Оля открыла глаза оттого, что стало холодно на спине. Свет уже был не ночной, серый, ровный — утро, раннее, без солнца. Простыня под ней смялась в жгут, и она лежала на самом краю, одной рукой почти в воздухе. Она не сразу поняла, где она. Потом поняла. Потолок с трещиной, банки из-под пива у стены, ноутбук на полу — крышка открыта, экран погас, и в его чёрном стекле отражалась полоска окна.
Денис сидел на краю дивана, спиной к ней, и курил. На нём были только спортивные штаны, резинка приспущена на пояснице, и между лопатками кожа была бледной и гладкой, как у человека, который мало бывает на солнце. Он не оборачивался. Дым тянулся к приоткрытой створке окна и уходил наружу, и там, за стеклом, было совсем тихо — ни шагов, ни машин, только эта тишина, будто весь дом ещё спал.
Она лежала и смотрела на его спину, и в голове медленно, как вода в трубе, поднималось вчерашнее. Не вечер, не машина, не диван. Подъезд. Холодная ступень под коленями, шершавая стена за плечами, его рука на её затылке — и то, как она сказала себе: проще согласиться. Она тогда думала, что это была одна минута, которую можно перетерпеть и забыть. Минута не кончилась. Минута длилась уже месяц и не собиралась заканчиваться.
Он затянулся, и уголёк сигареты в полутьме стал ярче. Потом он повернул голову — не резко, лениво — и посмотрел на неё. Оля ждала, что он скажет что-нибудь злое, потому что злое было привычно, злое она умела слушать, опустив глаза. Но в его взгляде не было злости. Там не было ничего. Как будто он смотрел на предмет, который вчера оставил на столе и забыл убрать.
— Проснулась, — сказал он. Не вопрос.
— Да, — сказала она. Голос вышел хриплый, будто она кричала во сне.
Он докурил, медленно, до самого фильтра, и затушил о дно банки, стоявшей на полу у его ноги. Потом повернулся к ней всем телом, и Оля машинально подтянула колени, прикрываясь простынёй, — и тут же одёрнула руку, потому что прикрываться было глупо, он всё равно всё видел, он видел больше, чем она сама.
— На живот, — сказал он.
Это было не громко. Он почти никогда не говорил громко, и от этого было хуже, потому что ей приходилось самой додумывать, что будет, если она не послушает. Она перевернулась. Щека легла на прохладную простыню, пахнущую пылью и им, и она смотрела в стену, на обои с мелким выцветшим узором, и ждала.
Он положил руку ей на спину, между лопаток, и провёл вниз, к пояснице, будто проверял, тёплая ли она. Потом ладонь скользнула под неё, подмяла грудь — маленькую, почти всю в его ладони, — и он сжал, не сильно, пошевелил пальцами, и Оля почувствовала, как сосок затвердел от этого, хотя ей совсем не хотелось, чтобы он твердел. Тело отвечало раньше, чем она успевала решить. Тело всегда отвечало раньше.
— Маленькие, — сказал он, будто сам себе. — Ничего.
Она не поняла, что это значит — «ничего». Хорошо или плохо. С Денисом никогда нельзя было понять, и она давно перестала пытаться, потому что попытки всё равно кончались тем, что она оказывалась виновата в том, что не так поняла.
Он отпустил грудь и положил ладонь ей на поясницу, придавил, и колени у неё сами подогнулись, и бёдра приподнялись над простынёй. Она лежала так, как он хотел, — лицом в подушку, задранная, открытая, — и слышала, как он возится с резинкой штанов, как ткань шуршит, сползая. Потом его колено встало между её коленями, раздвигая их шире, и матрас прогнулся.
Она ждала, что он потрогает её сначала. Что даст ей хоть немного времени. Но он не дал. Он просто приставил и вошёл — одним толчком, до конца, — и она не успела намокнуть, совсем не успела, и внутри было сухо, и его член вошёл с болью, как заноза, как что-то чужое, что не помещается. Оля невольно сморщилась, лицо само стянулось, и она уткнулась лбом в подушку, чтобы он не увидел, — хотя он и не смотрел ей в лицо, он никогда не смотрел ей в лицо.
