Дверь закрылась за его спиной с мягким щелчком, и тьма покоев сомкнулась вокруг — знакомая, глубокая, как вода в глубоком колодце. Гардис не стал зажигать свет. Магические лампы и без того покоились здесь вполсилы — он не любил яркое, не любил, когда тени прячутся по углам, точно слуги, пойманные за подслушиванием. Тьма — честнее. Тьма не притворяется.

Он сделал шаг, и второй, и остановился.

На его кровати кто-то был.

Серебристо-пепельные волосы разметались по его подушке — той самой, холодной, которую он никогда не согревал до конца, потому что магия тьмы забирает тепло прежде, чем оно успевает стать чем-то большим. Айрис сидела, подтянув колени к груди, обхватив их руками, и его собственная рубашка — чёрная, с расстёгнутым воротом, слишком большая для неё — висела на её плече на дюйм ниже, чем должна была. Ровно на дюйм. Он заметил это прежде, чем заметил её лицо.

Она не сказала ни слова.

Она подняла голову.

И в её фиалковых глазах — тех самых, которые в королевстве называли проклятыми, — стоял тот же вопрос, что и на лоджии. Тот же, что она не задала вслух ни тогда, когда он остановился на краю, ни сейчас.

Почему ты остановился.

Гардис стоял в дверях. Сапоги всё ещё были на нём — тяжёлые, чёрные, с морозной пылью на коже, — и он не стал их снимать. Что-то в нём ждало, что она исчезнет, если он моргнёт. Что она окажется игрой тени на его простынях, ошибкой тьмы, которая любила его больше, чем следовало.

Она не исчезла.

— Ты не ушла, — сказал он.

Голос вышел ниже обычного — он и сам это услышал. Хриплый, будто он только что проснулся или собирался кого-то убить. Она не вздрогнула. Она никогда не вздрагивала от него — и это было одной из причин, по которым он вообще смотрел в её сторону.

— А ты думал, я уйду? — Айрис чуть наклонила голову. Голос у неё был ровный, изысканно вежливый — та самая маска, которую она носила при дворе, — но он слышал под ней другое. Она ждала. Она ждала его здесь, в его комнате, в его рубашке, и она не собиралась делать вид, что это ничего не значит.

— Я думал, ты благоразумнее.

— Все так думают.

Он пересёк комнату.

Не быстро. Он не бросился к ней, как бросился бы Кайл Фаррелл или любой другой герой этой истории, у которого сердце было громче головы. Гардис шёл медленно, потому что каждое движение было решением, а решения он не тратил впустую. Тьма расступалась перед ним и смыкалась за его спиной, и в тишине было слышно только, как его сапоги касаются холодного каменного пола — раз, другой, третий.

Он остановился у постели.

Она смотрела на него снизу вверх, и в этом взгляде не было ни страха, ни вызова. Только вопрос. И ещё — что-то, что она прятала даже от себя, но что он видел отчётливо, потому что всю жизнь учился читать людей в темноте.

Он сел на край кровати.

Матрас прогнулся под его весом, и она качнулась — совсем чуть-чуть, — но не отодвинулась. Между ними оставалось расстояние в ладонь. Он не сократил его. Пока.

— Дай руку, — сказал он.

Не приказ. Просьба, произнесённая так, как он произносил приказы, — и, может быть, именно поэтому она её услышала. Айрис медленно разжала пальцы, которыми обхватывала колени, и протянула ему руку. Тонкую. Бледную. С фамильным медальоном на запястье — серебро на серебре, — который она не сняла даже сейчас.

Он взял её ладонь.

И положил себе на щёку.

Холодную. Острую — костяшки, фаланги, тонкие, как лезвия. Его собственная кожа была холоднее — она всегда была холоднее, — но её холод был другим, живым, он впитывался в него, как вода в землю. Он закрыл глаза на секунду. Всего на секунду.

Она не отняла руку.

