Розамунда не помнила, как дошла до своей комнаты. Помнила только, что дверь оказалась заперта изнутри — и что ключ лежал в кармане, холодный, как камень на дне ручья. Она отперла, вошла, прислонилась спиной к створке и долго стояла так, пока сердце не перестало биться где-то в горле. Платье пахло воском и чужим дыханием. Лента осталась на полу у чужой двери — голубая полоска атласа, которую кто-нибудь поднимет утром и не поймёт, чья она. Пусть. Пусть не понимает.

Она сняла платье, не глядя в зеркало. Надела первое, что попалось под руку — серую юбку, белую блузку, — и села на край постели, глядя на свои руки. Ногти были обкусаны. Она не помнила, когда успела. Мать говорила когда-то: «Держи руки, Роза. По рукам видно всё». Мать умерла, когда Розамунде было девять, и с тех пор никто ей этого не повторял.

За окном светало. Небо над академией Святого Креста наливалось бледным золотом — тем самым цветом, который все находили в её волосах и который она с некоторых пор начала ненавидеть. Слишком светлый. Слишком заметный. Слишком — для того, чтобы его кто-то выбрал.

Она легла поверх покрывала, не раздеваясь до конца, и закрыла глаза. Сон не пришёл. Пришли мысли — одна за другой, ровные, как бусины на нитке, и все одинаковые: он не смотрел. Он не смотрел. Он не смотрел.

К семи она встала, умылась ледяной водой и заплела волосы в тугую косу — так туго, что виски заныли. Боль была почти приятной. Она вышла в коридор раньше всех, чтобы никого не встретить, и шла вдоль стены, держась тени, как будто пряталась. От кого — она сама не знала.

Главный коридор академии к половине восьмого уже гудел. Каменные плиты пола отражали утренний свет, и пыль висела в воздухе мелкой золотой пыльцой, оседая на плечах студентов, на подносах служанок, на чёрных мундирах. Розамунда остановилась у колонны, не доходя до развилки, — сама не зная, зачем. Может быть, чтобы собраться с духом перед первым уроком. Может быть, чтобы ещё раз увидеть его издалека и убедиться, что вчерашнее ей не приснилось.

Она увидела.

Гардис Нортвуд вышел из-за поворота, и коридор замолчал — не сразу, а как будто кто-то выключил звук: сначала стихли ближние, потом дальние, потом шёпот у колонн, потом даже служанки с подносами замерли, не донеся чайники до столов. Он шёл не быстро. Он никогда не шёл быстро. Но каждый его шаг отмерял тишину, как метроном, и в этой тишине было слышно, как шуршит подол её платья.

Потому что он вёл её под руку. Айрис фон Эдельштейн.

Она шла рядом с ним, прямая, как стрела, и не опускала глаз. Серебристо-пепельные волосы были уложены высоко, открывая шею, и на этой шее — Розамунда увидела и не сразу поняла, что видит, — лежало ожерелье. Тяжёлое. Старинное. Камень в оправе из тёмного серебра горел лазурью, ровно и глубоко, как вода в горном озере, и свет от него падал на бледную кожу, на ключицы, на высокий ворот платья. Фамильное ожерелье Инграйт. Розамунда узнала его сразу — его описывали в книгах по геральдике, его носили северные герцогини на портретах в галерее академии, и оно не покидало сокровищницу Нортвудов уже двести лет.

А на безымянном пальце её левой руки — кольцо. Тёмный металл, чёрный камень, тонкая гравировка, которую не разглядеть издалека, но Розамунда и не хотела разглядывать. Ей хватило того, что утренний свет поймал камень и бросил отблеск на стену — крошечный, острый, как заноза.

Кольцо. Не медальон, который Айрис носила на запястье с самого приезда, — а кольцо на том пальце, где носят только одно.

Кто-то у колонн выдохнул слишком громко. Кто-то другой — Розамунда не видела кто, — прошептал имя, и это имя прокатилось по коридору, как камешек по льду: Нортвуд. Не «принцесса». Не «злодейка». Нортвуд. Как будто за одну ночь Айрис фон Эдельштейн перестала быть той, кого весь двор считал недостойной, и стала тем, кем её сделал он.

Розамунда стояла у колонны и чувствовала, как холодный камень впивается ей в лопатку. Она могла бы уйти. Никто бы не заметил — все смотрели на них. Но ноги не двигались, и она осталась, прижатая к колонне собственным телом, которое почему-то решило, что должно это увидеть.

