Стена за лопатками была холодная, как будто её только что вынесли с улицы. Оля чувствовала каждый шов штукатурки — они впивались между лопатками, и она подалась вперёд, чтобы не чувствовать их так сильно, но тогда её грудь почти касалась его груди, а этого ей хотелось меньше всего.
— Ну давай, не ломайся, — сказал Денис. Голос шёл откуда-то сверху и издалека, будто он говорил из другой комнаты или из телефона. — Чего ты как маленькая.
Она смотрела на его руки, на ширинку, на то, как он дёрнул молнию — резко, привычно, будто делал это сто раз при ком-то ещё, кто тоже стоял вот так и смотрел. В голове шумело. Не так, как в начале вечеринки, когда ещё было весело и Аня подталкивала её локтем под рёбра и подливала в пластиковый стакан что-то, от чего горло горело, а потом становилось тепло и легко; теперь шумело ровно, глухо, как вода в трубах. Мысли ворочались медленно, и самая быстрая из них была: если сделать это сейчас, то всё закончится быстрее, чем если начать спорить.
Спорить было страшнее. Спорить значило поднять на него глаза и сказать «нет», а потом услышать, что он скажет в ответ, и увидеть его лицо, и почувствовать, как он смотрит на неё — так, как смотрят на что-то, что оказалось не тем, чем обещало быть. Она не выдержала бы этого взгляда. Колени сами подогнулись, и она опустилась на бетонную ступень, не глядя вверх.
Ступень была ледяная. Холод прошёл сквозь джинсы сразу, одним укусом, и осел в коленях тяжело и тупо, как синяк, которого ещё нет. Оля положила ладони на бёдра и почувствовала, как дрожат пальцы, и спрятала их под себя, чтобы он не увидел.
— Вот так, — сказал он. — Уже лучше.
Лампочка над пролётом мигала. Раз в несколько секунд она гасла на долю мгновения, и тогда тени на стене дёргались, как будто кто-то переставлял их с места на место. Оля смотрела на его кроссовки — серые, с потёртой подошвой, один шнурок развязан. Пахло пивом, которое он пил всю дорогу от остановки, и табаком, и ещё чем-то тёплым и кислым под этим, тем, что было его собственным запахом, и от этого запаха у неё во рту стало сухо.
Он вытащил член из трусов. Она видела его краем глаза, коротко, и всё равно вздрогнула — не от неожиданности, а от того, насколько это было близко и насколько живым оно было, тяжёлым и тёмным в тусклом свете. Он был уже твёрдый, и от этого ей стало неловко так, будто её поймали за чем-то постыдным.
— Ну? — сказал Денис. — Я жду.
Оля закрыла глаза. Открыла. Придвинулась ближе на коленях, и холод ступени пополз вверх по бёдрам, и она положила руку ему на бедро, чтобы не упасть, и наклонилась.
Первое касание было неловким. Она не рассчитала, и губы прошлись по стволу криво, и он дёрнулся у неё под рукой, и она услышала, как он выдохнул сверху — недовольно или нет, она не поняла, и от этого непонимания у неё сжалось что-то под рёбрами. Она поправилась. Взяла его в рот, неглубоко, только головку, и почувствовала, как он горячий и как кожа у него натянута туго, и как под ней что-то бьётся часто-часто.
— Во-о-от, — протянул Денис. — Могла же.
Она не ответила — не могла. Двигалась медленно, потому что так было проще, чем думать о том, как это выглядит со стороны и что он сейчас видит, когда смотрит вниз. Рука на его бедре напряглась. Второй рукой она упёрлась в стену, и штукатурка была шершавая под ладонью, и это было хоть что-то, за что можно было держаться.
Он положил руку ей на затылок. Не давил — просто положил, тяжёлой ладонью, и от этой тяжести у неё по спине прошло что-то, чего она не ждала и чему не нашла названия. Она подалась глубже, сама, чтобы он не начал давить, и сразу подавилась — горло сжалось, и она отстранилась, кашляя, с мокрым подбородком.
— Тихо, тихо, — сказал он сверху, и в голосе было что-то похожее на смех. — Не торопись. Никто ж не гонит.
Лампочка мигнула и погасла совсем на секунду, и в темноте Оля почувствовала только его руку на затылке и вкус во рту — солёный, горьковатый, чужой. Потом свет вернулся, рваный, и она снова наклонилась, потому что останавливаться сейчас было бы хуже, чем продолжать. Если остановиться, придётся посмотреть на него. Если продолжать — можно не смотреть.