Наоборот — она повела пальцами. Медленно. По его скуле, по линии челюсти, туда, где под кожей ходила жилка. Он почувствовал, как она касается этой жилки, как будто проверяет, бьётся ли он вообще, — и его дыхание, ровное, холодное, привычно приговорённое к контролю, сбилось на полтакта.

Она это заметила. Конечно, заметила.

— Ты холодный, — прошептала она. Не упрёк. Констатация. Будто она всю жизнь знала это и только сейчас получила подтверждение.

— Я предупреждал.

— Ты многого не предупредил, Гардис.

Его имя в её устах — снова. Оно всегда звучало иначе. Не «ваша светлость», не «лорд Нортвуд», не титул, которым его обкладывали, как стену подушками. Просто «Гардис» — и в этом было больше близости, чем в чём-либо, что делали с ним другие.

Её дыхание участилось. Он слышал его — тихое, но неровное, — и чувствовал, как под его ладонью, всё ещё прижимавшей её руку к его щеке, её пульс бьётся быстрее, чем следовало бы. Она знала, что будет дальше. Она знала это ещё на лоджии, когда сказала «не останавливайся», и он — остановился.

Сейчас он не собирался останавливаться.

Он наклонился.

Первый поцелуй был медленным. Изучающим — так, будто он читал её, букву за буквой, строку за строкой, будто под её губами лежала страница, которую он ждал прочесть год. Она была тёплой. Тёплой и мягкой, и в этом тепле было что-то, от чего его собственная тьма внутри него заворочалась, потянулась, как зверь, впервые почуявший огонь.

Она ответила.

Не сразу — на секунду она замерла, будто всё ещё не верила, что он это делает, что он выбрал её, что она не вторая, не последняя, не та, кого обходят взглядом. А потом её губы раскрылись под его, и он почувствовал, как её рука скользит с его щеки в его волосы — длинные, чёрные, — и сжимает их.

Он углубил поцелуй.

Языком. Зубами — он прикусил её нижнюю губу, чуть-чуть, ровно настолько, чтобы она выдохнула ему в рот, и этот выдох был первым звуком, который она издала, и он хотел его сохранить. Она застонала — тихо, глубоко, — и этот стон прокатился по нему, как ток по жилам, и его ладонь, та, что держала её руку, отпустила её.

Он нашёл её горло.

Его пальцы легли на её шею — не сжимая, но охватывая, чувствуя под кожей её пульс, быстрый, живой, бьющийся в его ладони, как пойманная птица. Она не отстранилась. Она откинула голову назад, открывая ему горло, — жест, который она, принцесса, гордая, холодная, не сделала бы ни для кого. Только для него.

— Гардис, — выдохнула она ему в рот.

Он толкнул её.

Не грубо — он никогда не был грубым без нужды, — но решительно, и она опрокинулась на спину, и его рубашка на её плече сползла ещё ниже, обнажая ключицу, бледную, тонкую, и край её собственного платья, смятого, тёмного. Он навис над ней, упираясь ладонью в матрас рядом с её головой, и в его чёрных глазах, в которых всегда мерцала древняя сила, сейчас не было ничего, кроме неё.

— Скажи, — произнёс он. — Скажи это ещё раз.

Она поняла, что он имеет в виду. Не имя. Другое.

— Не останавливайся, — прошептала она.

И он не остановился.

Он поцеловал её снова — глубже, жёстче, уже не изучая, а беря, — и его вторая рука скользнула по её боку, по ткани платья, вниз, к бедру, и она выгнулась под ним, вжимаясь в его ладонь, и её пальцы в его волосах сжались сильнее. Он чувствовал её дыхание у себя во рту, её тепло под собой, её пульс под своими пальцами на её горле — и тьма внутри него, та, что забирала тепло у всего, к чему прикасалась, впервые не отталкивала. Она впитывала. Она грелась.

Он раздвинул её колени своим бедром.

Она не сопротивлялась. Она подняла руки, обхватила его за плечи, за шею, притянула его ближе, и между ними не осталось ни дюйма, ни воздуха, ни прошлого — только его тяжесть на ней, его рот на её рту, его рука на её горле. Он чувствовал, как её бёдра приподнимаются ему навстречу, как её тело отвечает прежде, чем она успевает подумать, — и это было честнее любых слов.

