Игнатиус посмотрел на людей вокруг. Прямо сейчас, даже если они не любили Айрис, они явно были на её стороне, вить Игнатиус поступил глупо, безрассудно, не правильно.

-Игнатиус, подошла Элианна. Твои друзья громко и в саркастической форме обсуждали моего брата и Айрис. Ты в нашей стране гость, но, я напомню тебе. Семья Инграйт выше всех, кроме одного человека. Айрис, невеста Гардиса, будущего главы семьи. Скажи мне, Игнатиус, чтобы сделали с человеком, который посмел потешаться над представителем высшей знати в твоем королевстве алого феникса.

Игнатиус закусил губу. сжечь, чтобы и костей не осталось. Он бы ответил, но не мог. Он вспылил, действовал безрассудно, и поплатился за это.

Игнатиус опустил взгляд.

Не сразу — сначала его подбородок дёрнулся, будто он собирался ответить, будто слова уже стояли в горле, готовые сорваться. Потом что-то в нём сломалось, и он посмотрел вниз, на обожжённый гравий под ногами. Кулаки сжались так, что костяшки побелели, кожа натянулась, и старые шрамы на руках проступили белыми полосами.

Айрис видела это отчётливо. Каждую жилку. Каждое сухожилие, вздувшееся под смуглой кожей.

Он молчал.

Айрис стояла в двух шагах от него, и платок в её руке был тёмным, тяжёлым, чужим. Она не разжимала пальцев. Кровь на ткани уже подсохла, стала бурой, и монограмма дома Эдельштейн утонула в ней, как в болоте, — не разобрать, чья. Только пятно. Только то, что осталось.

«Он поплатился», — подумала она, и мысль эта пришла не с торжеством, как должна была бы прийти к злодейке. Она пришла сухо, буднично, как констатация: вода мокрая, огонь жжёт, Игнатиус Блэквуд наконец опустил глаза.

Элианна сделала шаг вперёд.

Она двигалась медленно, будто не хотела спугнуть что-то, и в её походке не было ни капли той лёгкости, с которой она обычно влетала в комнаты брата. Целительская мантия на её плечах была мятой, рукава закатаны до локтя, и на предплечьях — чужая кровь, уже подсохшая, та же бурая, что и на платке Айрис. Она остановилась так, чтобы видеть лицо Игнатиуса, а не затылок.

— Ты не ответил, — сказала она.

Голос у неё был ровный. Слишком ровный для семнадцати лет.

— Я задала тебе вопрос, Игнатиус. Что делают с человеком, который посмел потешаться над представителем высшей знати в твоём королевстве. Ты не ответил.

— Сжигают, — выдавил он.

Слово вышло коротким, как обрубок. Он не поднял глаз.

— Сжигают, — повторила Элианна. — Чтобы и костей не осталось. Так?

Он молчал.

— Так ты сам сказал. Не я. Ты знаешь свои законы, Игнатиус Блэквуд. Ты вырос с ними. Ты носишь кровь феникса, а феникс не прощает оскорблений — так учит ваша аллея, так учат ваши костры, так учили тебя с тех пор, как ты научился держать меч. И ты пришёл в чужую страну и сделал то, за что в своей собственной сжёг бы любого.

Игнатиус дёрнулся. Кулаки сжались ещё сильнее — Айрис видела, как ногти впились в ладони, как побелели костяшки до синевы. Он всё ещё не смотрел ни на кого. Только вниз, на гравий, будто искал в нём что-то — оправдание, лазейку, дверь.

— Но я не сожгла ни их, ни тебя, — продолжила Элианна, и в её голосе появилось что-то новое, что Айрис не сразу узнала. Холод. Не тот холод, что у Гардиса — тот был бездонный, древний, как северная ночь. У Элианны холод был другой: молодой, острый, как лёд на весенней луже, который ещё тонкий, но уже режет кожу.

-ТЫ знаешь, что тут было. Нет, не знаешь. — Потому что ты даже не спросил. Ты влетел на арену, увидел принцессу с платком в руке и решил. Решил, что этого достаточно. Что этого достаточно, чтобы обвинить человека в том, чего он не делал.

Айрис смотрела на неё и чувствовала, как что-то в груди тянет, тонко, как струна, которую задели нечаянно. Элианна защищала её. Не Гардиса. Не честь семьи. Её. Стояла перед фениксом, у которого дрожали руки от унижения, и говорила за неё.

