Оля стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела вниз.

Фонарь горел через дорогу, у мусорных баков, и в его свете снег казался не белым, а грязно-жёлтым, будто кто-то прошёлся по нему сапогами. Под фонарём стоял Денис.

Она узнала его сразу — по куртке, по тому, как он держал плечи, чуть откинувшись назад, будто ему всё равно, и по сигарете. Огонёк вспыхивал и гас, вспыхивал и гас, и с каждым разом у Оли что-то сжималось под рёбрами, будто там тянули нитку. Он не прятался. Он стоял прямо под её окном, подняв голову, и смотрел вверх.

На неё.

Оля не отшатнулась. Руки лежали на подоконнике, и она видела, как побелели костяшки, но не могла их разжать. В комнате было тепло, а от стекла тянуло холодом, и этот холод шёл в лоб, в грудь, внутрь, и там оставался.

За спиной скрипнула кровать. Аня подошла, и Оля почувствовала её руку на своём плече — тяжёлую, тёплую, не удерживающую. Просто лежащую. Аня ничего не сказала, и от этого молчания у Оли зачесалось горло.

— Он там, — сказала Оля. Голос вышел не её — тонкий, будто чужой.

Аня наклонилась ближе, посмотрела через её плечо вниз.

— Вижу, — сказала она. И всё.

Оля смотрела на телефон на столе. Он лежал экраном вниз, как она его положила, и синий свет из-под него ложился на стол тонкой полоской. Её рука дёрнулась — сама, без неё, — и Оля поймала себя на том, что уже тянется к нему, к этому свету, будто там ответ, будто там что-то важное. Она остановила руку в воздухе и положила обратно на подоконник.

— Ты не обязана, — тихо сказала Аня.

— Я знаю.

Внизу Денис опустил голову, сунул руку в карман — за телефоном. Оля видела, как он водит по экрану большим пальцем. Сигарета торчала у него изо рта, дым шёл вверх и растворялся в свете фонаря.

Через секунду телефон в её кармане куртки, висевшей на крючке у двери, коротко вздрогнул. Оля услышала — или ей показалось, что услышала, — этот тихий жужжащий звук, и всё внутри у неё потянулось туда, к куртке.

Она не отошла от окна.

— Это он, — сказала Оля.

— Я так и поняла.

— Я не буду смотреть.

Аня убрала руку с её плеча, и Оля сразу почувствовала, как стало холодно там, где только что лежала её ладонь. Аня села обратно на кровать, подтянула к себе подушку и обняла её, глядя не в окно, а на Олю. Оля это заметила — краем глаза. Аня смотрела не на Дениса, не вниз, на снег, а на неё саму, и в этом взгляде было что-то такое, от чего хотелось и спрятаться, и остаться.

— Сколько ты собираешься так стоять? — спросила Аня. Без нажима. Просто спросила.

— Не знаю.

Внизу Денис убрал телефон в карман и снова поднял голову. Он стоял неподвижно, и Оля вдруг подумала, что он видит её — видит, как она стоит у окна, как не отходит, — и от этой мысли её лицо вспыхнуло. Он не махал ей. Не звал. Просто стоял и смотрел, и это было хуже любого крика.

За окном хрустнул асфальт — кто-то шёл по дороге, — и звук был такой резкий в тишине, что Оля вздрогнула. Потом опять тишина, только синий свет от телефона и тепло, и запах — тот самый, который никуда не делся из этой комнаты, тёплый, тяжёлый запах, от которого у Оли сводило внутри.

— Аня.

— М?

— Что если я не выйду?

Аня помолчала. Потом сказала:

— Тогда он будет стоять. Или уйдёт. Или в понедельник в техникуме будет хуже. Я не знаю. Но это не значит, что ты должна выйти сейчас.

Оля смотрела на Дениса. Он докурил, бросил окурок в снег и растёр носком ботинка. Потом опять достал телефон.

В её кармане опять вздрогнуло.

Оля не выдержала. Она отошла от окна — резко, будто оттолкнулась, — сняла куртку с крючка и достала телефон. Экран светил ей в лицо. Два сообщения.

«Я вижу, что ты дома».

И через минуту: «Выходи. Или я поднимусь».

Оля читала это стоя, и пальцы у неё были ледяные, хотя в комнате было тепло. Она подняла глаза на Аню.

— Он говорит, что поднимется, — сказала она.

Аня отложила подушку.

— Пусть поднимается, — сказала она. — Васька на вахте его не пустит, а если пустит — я ему сама скажу, что думаю.

— Аня, ты не понимаешь. Он не отстанет. Он будет стоять там всю ночь, а завтра…

— Завтра — это завтра.

Оля смотрела на неё и не могла. Не могла так — спокойно, будто можно просто не выходить, будто мир не рухнет. Потому что рухнет. Она знала, что рухнет. Он же сказал: «Или я поднимусь». И она знала этот голос, даже через сообщение, знала, как он это скажет, если она не выйдет.

— Я пойду, — сказала Оля.