Айрис шла и чувствовала каждый взгляд. Не как удар — как иглу, входящую под кожу: вот эта — от девушки в зелёной мантии целительского факультета, которая раньше здоровалась с ней из вежливости; вот эта — от двух парней у окна, которые вчера на балу смеялись над её платьем; вот эта — от служанки с подносом, у которой дрогнули руки, и чашки звякнули друг о друга, и звук этот прозвучал в тишине как приговор.

Она привыкла к взглядам. Восемнадцать лет привыкала — с тех пор, как впервые вышла в свет с фиалковыми глазами, которые в королевстве считают проклятыми, и услышала за спиной: «Смотрите, у неё глаза как у покойницы». Она научилась носить эти взгляды, как носят тяжёлое платье: не замечать, не подавать виду, дышать ровно. Но сегодня взгляды были другие. Сегодня в них не было презрения. Сегодня в них было изумление, и это оказалось хуже.

Пальцы Айрис чуть сжались на сгибе его локтя. Одно движение — почти незаметное. Она сама не заметила, как это вышло: просто рука решила за неё, что нужно держаться крепче, потому что иначе — что? Она не знала. Просто держалась.

Гардис почувствовал. Конечно, почувствовал — он всегда чувствовал её раньше, чем она успевала понять себя. Он не повернул головы, не сбавил шага, не посмотрел на неё. Но его локоть под её пальцами стал чуть твёрже — как будто он подставлял ей не руку, а опору, — и она поняла: он знал. Знал про иглы. Знал про служанку с дрогнувшим подносом. Знал про всё, что сейчас происходило в этом коридоре, и позволял этому происходить.

Он замедлил шаг.

Ровно настолько, чтобы каждый успел разглядеть. Чтобы лазурь на её шее поймала ещё один луч, чтобы кольцо на её пальце повернулось и блеснуло, чтобы никто в этом коридоре не мог потом сказать, что не видел. Он не торопился. Он вёл её так, как ведут невесту — не прячут, не извиняются, не объясняют. Просто ведут.

Розамунда смотрела на его лицо — на профиль, на чёрные волосы, заплетённые в низкую косу, на линию челюсти, которая всегда казалась ей высеченной из чего-то более твёрдого, чем кость. Он не улыбался. Он никогда не улыбался. Но в том, как он держал её руку — не сжимал, не демонстрировал, а именно держал, — было что-то, от чего у Розамунды заныло под рёбрами.

Она знала этот жест. Она видела его раньше — в бальном зале, когда он увёл Айрис за портьеру. Тогда она не поняла. Теперь поняла.

И тогда Гардис поднял свободную руку.

Медленно — так медленно, что каждый успел проследить за движением, — он поднёс пальцы к её подбородку. Не резко. Не властно. Он коснулся её кожи — двумя пальцами, у самой линии челюсти, — и повернул её лицо к себе. К нему. Прочь от колонн, прочь от окон, прочь от сотни глаз, которые сейчас смотрели на них, — к нему.

В коридоре стало так тихо, что стало слышно, как капает вода из прохудившегося жёлоба за окном.

Айрис подняла глаза. Фиалковые — на чёрные. И на одно мгновение — одно, короткое, как удар сердца, — весь коридор исчез. Колонны, служанки, подносы, шёпот, Розамунда у стены — всё это стало просто фоном, тёплым и неважным, а важным осталось только одно: его ладонь у её щеки, его глаза, в которых не было ни капли сомнения, и тишина, в которой не было ни одного вопроса.

Она ждала, что он что-то скажет. Что-то громкое, что-то для них, для всех этих людей, которые замерли с открытыми ртами. Что-то, что расставит всё по местам.

Он сказал тихо. Так тихо, что услышали только те, кто стоял в десяти шагах, — а остальные потом будут пересказывать друг другу, каждый по-своему, и все соврут.

— Не смотри на них. — Голос низкий, с хрипотцой, как будто он не спал ночь. — Смотри на меня.

Айрис смотрела.

Она смотрела на него, и в её глазах — Розамунда видела это даже отсюда, даже сквозь толпу, даже сквозь навернувшуюся на глаза влагу — не было ни страха, ни вызова. Только что-то другое. Что-то, чему Розамунда не знала названия. Что-то, что делало её, Розамунду де Лангре, девятнадцатилетнюю, золотоволосую, всеми любимую, — лишней.

Она стояла у колонны, прижатая к холодному камню, и чувствовала, как в груди что-то сжимается — медленно, как кулак. Не от боли. Боль она бы узнала. Это было другое: как будто её собственная жизнь, та самая, которую она так старательно устраивала — уроки, улыбки, добрые слова, — оказалась книгой, которую кто-то читал не с той страницы.