Она взяла его глубже, уже осторожнее, и на этот раз справилась. Слюна текла по подбородку, и она не вытирала её, потому что руки были заняты, и звук был — мокрый, тихий, постыдный в тишине подъезда, и от этого звука у неё горели щёки, хотя никто её не видел.
— Вот, — сказал Денис тише. — Вот так. Хорошо.
Слово «хорошо» ударило не туда, куда должно было. Оля почувствовала его где-то в груди, теплое и противное одновременно, и поймала себя на том, что хочет услышать его ещё раз, и от этого желания ей стало так стыдно, что она почти остановилась. Почти. Он застонал сверху, коротко, и рука на затылке сжалась сильнее, уже не просто лежала, а держала, направляла, и она позволила себя направлять, потому что так было легче, чем решать самой.
Член во рту был твёрдый и горячий, и она чувствовала, как он пульсирует у неё на языке, и как он становится ещё твёрже, и как дыхание Дениса сбивается наверху, и как его бёдра подаются навстречу, коротко, сдержанно, будто он ещё держал себя в руках. Она перестала думать. Двигалась по ритму его руки, и это было почти как плыть — когда перестаёшь бороться с водой и вода сама тебя несёт.
— Сейчас, — сказал он. Голос был хриплый. — Не останавливайся. Слышишь? Не сметь останавливаться.
Она и не собиралась. Она хотела, чтобы это закончилось, и в то же время, когда он сказал «сейчас», что-то в ней сжалось, и она поняла, что ждала этого, что весь этот холод в коленях и шершавая стена и мокрый подбородок были ради того, чтобы это «сейчас» наступило и прошло. Она взяла глубже. Он выругался сквозь зубы, коротко и грязно, и его рука на затылке дёрнула её на себя, и он кончил.
Горячее ударило ей в рот, и она не успела ни отстраниться, ни решить, что делать, и он держал её, и она проглотила — раз, другой, потому что спорить было поздно, потому что так было быстрее, потому что остановиться и выплюнуть значило бы поднять на него глаза и увидеть его лицо. Она проглотила всё, и вкус остался во рту, густой и чужой, и она не знала, куда его деть.
Он отпустил её затылок. Оля отстранилась, села на пятки, и колени сразу отозвались болью — она и не заметила, когда успела их так отсидеть. Вытерла губы тыльной стороной ладони. На руке осталось мокрое, и она вытерла её о джинсы, и только потом подумала, что теперь и на джинсах будет видно.
Наверху, где-то на пятом или шестом этаже, хлопнула дверь. Звук был далёкий и глухой, но в тишине подъезда он прозвучал как выстрел, и Оля вздрогнула и вжалась в стену, и сердце у неё подскочило куда-то к горлу. Шаги. Медленные, тяжёлые, по лестнице — вниз или вверх, она не поняла, и от этого непонимания у неё перехватило дыхание.
Денис уже застёгивал джинсы. Спокойно, будто ничего не случилось, будто он просто поправил куртку после прогулки. Молния прошла вверх с сухим треском.
— Молодец, — сказал он. — Никто не узнает.
Шаги наверху стихли. Или ушли на другой этаж, или остановились — она не могла сказать. Оля осталась на коленях на холодной ступени, не поднимаясь, и смотрела на его развязанный шнурок, и во рту у неё было горько и тепло, и она не знала, что сказать, и не знала, надо ли вообще что-то говорить.
Он ждал. Она слышала, как он ждёт — как переступает с ноги на ногу, как шуршит курткой, как дышит уже ровно, спокойно, будто только что выпил стакан воды и поставил его на стол.
— Вставай, — сказал он наконец. Не грубо. Почти равнодушно. — Холодно тут.
Оля положила ладонь на ступень, чтобы опереться, и бетон был ледяной, и рука не слушалась. Она поднялась медленно, держась за стену, и колени дрожали так, что пришлось выпрямиться и постоять секунду, прежде чем сделать шаг. Денис смотрел на неё сверху вниз, и в глазах у него было что-то, чего она не смогла прочитать — не злость, не насмешка, а что-то ровное и пустое, как будто он уже думал о чём-то другом.
— Завтра в техникуме, — сказал он. — Веди себя нормально. Поняла?
Она кивнула. Горло было сдавленное, и голос бы всё равно не вышел.
Денис отвернулся и пошёл вниз по лестнице, и его шаги отдавались гулко, и где-то на втором этаже хлопнула входная дверь. Оля осталась стоять на пролёте, прижавшись спиной к шершавой стене, и смотрела на мигающую лампочку, и ждала, когда колени перестанут дрожать.