— О-ох, — выдохнул он, и голос у него был довольный, будто он наконец сел на стул после долгой ходьбы. — Вот так.
Он начал двигаться. Ровно, глубоко, без спешки, и каждое движение отдавалось в её теле тупой, растягивающей болью, и Оля лежала, вцепившись пальцами в край простыни, и считала. Раз. Два. Три. Она не знала зачем считает. Может, чтобы не думать. Может, чтобы время шло быстрее, если разложить его на части.
— Да, вот так, фригидная сучка, — сказал он сверху, и голос был спокойный, почти ласковый. — Лежишь, как бревно. Хоть бы звук какой издала.
Она хотела. Она правда хотела издать звук, чтобы ему понравилось, чтобы он перестал говорить это слово, — и попробовала, и из горла вышел короткий, жалкий всхлип, непохожий ни на что, и он засмеялся, не зло, а так, будто она пошутила.
— Лучше молчи уже.
Он подался вперёд, навалился на неё всей тяжестью, и ей стало трудно дышать, потому что его вес давил на спину, на лёгкие, и она дышала коротко, носом, в подушку, и в голове от этого стало пусто и легко, почти спокойно. Где-то на краю этого спокойствия она услышала, как он говорит — не ей, кому-то поверх её головы, в стену:
— Если хочешь быть кому-то нужной, то должна подставлять свою дырку и не жаловаться.
Она не ответила. Что тут было отвечать. Он был прав, и она это знала, знала давно, с той самой ступени в подъезде, когда сказала себе: проще согласиться. Проще согласиться — это и было «подставлять и не жаловаться». Только она всё равно жалела себя, тихо, в самой глубине, и вот за это себя и винила.
Слеза выкатилась из-под века и потекла по щеке, по виску, в волосы, и она почувствовала её только тогда, когда та коснулась уха. Она не плакала. Она не всхлипывала, не тряслась, — просто одна слеза, одна, будто тело само нашло, куда ей деться, пока она считала толчки. Она не стала её вытирать. Руки держались за простыню, и отпустить её значило бы упасть, а падать было некуда.
Он двигался быстрее. Ритм сбился, стал неровным, жадным, и его дыхание над её затылком сделалось хриплым, и рука, лежавшая у неё на пояснице, сжалась в кулак, захватив кожу. Ей было больно от этого захвата, но боль была честная, понятная, и она держалась за неё, как за перила.
— Сейчас, — сказал он, и это было единственное, что он сказал за весь раз, и в этом слове не было ни её имени, ни вопроса, ни разрешения. Он вдавил её в матрас, дёрнулся ещё раз, ещё, и замер, и она почувствовала, как внутри неё, глубоко, стало горячо и мокро, и как его член дёргается, изливаясь, толчок за толчком, и как это горячее растекается там, где только что было сухо и больно.
Он не сразу вышел. Полежал на ней, тяжёлый, потный, дыша ей в затылок, и она лежала под ним и слушала, как в доме за стеной кто-то включил воду, и вода шумела в трубах, ровно и глухо. Потом он приподнялся на руках, и его член вышел из неё с мокрым звуком, и она почувствовала, как горячее потекло по бедру, вниз, к простыне, которую ей опять замачивать.
Он отстранился и сел. Оля не двигалась. Лежала ничком, лицом в подушку, задранная, и не могла заставить себя опустить бёдра, потому что тогда потекло бы сильнее, а она не знала, куда это деть, и не хотела шевелиться под его взглядом.
Она всё-таки повернула голову, щекой к простыне, и увидела его. Он сидел на краю дивана, спиной к окну, и смотрел на неё — туда, вниз, между её ног, — и не отводил глаз. Смотрел, как его семя, мутное, белесое, стекает по её бедру, медленно, одной длинной каплей, и останавливается у колена. Он смотрел на это так, как смотрят на сделанную работу. Без злости. Без нежности. Просто смотрел, и в этом взгляде Оля вдруг увидела всю свою жизнь — вот она, задранная, с чужой спермой на бедре, и он смотрит, и ей некуда деться, и она сама сюда пришла, сама, своими ногами.
— Ну вот, — сказал он наконец и потянулся за штанами. — Хоть какая-то от тебя польза.