Она вспомнила, как вчера на балу подошла к нему. Как сказала что-то — уже и не помнила что, — и как он посмотрел на неё. Не с презрением. Хуже. С отсутствием. Как будто она была окном, за которым ничего нет.

А теперь он стоял посреди коридора и держал лицо Айрис в своей ладони так, как держат что-то, что боятся разбить. И Розамунда вдруг поняла, что все эти годы — все эти годы, с самого первого дня в академии, — она была уверена, что её выберут. Просто потому, что её всегда выбирали. Потому что она — свет, а свет всегда побеждает. Так писали в книгах. Так говорила мать. Так должно было быть.

Она не заметила, как сжала подол юбки. Не заметила, как ногти впились в ладонь. Заметила только, что кто-то рядом с ней — служанка с подносом, — перестала дышать, глядя на них, и что чайник на подносе дрожит.

Гардис медленно опустил руку.

Он не отвёл взгляда. Ещё секунду — целую секунду — он смотрел на неё, на Айрис, как будто в этом коридоре не было никого больше, и в этой секунде было больше слов, чем он сказал бы за год. Потом он повернулся — и повёл её дальше.

Толпа расступалась перед ними. Не сразу — сначала кто-то в дальнем конце сделал шаг в сторону, потом ещё кто-то, потом волна пошла по коридору, и студенты начали отходить к стенам, освобождая проход, как будто они были не студентами, а придворными, а он — не наследником герцога, а самим герцогом. Никто не заговорил. Шёпот не возобновился. Только шаги — его, ровные, тяжёлые, и её, легче, быстрее, в такт.

Розамунда смотрела им вслед. Лазурь на шее Айрис удалялась, покачиваясь в такт шагам, и становилась всё меньше, всё ярче, всё дальше. Свет из окна падал на пол, и в этом свете кружилась пыль — та самая, золотая, утренняя, — и Розамунда вдруг подумала, что она тоже часть этой пыли. Одна из многих. Та, которую никто не заметит, даже если она будет кружиться прямо перед глазами.

Она стояла у колонны и не двигалась. Первый урок начинался через десять минут, и ей нужно было идти — в аудиторию, на своё место, к своим подругам, к своей жизни, которая была такой правильной и такой светлой, что в ней не оставалось места ни для чего тёмного. Она знала это. Она всегда это знала.

Но она всё ещё смотрела им вслед, когда они свернули за угол и исчезли, и только потом — когда коридор окончательно опустел, когда служанка с подносом ушла, когда пыль снова легла на пол — она отпустила подол юбки и увидела на ладони четыре глубоких полумесяца от собственных ногтей.

Она сжала руку в кулак. Сжала так, чтобы никто не увидел. И пошла на урок.

Элианна Нортвуд стояла у окна на втором этаже восточного крыла, и в руках у неё был поднос с двумя чашками — одна полная, вторая пустая. Она пришла сюда не случайно. Она пришла, потому что знала: если брат поведёт Айрис через главный коридор, то поведёт её именно здесь, мимо этих окон, где свет падает на пол длинными полосами, и каждый, кто стоит наверху, увидит всё, не сходя с места.

Она видела. Всё видела. Как он замедлил шаг. Как поднял руку. Как повернул лицо Айрис к себе — двумя пальцами, у самой линии челюсти, — и как весь коридор перестал дышать. Элианна знала этот жест. Она видела его один раз в жизни: в детстве, на Севере, когда отец вернулся с охоты с обмороженными руками, и мать держала его лицо так же — двумя пальцами, у самой челюсти, — и говорила что-то, чего Элианна не слышала, но что заставило отца закрыть глаза.

«Не смотри на них. Смотри на меня».

Она не слышала слов — окно было закрыто, стекло толстое, — но она видела, как двигались его губы, и знала, что он сказал. Она узнала бы эти слова в любой тишине. Гардис Нортвуд, который никому не говорил ничего лишнего, который в двадцать один год уже умел молчать так, что взрослые мужчины опускали глаза, — сказал это посреди коридора, при сотне свидетелей. Для неё. Для Айрис.

Элианна поднесла пустую чашку к губам и поставила обратно. Чай давно остыл. Она налила его полчаса назад, чтобы иметь повод стоять здесь, и не выпила ни глотка.

«Ты знаешь, что это значит, Элла?» — спросила она себя, и ответ пришёл прежде, чем она успела его додумать. Знала. Конечно, знала. Она выросла на Севере, в доме, где тьма не любит, когда её делят. Она видела, как брат запирался в своей комнате с шестнадцати лет, как он не позволял никому — даже ей, даже матери, — входить туда, где горела его свеча. Она видела, как он смотрел на людей: ровно, холодно, без интереса, будто все они были одинаково далеки. И она видела, как вчера, когда она вошла в его комнату без стука, он не отстранился. Не сказал ни слова. Просто позволил — ей, и той, что сидела на его кровати в его рубашке, — остаться.