Аня не вскочила. Не схватила её за руку. Просто смотрела.

— Зачем?

Оля открыла рот и закрыла. Потому что не было ответа, который бы звучал правильно. Потому что «потому что он ждёт» — это не ответ. Потому что «потому что иначе будет хуже» — тоже не ответ. Потому что где-то там, глубоко, под всем этим, было ещё что-то, чего она сама боялась касаться.

— Я должна, — сказала она наконец. И это было самое честное, что она смогла.

Аня медленно кивнула. Один раз, вниз.

— Ладно, — сказала она. И больше ничего.

Оля натянула куртку. Мокрое полотенце в кармане смялось под пальцами, и зажигалка звякнула о что-то. Она проверила карман — да, зажигалка на месте, колёсико крутится вхолостую. Она не знала, зачем её носит. Просто носила.

У двери она обернулась. Аня сидела на кровати, обняв подушку, и смотрела на неё, и в её глазах не было ни осуждения, ни жалости — только что-то тяжёлое и тёплое, как её рука на плече.

— Я вернусь, — сказала Оля. И сама не поверила себе.

Аня не ответила. Только чуть подняла подбородок, будто говоря: иди, если надо идти.

Оля взялась за ручку и открыла дверь в коридор.

Коридор общежития был пуст и гулок. Лампы дневного света гудели, одна мигала в конце, у окна, и от этого всё вокруг казалось ненастоящим, будто она шла сквозь чужой сон. Оля шла быстро, глядя под ноги, и её шаги отдавались от стен, и она слышала их громче, чем хотела.

На вахте сидела Васька — толстая, в вязаной кофте, с газетой. Она подняла глаза, когда Оля проходила мимо.

— Поздно гуляешь, — сказала она. Не спросила — сказала.

— Я сейчас, — ответила Оля. — Мне надо.

Васька посмотрела на неё ещё секунду, потом вздохнула и вернулась к газете. Оля толкнула тяжёлую дверь и вышла на улицу.

Холод ударил в лицо сразу, будто кто-то плеснул водой. Асфальт хрустел под ногами, снег был грязный, втоптанный, и фонарь над головой лил жёлтый свет на всё это, и тени были резкие, чёрные, как трещины.

Денис стоял у баков, где она его видела. Он не двинулся с места, когда она вышла. Просто смотрел, как она идёт к нему, и лицо у него было спокойное, будто он знал, что она выйдет. Знал с самого начала.

Оля остановилась в двух шагах от него. Он был выше её на голову, и от него пахло табаком и холодом.

— Ну, — сказал он. — Долго ты.

— Я…

— Пошли.

Он взял её за руку — не грубо, но крепко, так что не вырвешься, — и повёл через дорогу. Оля шла рядом, и её рука в его руке была маленькой и холодной, и она чувствовала, как его пальцы сжимаются на её запястье, и не могла понять, отчего у неё так колотится сердце.

У тротуара стояла его машина — старая, тёмная, с помятым крылом. Он открыл переднюю дверь и кивнул ей. Оля села. Салон был холодный, пах бензином и его курткой, и сиденье было жёсткое, продавленное.

Денис обошёл машину, сел за руль, завёл двигатель. Печка загудела, и через минуту из дефлекторов пошёл тёплый воздух, и Оля почувствовала, как у неё начинают гореть щёки и нос.

Он не поехал сразу. Сидел, держась за руль, глядя вперёд, в темноту за лобовым стеклом.

— Ты чего у Ани ночуешь? — спросил он. Голос был ровный, без злости. Это было хуже злости.

Оля смотрела на свои руки в коленях.

— Я не… я просто.

— Просто что?

— Я не хотела домой. — Это было почти правдой.

Денис повернул голову и посмотрел на неё. Долго. Оля чувствовала этот взгляд на своём лице, на щеке, на шее, и не поднимала глаз.

— Я тебе сказал не ночевать у неё, — сказал он. — Ты поняла, что я сказал?

— Поняла.

— И?

Оля молчала. В машине было тепло, и пахло им, и печка гудела, и она не знала, что сказать, чтобы он перестал так смотреть.

— Я не буду больше, — сказала она.

Денис усмехнулся — коротко, одним углом рта.

— Ну да, — сказал он. И тронул машину с места.

Они ехали молча. За окнами проплывали тёмные дома, редкие фонари, пустая дорога. Оля смотрела на них и думала, что вот сейчас она сидит в его машине, и он везёт её к себе, и она не знает, зачем она вышла, зачем села, зачем вообще всё это.

У его подъезда он заглушил двигатель и вышел первым. Оля выбралась следом. Он не взял её за руку на этот раз — просто пошёл вперёд, и она шла за ним, потому что куда ей было ещё идти.

В подъезде пахло сыростью и чужим ужином. Лампочка на площадке мигала, как та, в его коридоре, и Оля смотрела на неё, пока они поднимались, и считала ступени, чтобы не думать.

В квартире было темно и холодно. Денис включил свет на кухне, бросил ключи на стол, и они звякнули о тарелку со сколом.