«Зачем?» — подумала Айрис. — «Зачем ей это?»

Ответа не было. Был только голос Элианны — и он становился холоднее.

— Ты гость в Кастине, — сказала она. — И до сегодняшнего дня я думала, что ты гость, который умеет вести себя. Ты дрался на арене, ты защищал своих друзей, ты горел — и это было по-своему красиво, я видела. Но красивое пламя и глупое пламя — это одно и то же, если голова не думает. Твоя голова не думала, Игнатиус. Твоя голова горела.

Она сделала ещё шаг. Теперь между ней и Игнатиусом было не больше локтя.

— А теперь подумай. Подумай, кто тебе сказал, что это она.

Игнатиус поднял голову.

Впервые с тех пор, как он упал на колени, — поднял. Янтарные глаза блестели, и Айрис не сразу поняла, что это: злость, слёзы, или просто отблеск солнца на обожжённом гравии. Перья в его волосах, чёрные, жёсткие, топорщились, как у птицы, которую вытащили из воды. Он смотрел на Элианну — и в этом взгляде было что-то, чего Айрис не ожидала увидеть. Не ярость. Растерянность.

— Они сказали, — выдавил он. — Мои друзья. Они сказали, что она…

— Они сказали, — повторила Элианна. — Они сказали. А ты спросил у них, кто их бил? — кто их избил и за что? Спросил, почему они лежали на арене, а принцесса Айрис стояла рядом с платком и никого не трогала?

Игнатиус молчал.

— Не спросил, — сказала Элианна. — Ты не спросил. Ты пришёл сюда с огнём в руках и с чужой ложью в ушах, и ты почти убил человека, который не сделал ничего.

— Я не… — начал он снова, и снова осёкся. Кулаки разжались. Медленно, будто против воли, будто пальцы сами устали быть злыми. Он посмотрел на свои ладони — на четыре красных полумесяца, которые сам себе оставил ногтями, — и что-то в его лице изменилось.

Айрис видела это. Видела, как гаснет в нём пламя, не то, что выпила тьма Гардиса, а другое, внутреннее, то, что горело под кожей и жгло изнутри. Оно гасло не от страха. Оно гасло от стыда.

И в этот момент она поняла, что впервые за весь день ей не хочется причинить ему боль.

Странное чувство. Непривычное. Она привыкла быть той, на кого смотрят с презрением, — и отвечать презрением. Она привыкла быть той, кого обвиняют, — и не оправдываться. Оправдание — это просьба, а просить она не умела. Отец научил её не просить. Отец научил её не плакать. Отец научил её, что дверь не открывается, если стучать.

Но Элианна стояла перед Игнатиусом и говорила за неё, не спрашивая разрешения, и это было…

Айрис не нашла слова. Она просто смотрела.

— Скажи мне, Игнатиус, — Элианна говорила тише теперь, но от этой тишины воздух на арене стал гуще. — Ты знаешь, что такое долг гостя?

Он не ответил.

— Долг гостя — не поднимать руку на хозяина. Долг гостя — не оскорблять его кровь. Долг гостя — не сжигать то, что тебя приютило. Ты нарушил всё. Ты нарушил это трижды за один день, и я стою здесь и говорю с тобой вместо того, чтобы позвать стражу. Почему, как ты думаешь?

— Потому что… — он сглотнул. — Потому что вы лечите.

— Нет, — сказала Элианна. — Нет, Игнатиус. Я лечу, когда есть кого лечить. А сейчас я говорю с тобой потому, что мой брат мог убить тебя на этой арене и не потратил бы на это и вздоха. Ты это знаешь. Ты стоял на коленях и чувствовал его тьму на своей шее. Он не убил тебя — и я хочу, чтобы ты понял, почему он не убил. Не потому, что ты слаб. Не потому, что ты гость. А потому, что он выбрал не убивать. Он всегда выбирает. И он выбрал её, а они решили над этим насмехаться.

Она замолчала.

И тишина на арене стала такой, что Айрис услышала, как где-то далеко, за стенами, звонит колокол — тот самый, полуденный, который в Кастине звенит каждый день в одно и то же время, и все на него не обращают внимания, потому что он часть воздуха. Но сейчас он был слышен. Каждый удар. Каждый отзвук.