Это было хуже, чем признание. Признание можно было бы оспорить. А это — это была дверь, которую он открыл сам.

Элианна опустила взгляд на поднос. Две чашки. Одну она так и не налила. Может быть, потому что не собиралась пить. Может быть, потому что надеялась: кто-нибудь придёт и нальёт себе вторую. Глупо. Она сама не знала, чего хотела, когда шла сюда, — увидеть, как он её ведёт, или увидеть, как она идёт рядом. Оказалось — и то, и другое. И теперь она стояла у окна с остывшим чаем и не знала, что с этим делать.

Внизу коридор пустел. Студенты расходились к аудиториям — медленно, оглядываясь, с тем особым видом, с каким люди уходят с места, где только что случилось что-то, о чём будут говорить весь день. Служанка с подносом наконец сдвинулась с места и пошла к трапезной, и чайник в её руках всё ещё подрагивал. Двое парней у окна переглянулись и заговорили вполголоса — Элианна видела, как шевелятся их губы, но не слышала слов. Она и не хотела слышать. Она знала, что они скажут. Все сегодня скажут одно и то же. Все будут говорить о том, что видели, и никто не поймёт того, что она поняла, стоя у этого окна с двумя чашками.

Она поставила поднос на подоконник. Стекло было холодным — утреннее солнце ещё не успело его прогреть, — и ладони сразу застыли. Она не убрала их. Пусть. Пусть будет холодно. На Севере учили: если тебе холодно, не прячь руки. Пусть холод идёт в тебя, пока не станет привычным. Тогда ты сможешь стоять где угодно.

Гардис и Айрис свернули за угол — и исчезли. Элианна смотрела на пустое место, где только что была лазурь на бледной шее, и думала о том, что скажет брату, когда увидит его. Она не знала. Она никогда не знала заранее, что скажет ему. С ним нельзя было знать заранее — он всегда отвечал не то, что ждёшь, и от этого все её заготовленные слова рассыпались, как сухие листья.

Она взяла поднос и пошла к лестнице. Первый урок начинался через десять минут, и ей нужно было идти на целительский факультет, где её ждали травы, бинты, настойки и пациенты, которые не задавали вопросов о том, кого выбрал её брат. Она любила целительство за это — за то, что там всё было просто. Кровь останавливается жгутом. Кость срастается заклинанием. Боль уходит, если знать, куда приложить ладонь. В целительстве не было ничего, чего нельзя было бы понять, если смотреть внимательно.

А в брате было всё, чего нельзя было понять. Даже ей. Особенно ей.

На лестнице она остановилась. Пустая чашка на подносе покачнулась и звякнула о полную. Элианна посмотрела на неё — на эту пустую чашку, которую она так и не налила, — и вдруг поняла, зачем пришла сюда с двумя. Она хотела увидеть, как Айрис идёт рядом с её братом. Хотела увидеть, боится ли она — или ей не всё равно. И она увидела. Айрис не боялась. Айрис держалась за его локоть так, как держатся не за опору, а за что-то своё. И это было хуже страха, потому что страх можно было бы развеять, а это — это было уже не её дело.

Элианна поставила пустую чашку на подоконник лестничной площадки — оставила её там, одну, никому не нужную, — и пошла вниз. Она не станет наливать себе чай сегодня. Может быть, завтра. Может быть, никогда. Пусть стоит. Пусть кто-нибудь найдёт её и удивится, зачем здесь чашка без чая. Пусть хотя бы кто-то в этой академии сегодня задаст вопрос, на который не будет ответа.

Внизу, в конце коридора, где только что прошёл её брат, всё ещё висела пыль — та самая, золотая, утренняя. Она кружилась в свете и не оседала, как будто что-то в этом воздухе держало её на весу. Элианна прошла сквозь неё, не заметив. Она думала о том, что скажет Гардису вечером. И знала, что не скажет ничего. Потому что всё, что она могла бы сказать, он уже сказал сам — вслух, при сотне свидетелей, двумя пальцами у чужого подбородка.

Она вышла из восточного крыла и свернула к целительскому корпусу. За её спиной главный коридор окончательно опустел. Только у колонны, где недавно стояла Розамунда де Лангре, остался на полу крошечный тёмный след — капля воска или чернил, — и никто не наступил на него, как будто все обходили это место стороной, не понимая почему.