— Раздевайся, — сказал он.

Оля сняла куртку. Потом свитер. Потом джинсы. Он смотрел на неё, стоя у стола, и лицо у него было то же, что и всегда, — спокойное, будто он уже всё решил.

— На кровать, — сказал он.

Она пошла в комнату. Диван был разложен, простыня смята. Оля легла на спину и смотрела в потолок, слушая, как он идёт за ней, как расстёгивает ремень.

Он лёг сверху, не целуя, не говоря ничего. Рукой раздвинул её ноги и вошёл сразу, сухо, резко, так что у Оли перехватило дыхание. Она вцепилась в простыню и зажмурилась.

Он брал её молча. Быстро, жёстко, и от каждого толчка у неё подгибались пальцы на ногах. Оля не издавала ни звука. Только дышала через нос, коротко, и смотрела в потолок, и там была трещина, длинная, изогнутая, и она держалась за неё глазами, чтобы не думать о том, что он делает.

— Смотри на меня, — сказал он.

Оля открыла глаза. Он был сверху, лицо близко, и глаза у него были серо-голубые, пустые, и он смотрел на неё так, будто проверял что-то.

— Ты моя девушка, — сказал он. — Поняла? Моя. Не Анина. Не чья-то ещё. Моя.

Оля кивнула. Он вошёл глубже, и она вцепилась в его плечи, и он не сбросил её руки.

— Скажи, — сказал он.

— Я твоя, — сказала она. Голос сорвался.

Он кончил через несколько толчков — резко, сдавленно, — и замер, и Оля чувствовала, как он пульсирует внутри неё, как его тело тяжелеет. Потом он вышел, лёг рядом на спину и закурил.

Оля лежала и смотрела в потолок. Между ног было липко и горячо. Трещина на потолке всё ещё была там, длинная и изогнутая, и Оля смотрела на неё и думала, что вот она опять здесь, опять на этом диване, и ничего не изменилось.

Денис выпустил дым в потолок.

— Завтра в техникуме, — сказал он. — Как обычно. И чтобы больше не смела не приходить, когда я говорю. Поняла?

Оля повернула голову. Он смотрел в потолок, на свою сигарету, и профиль у него был спокойный, будто он говорил о чём-то обычном.

— Поняла, — сказала она.

Он докурил, потушил окурок о край пепельницы и повернулся к ней.

— Спи, — сказал он. И закрыл глаза.

Оля лежала рядом, не двигаясь, и слушала, как выравнивается его дыхание. За окном хрустел снег под чьими-то шагами, и этот звук был единственным, что оставалось в комнате, кроме его дыхания и её собственного сердца, которое всё ещё стучало слишком громко.

Снег прохрустел ещё раз, ближе, и стих. Потом ещё — уже под самым окном, — и Оля поняла, что это не прохожий. Шаги были тяжёлые, ровные, будто кто-то ходил туда-сюда по промёрзшему асфальту, отмеряя расстояние от фонаря до угла дома и обратно. Она не повернула головы. Только лежала и считала: раз, два, три, четыре, поворот, раз, два, три, четыре. Денис не спал. Дыхание у него было слишком ровным для спящего — она знала, как он дышит, когда проваливается, — а рука, лежавшая поверх одеяла, была сжата в кулак, и костяшки обтянуты тонкой кожей, по которой ходили жилки.

Она смотрела на трещину в потолке. Прямо над ней, длинная, изогнутая, будто кто-то провёл по штукатурке ногтем и остановился, не дотянув до стены. Между ног было тепло и липко, и это тепло медленно остывало, стекало, и Оля лежала, не шевелясь, чтобы оно не потекло по бедру, не запачкало простыню, которую ей опять замачивать. Простыня и так была смята. Она подумала, что завтра придётся её стирать, и порошок под раковиной, и холодная вода в тазу, и руки, красные от мыла, — и это была первая спокойная мысль за весь вечер, потому что стирка была простой, понятной, у неё не было дна.

Денис повернулся на бок, спиной к ней, и одеяло натянулось, и на секунду Оле стало холодно на плече, где оно соскользнуло. Она натянула край на себя — тихо, чтобы не разбудить, хотя знала, что он не спит. Шаги за окном прекратились. Теперь там было тихо, только где-то далеко проехала машина, и звук её шёл по пустой улице долго, будто не хотел уходить.

Она подумала про Аню. Про то, как та сидела на кровати, обняв подушку, и смотрела на неё — не на Дениса внизу, не в окно, а на неё, — и не сказала ни слова, чтобы её удержать. И Оля вдруг поняла, что это было самое тяжёлое: не окрик, не рука на запястье, не «останься». Аня просто смотрела, и в её молчании было что-то, от чего ноги сами несли к двери. Будто она уже знала, что Оля выйдет, и не собиралась её спасать от этого. Разрешала. Оля прикрыла глаза. Завтра Аня спросит — не словами, а глазами, — и Оля не знала, что ответить. Не знала даже, что сказать себе.