Штаны он натянул не вставая, так, полулёжа, задницей на краю дивана, потом поднялся и пошёл на кухню, и половицы заскрипели под босыми ногами — три скрипа, потом тишина, потом стук дверцы шкафчика. Оля осталась лежать. Мутное, белесое уже добралось до колена и там остановилось, остывая, стягиваясь в тонкую плёнку на коже, и она чувствовала её каждой волосинкой, каждой порой, будто на бедре лежала чужая рука, которую нельзя снять.
Она села — медленно, опираясь на локоть, — и простыня сползла с неё вся сразу, комом, на пол. Сидеть было неприятно: внутри всё было растянуто и саднило, и когда она сдвинула ноги, по внутренней стороне бедра потекло, тёплое ещё в глубине, липкое снаружи. Она сжала колени, потом разжала. Пятно на простыне расползлось под ней тёмным, влажным, и она посмотрела на него и подумала: опять замачивать. Мысль была мелкая, тупая, почти успокаивающая — замачивать, тереть, порошок под раковиной, — и она держалась за неё, потому что думать о другом было страшнее.
Из кухни донёсся звук льющейся воды, короткий, и стук кружки о стол. Потом он вернулся в комнату с кружкой в руке и встал у окна, спиной к ней, и потянул створку шире. Утренний воздух вошёл в комнату — холодный, с запахом мокрого асфальта и чужого подъезда, — и Оля вдруг поняла, что замёрзла. Она не потянулась за простынёй. Простыня лежала на полу, и наклоняться за ней значило бы выставить себя ещё раз, и она осталась сидеть как сидела, голая, с руками на коленях.
Он пил из кружки и смотрел в окно. Между лопаток у него блестела испарина, и она видела, как он вытер её тыльной стороной ладони — небрежно, будто стирал пыль. На подоконнике, рядом с его локтем, лежала зажигалка. Прозрачная, дешёвая, с колёсиком, стёртым до белого металла, и наклейка на боку ободрана так, что остался только липкий след. Оля узнала её раньше, чем успела подумать. Свою. Ту самую, что она подобрала на остановке неделю назад и вертела в кармане, пока колёсико не перестало крутиться вхолостую.
Она смотрела на неё и не спрашивала. Вопрос поднялся было в горле — откуда она у тебя, ты что, лазил в мою куртку, — и тут же опустился обратно, потому что спрашивать было опасно, а опаснее всего было спрашивать о том, что он делал без неё. Он мог ответить что угодно. Мог сказать: нашёл. Мог сказать: а тебе какое дело. Мог ничего не сказать, и это было бы хуже всего.
— Ты курить-то будешь? — спросил он, не оборачиваясь, и она вздрогнула от того, как просто это прозвучало, будто они сто лет так утро и проводили.
— Я не курю, — сказала она. Голос сел, и она откашлялась в кулак.
— Ну да, — сказал он и всё-таки обернулся, и посмотрел на неё сверху вниз, на голую, на сжатые колени, на руку, которой она прикрывала грудь. — А зря. С тобой разговаривать легче, когда ты хоть чем-то занята.
Он поставил кружку на подоконник, рядом с зажигалкой, и та звякнула о стекло — тонко, коротко. Оля смотрела на эту зажигалку, как смотрят на чужую вещь в своём кармане. Колёсико было пустым, искры не давало, и она таскала её с собой неделю, сама не зная зачем, — вертела в кармане, проверяла, крутила, будто ждала, что однажды оно всё-таки чиркнет. И вот она лежала на его подоконнике, между его кружкой и его локтем, и это значило что-то, чего она не хотела понимать.
— Одевайся, — сказал он. — И на кухню. Я есть хочу.
Он вышел, и половицы скрипнули опять, те же три скрипа, и в кухне зашумела вода. Оля наконец наклонилась, подняла простыню с пола и прижала к себе, к груди, к животу, — просто чтобы чем-то закрыться, — и посидела так ещё немного, глядя на пустой подоконник, на зажигалку, на тонкую полоску света, что лежала на полу между банками. Потом встала. Ноги держали. Она нашла свою майку под диваном, джинсы — на спинке стула, и принялась одеваться, медленно, чувствуя, как липкое тянется за бельём, и думая только о том, чтобы не встретиться с ним глазами, когда войдёт на кухню.