Колени дрожали долго. Дольше, чем она ждала. Оля стояла и считала, сколько раз мигнёт лампочка, прежде чем ноги станут её слушаться, и сбилась со счёта на седьмом или восьмом. Свет шёл волнами — ровно, ровно, ровно, потом провал, и в провале стена становилась чёрной и близкой, как будто пролёт сужался вокруг неё, и тогда она снова видела всё: перила с облупленной краской, чей-то окурок на подоконнике между этажами, приоткрытую дверь мусоропровода, из которой тянуло холодом и чем-то старым.
Во рту было густо. Она сглотнула, и вкус вернулся — солёный, тёплый, осевший где-то под языком, и от него её передёрнуло, коротко, плечами. Вода была бы сейчас лучше всего на свете. Оля вспомнила про бутылку в сумке — вода осталась, она покупала её на остановке, — но сумка лежала на полу у стены, и чтобы её достать, надо было наклониться, а наклоняться не хотелось. Стоять было проще. Стоять было единственное, что получалось.
Она подняла руку и посмотрела на ладонь. На тыльной стороне, у костяшки, осталось мокрое пятно, уже подсохшее по краям, и она вытерла его о джинсы, и на этот раз медленно, втирая, пока не осталось только тёмное пятнышко на синей ткани. Пятнышко было маленькое. Никто бы не заметил. Оля смотрела на него и думала, что оно не сойдёт до стирки, и что стирать она будет в субботу, и что до субботы ещё четыре дня, и все четыре дня оно будет тут, на бедре, как отметина.
Где-то выше хлопнула дверь. Второй раз за вечер, но теперь звук был другой — не глухой, а с металлическим отзвуком, как будто дверь была на пружине и качнулась, прежде чем закрыться. Оля замерла. Ладонь сама легла на перила, и краска под пальцами была шершавая, тёплая от её руки. Шаги не начались. Просто дверь, и тишина, и где-то за стеной зашумела вода — кто-то наверху открыл кран, и труба в стене отозвалась тонким гудением, и это было так обыкновенно, так по-домашнему, что у неё защипало в глазах.
Она не заплакала. Стояла и смотрела вверх, на площадку между этажами, где темнел лестничный марш, и думала о том, что завтра утром ей надо будет войти в аудиторию. Триста двенадцатая. Вторая пара, история. Денис сидел на третьем ряду у окна, она — на первом, у двери, и между ними было два ряда и проход, и обычно она не поднимала глаз от тетради, и это её спасало. Завтра она тоже не поднимет. Она будет писать, как писала всегда, и слушать, как преподаватель диктует даты, и когда Денис пройдёт мимо к своему месту, она посмотрит в тетрадь так, будто там что-то очень важное, и он пройдёт, и ничего не случится. Так надо. Он же сказал — вести себя нормально. Значит, есть способ вести себя нормально, и надо просто его найти.
Аня будет спрашивать. Аня всегда спрашивает. Усядется рядом, положит локоть на её парту, и спросит, как дошла, и почему ушла с вечеринки раньше, и кто её проводил, и Оля скажет — сама дошла, голова болела, и Аня скажет «ну ты и скучная», и отвернётся, и всё. Врать придётся мало. Врать придётся только про то, как она дошла, и это будет первая ложь за день, и от неё почему-то стало легче, а потом сразу тяжелее, потому что ложь — это уже не то, что было в подъезде, это уже что-то другое, что она делает сама, по своей воле.
Лампочка мигнула и погасла, и на этот раз провал был длиннее. Оля стояла в темноте и слышала подъезд: воду наверху, чей-то телевизор за дверью на первом, шаги на улице, глухие, через двойное стекло. Потом свет вернулся, и она увидела свои руки на перилах — бледные, с коротко обгрызенными ногтями, — и увидела, что пальцы больше не дрожат. Только тогда она поняла, что стоит уже не прижавшись к стене, а нормально, на обеих ногах, и что колени держат.
Она наклонилась за сумкой. Ремень зацепился за угол ступени, и пришлось потянуть дважды, и на втором рывке сумка выскочила и качнулась, и из кармашка выпала ручка — дешёвая, синяя, с колпачком, погрызенным с одного конца. Оля подняла её, и колпачок был холодный, и она зажала ручку в кулаке, как держат что-то, что не хочется потерять. Потом открыла сумку, нашла бутылку, открутила крышку и выпила половину стоя, большими глотками, и вода была холодная и пустая на вкус, и смыла то, что было во рту, не до конца, но почти.