так — молчу. Запомни это. Моё молчание — это и есть «хорошо».
Варя подумала об этом. Потом кивнула, и что-то в ней встало на место — тихо, как ставят на полку чашку, чтобы не разбить.
Они свернули за угол, и впереди показалось серое здание с колоннами и облупившейся штукатуркой, и на ступенях у входа уже стояли люди с папками и без, и кто-то курил, прикрывая огонёк ладонью. У двери висела табличка, и Варя прочла её издалека и почувствовала, как под ложечкой снова затянуло, но теперь это было другое — не страх, а что-то острое, собранное.
Людмила Михайловна остановилась у ступеней и повернулась к ней.
— Помнишь, что говорить?
— Помню.
— Скажи.
— Соловьёва Варвара, восемнадцать лет. Приехала из области к тёте. Мать болела, умерла, я за ней ходила. Документы не успела, потому что было не до бумаг.
Хозяйка смотрела на неё, и в глазах у неё было то самое внимательное, взвешивающее выражение, что и утром.
— Тётя, — сказала она. — Не забудь. Здесь я тебе тётя.
— Тётя, — повторила Варя.
— Иди, — сказала Людмила Михайловна и пропустила её вперёд, к двери. — Я за тобой.
Варя поднялась по ступеням, и толкнула тяжёлую дверь, и вошла в тёплый, душный коридор, где пахло бумагой и людьми, и, уже переступив порог, услышала за спиной, как хозяйка сказала — тихо, почти неслышно, только для неё:
— Дочь.
Варя не обернулась. Она шла вперёд по коридору, к окошку с надписью «Регистрация», и лицо у неё горело, и она не знала, от ветра ли, или от чего-то другого, что жгло изнутри и не проходило.
В регистратуре за перегородкой сидела женщина в синем халате и, не поднимая головы, листала карточки. Варя назвала фамилию, и женщина, наконец, взглянула на неё поверх очков, и что-то в её лице дрогнуло — быстро, как рябь на воде, и погасло.
— Соловьёва? — переспросила она, ведя пальцем по строчкам. — Варвара. Да, есть. Вчера заводили. — Она выдвинула ящик, и картон зашуршал о картон. — А вы, простите, кем приходитесь Людмиле Михайловне?
Варя почувствовала, как за спиной у неё стоит хозяйка — не касаясь, но так близко, что слышно было, как она дышит, и как перекладывает сумку с плеча на плечо.
— Племянницей, — сказала Варя, и голос вышел ровный, как её учили. — Я к ней приехала. Из области.
Женщина кивнула, но не отвела глаз, и в них всё ещё было что-то недоверчивое, цепкое, будто она прикидывала, сколько Варе лет и не соврёт ли она сейчас.
— Понятно, — сказала она наконец и подтолкнула к окошку карточку. — Распишитесь здесь. И здесь.
Варя взяла ручку — она была холодная и мокрая от чьих-то пальцев, — и вывела свою новую фамилию. Буквы легли криво, крупнее, чем у людей на соседних строчках, и она подумала, что почерк у неё выдаёт: так пишут те, кто редко держал ручку над важной бумагой.
— Тётя Люда, — сказала женщина, обращаясь уже к хозяйке, и в голосе её появилась та особая теплота, с которой люди говорят с врачами. — А вы бы девочке справку из области привезли. Без справки в карточке пусто, сами знаете.
— Привезу, — коротко сказала Людмила Михайловна. — Спасибо, Тамара Петровна.
Они отошли от окошка. Варя шла и держала карточку перед собой двумя руками, как держат что-то хрупкое, и ей хотелось спросить, что это была за справка и где её взять, но она уже поняла, что такие вопросы задают не в коридоре и не при чужих.
В коридоре стало теснее. Люди стояли вдоль стен, привалившись спиной к крашеному низу, у кого-то в руках была трёхлитровая банка с водой, у кого-то — свёрток в газете, и все они смотрели на дверь кабинета и на номерок в руке. Лампы под потолком гудели и мигали, и в этом мигании лица казались желтоватыми, усталыми, будто вырезанными из старой бумаги.
Людмила Михайловна остановилась у окна, где на подоконнике лежал слой серой пыли, и, не глядя на Варю, сказала:
— Тамара Петровна — баба цепкая. Всё видит. — Она помолчала. — Справку я достану. Не твоя забота.
Варя кивнула и прижала карточку к груди, под пальто, туда, где под водолазкой лежало другое — сложенные вчетверо шесть тысяч, чужие, тёплые от её тела, и она вдруг остро почувствовала, что стоит в чужом городе, в чужом коридоре, с чужой фамилией и чужими деньгами, и что единственное, что здесь по-настоящему её, — это женщина, которая стоит рядом и смотрит в окно на мокрый двор.
За окном шёл снег с дождём. Он падал косо, гонимый ветром, и таял, не долетая до земли, и на стекле оставались только мелкие капли, которые тут же сползали вниз, оставляя за собой тонкие дорожки.
— Людмила Михайловна, — сказала Варя очень тихо, так, чтобы её слышала только хозяйка, — а можно я вас сейчас, пока мы одни… — она запнулась, — пока тут никого из знакомых нет… можно я вас мамой назову? Только шёпотом. Чтобы никто не услышал.
Людмила Михайловна медленно повернула голову. В жёлтом свете лампы лицо её было совсем другим, чем на улице, — мягче, будто годы на нём на минуту перестали считаться, — и она смотрела на Варю так, как смотрят на что-то, что случайно сказало больше, чем собиралось.
— Тут люди, — сказала она. — Тут стены с ушами.
— Шёпотом, — повторила Варя. — Я тихо.
Хозяйка отвернулась к окну и долго молчала, глядя, как снег липнет к стеклу и сползает. Потом, не поворачиваясь, сказала — так тихо, что Варя скорее угадала слово по движению губ, чем услышала его:
— Ну.
И Варя, стоя у подоконника в чужом коридоре, с карточкой на груди и чужими деньгами под ней, прошептала — одними губами, беззвучно, боясь, что если сказать вслух, слово рассыплется:
— Мама.
Людмила Михайловна не обернулась. Только плечо её под пальто чуть приподнялось и опустилось — один раз, коротко, — и Варя поняла, что это и было «хорошо».