Игнатиус стоял, опустив руки. Кулаки разжаты. Взгляд — на гравий. Перья в волосах опустились, как у птицы, которая сложила крылья.

— Я… — начал он, и голос его сорвался. Он замолчал. Потом снова: — Я не знал.

— Теперь знаешь, — сказала Элианна.

Айрис перевела взгляд на Гардиса.

Он стоял у стены, там же, где и был, — неподвижный, как высеченный из тёмного камня, и тень под его ногами лежала ровно, не шевелясь. Чёрный мундир академии казался ещё чернее в этом свете, а бледное лицо не выражало ничего. Но Айрис знала этот взгляд. Она видела его раньше — на балу, за портьерой, когда он смотрел на неё в темноте. Взгляд, который задерживается на секунду дольше, чем следовало. Взгляд, который не смотрит на других.

Он смотрел на неё.

Только на неё. Не на Игнатиуса, который стоял разбитый. Не на Элианну, которая говорила за неё. На неё — на Айрис, с платком в руке, с пятном крови на ткани, с монограммой, утонувшей в буром.

И в этом взгляде было что-то, от чего у неё пересохло во рту.

Не гордость. Не торжество. Что-то другое. Что-то, что она не умела назвать, потому что её никогда этому не учили. Что-то, что говорило: «Ты стоишь. Ты не отступила. Я вижу».

Она опустила взгляд первой.

Платок в её руке был тёплым — от её собственной ладони, не от крови. Она сжала его крепче.

— Игнатиус, — сказала Элианна, и теперь в её голосе не было холода. Только усталость. — Посмотри на неё.

Он не сразу поднял голову. Сначала дёрнулось плечо. Потом шея. Перья в волосах качнулись, будто от ветра, которого не было. И наконец он посмотрел — прямо на Айрис, впервые за весь разговор, впервые с тех пор, как упал на колени.

Фиалковые глаза встретили янтарные.

Он смотрел долго. Дольше, чем она ожидала. И в этом взгляде не было того, что было раньше, — не было обвинения, не было огня, не было обещания убить. Было что-то другое, тяжёлое, как камень на дне реки. Что-то, что не имело слов.

— Я не знал, — повторил он.

Айрис молчала.

Она могла бы сказать ему, что знает. Что она привыкла, что её обвиняют. Что весь двор смотрел на неё так с тех пор, как ей исполнилось шесть, и что это — не новость. Что она не ждёт извинений, потому что извинения — это тоже просьба, а она не просит.

Но она ничего не сказала.

Только сжала платок.

Тишина на арене стояла плотная, как вода в колодце. Где-то на трибунах перешёптывались студенты — те, что остались, те, что не ушли после боя. Элианна стояла между Игнатиусом и Айрис, и её руки в чужой крови были опущены вдоль тела. Гардис стоял у стены, и тень под его ногами не шевелилась.

Колокон прозвенел последний раз и умолк.

— Я… — Игнатиус сглотнул. — Я должен был спросить.

— Да, — сказала Элианна. — Должен был.

Он опустил взгляд снова. И на этот раз — Айрис видела это отчётливо — его кулаки разжались окончательно. Пальцы распрямились, и на ладонях остались четыре красных полумесяца, свежих, влажных, будто он только что держал в руке что-то раскалённое.

Он стоял и смотрел на свои ладони.

И молчал.

Элианна смотрела на него ещё несколько секунд — долгих, как зимний вечер. Потом отвела взгляд. Не резко, не с презрением, а медленно, будто закрывая книгу, которую больше не нужно читать. И когда она заговорила снова, голос её стал другим — суше, старше, будто из неё вытекло всё тепло, что было минуту назад.

— Знаешь, что самое неприятное, Игнатиус? — сказала она. — Не то, что ты обвинил её. Не то, что ты бросился на арену с огнём. Не то, что ты упал на колени перед моим братом и позволил своей гордости треснуть на глазах у половины академии.

Она подняла руку и посмотрела на свои предплечья — на чужую кровь, подсохшую бурыми разводами, на тонкую корку у запястий, на ноготь, под которым застряла тёмная линия.

— Самое неприятное — что ты пришёл сюда не как враг. Ты пришёл как друг. Ты думал, что защищаешь. И это хуже всего.

Игнатиус не поднимал головы. Плечи его опустились, будто на них положили камень, и он стоял под этим камнем, не пытаясь его сбросить. Перья в волосах больше не топорщились — они лежали гладко, приглаженные, как у птицы в клетке.

— Я не прошу тебя извиняться, — продолжила Элианна, и в её словах теперь не было ни капли милосердия. — Извинения — это дёшево. Извинения может сказать любой. Извинения — это то, что говорят, чтобы стало легче самому, а не тому, кого обидел. Я не хочу, чтобы тебе стало легче, Игнатиус Блэквуд. Я хочу, чтобы тебе стало тяжело. Чтобы ты запомнил этот гравий. Чтобы ты запомнил, как стоял здесь, на коленях, и как моя будущая невестка смотрела на тебя и не сказала ни слова в своё оправдание, потому что ей не нужно оправдываться перед тем, кто решил её вину без неё.

Айрис слушала, и внутри неё что-то поворачивалось — медленно, как ключ в замочной скважине, к которому долго не могли подобрать форму. Она не привыкла, чтобы за неё говорили. Она привыкла говорить сама — ядовито, холодно, с той изысканной вежливостью, за которой пряталась девочка, которой никто не верил. Но Элианна говорила за неё иначе. Не защищая. Не оправдывая. Просто — называя вещи их именами, и от этого на арене становилось не легче, а честнее.

«Она не просит, чтобы он извинился», — подумала Айрис. — «Она просит, чтобы он запомнил».

И в этом было что-то такое, от чего у неё заныло под рёбрами — не боль, а память. Память о том, как её учили: не жди, что кто-то встанет между тобой и миром. Никто не встанет. Встань сама или падай. И вот теперь кто-то стоял. Кто-то говорил. Кто-то держал этот разговор не для того, чтобы победить, а для того, чтобы Игнатиус Блэквуд вышел с арены другим человеком, чем вошёл.

— Подними голову, — сказала Элианна.

Он не поднял.

— Я сказала — подними. Я не отдам тебе приказа, как отдал бы мой брат. Я не стану заставлять тебя смотреть. Но я хочу, чтобы ты знал: если ты сейчас уйдёшь, опустив глаза, — ты уйдёшь тем же, кем пришёл. А если поднимешь — у тебя есть шанс уйти другим. Это всё, что я могу тебе дать. Шанс.

Тишина на арене стояла такая, что было слышно, как где-то на трибуне студент переступил с ноги на ногу — скрип подошвы по камню, короткий, неловкий, будто кто-то хотел уйти и не решался. Айрис не обернулась. Она смотрела на Игнатиуса.

И он поднял голову.

Медленно. Так, будто шея была из дерева, а он — из дерева, и каждое движение стоило ему года. Янтарные глаза встретили взгляд Элианны, и Айрис увидела то, чего не ожидала: не злость, не стыд, не вызов. Что-то голое. Что-то, что у человека остаётся, когда с него снимают всё — имя, кровь, огонь, право на ярость, — и оставляют стоять на обожжённом гравии в чужой стране, перед чужими людьми, с раскрытыми ладонями, на которых свежие полумесяцы от собственных ногтей.

— Я запомню, — сказал он.

Голос был хриплый, низкий, как у человека, который долго молчал и разучился говорить. Но это был его голос. Он не сорвался. Он не дрогнул. Он просто вышел — тяжёлый, как камень из воды.

Элианна смотрела на него ещё мгновение. Айрис видела, как её пальцы — те самые пальцы, которые только что лежали на чужой крови, — шевельнулись у бедра, будто она хотела что-то сделать и остановила себя. Потом она кивнула. Один раз. Коротко. Как целительница, которая закончила работу и знает, что дальше — не её.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда иди.

И вот тут колокол — тот самый полуденный, который давно умолк, — прозвенел в последний раз. Не громко. Не торжественно. Просто — как звенит всё в Кастине, когда время делает свой шаг и никто на это не смотрит. Но Айрис услышала. Каждый отзвук. Каждый удар, растворяющийся в воздухе, как круги на воде, в которую бросили монету.

И Игнатиус Блэквуд, феникс с огненной кровью в жилах и чужой ложью в ушах, повернулся и пошёл к выходу с арены — не оглядываясь, не сжимая кулаков, не поднимая огня.

Айрис смотрела ему в спину, и платок в её руке был тяжёлым, как всё, что она сегодня узнала о себе.