— Ты дрожишь, — сказал он ей в губы.

— Это не страх.

— Я знаю.

Он отпустил её горло — только для того, чтобы взяться за подол её платья, задрать его, почувствовать под пальцами её бедро, тёплое, гладкое, живое, и она выдохнула, запрокинув голову, — и тогда он снова взял её рот, чтобы заглушить этот выдох, чтобы он остался между ними, ничей больше.

Он вошёл в неё одним долгим движением.

Медленно. До конца — так, что она почувствовала каждый дюйм, так, что её тело раскрылось под ним, приняло его, сжалось вокруг него, и он замер на секунду, давая ей привыкнуть, чувствуя, как её ногти впиваются ему в плечи сквозь мундир. Её дыхание сбилось совсем. Он слышал его — рваное, горячее, — и под его ладонью, вернувшейся на её горло, её пульс бился так, что, казалось, вот-вот вырвется.

— Гардис… — её голос сорвался на середине имени.

— Я здесь, — ответил он.

И двинулся.

Он не торопился. Он никогда не торопился — но сейчас это было не сдержанностью, а жадностью: он хотел почувствовать всё, каждый толчок, каждый отклик её тела, каждый вздох, который она пыталась удержать и не могла. Она поднималась ему навстречу, цепляясь за него, и её пальцы в его волосах, её ногти на его спине, её бёдра под его ладонями — всё это было ответом на вопрос, который она задала ему на лоджии. Почему ты остановился. Он не останавливался больше.

— Смотри на меня, — сказал он.

Она открыла глаза. Фиалковые — в темноте они казались почти чёрными, и в них горело что-то, чего он не видел ни у кого: не любовь, не похоть, а узнавание. Она узнавала его. И он узнавал её — девочку, которую весь двор называл злодейкой, вторую, последнюю, ту, которую выбирают, только когда не остаётся никого другого.

— Я выбрал тебя, — произнёс он, и это было не оправдание, а приговор. — Не потому, что не было других. Потому что была ты.

Она не ответила словами. Она притянула его к себе и поцеловала — и в этом поцелуе было больше, чем она когда-либо позволяла себе сказать вслух. Он почувствовал, как она сжимается вокруг него, как её тело поднимается к нему навстречу всё быстрее, всё отчаяннее, и его собственное дыхание наконец сорвалось — впервые за долгие годы.

Он не отпускал её горло. Она не отпускала его волосы.

Она кончила первой.

Её тело выгнулось дугой под ним — спина оторвалась от матраса, колени сжались у его бёдер, — и крик, который поднялся из её груди, был бы громким, если бы он не поймал его своим ртом. Он поцеловал её глубоко, заглушая, забирая этот звук себе, и чувствовал, как она дрожит вокруг него, как сжимается, как её ногти царапают его плечи сквозь ткань. Он держал её — ладонью на горле, ртом на её рту, всем своим весом, — пока волна не отпустила её.

И тогда он последовал за ней.

Не сразу — ещё несколько движений, глубоких, медленных, — и потом его собственное тело сдалось, впервые за долгие годы, впервые с тех пор, как он научился держать всё под контролем. Он кончил в неё, и это было не поражение, а что-то другое — что-то, для чего у него не было слова. Он уткнулся лицом в её шею, в её волосы, пахнущие чем-то холодным и сладким одновременно, и его дыхание рвалось так же, как её.

Тишина.

Только их дыхание — его и её, — смешивающееся в темноте. Его рука всё ещё лежала на её горле. Он не убрал её. Она не попросила.

Он поднял голову. Посмотрел на неё — растрёпанную, раскрасневшуюся, с его рубашкой, сползшей с плеча окончательно, с волосами, разметавшимися по его подушке. Принцесса-злодейка. Холодная, расчётливая, недостойная. Та, которую весь двор обходил взглядом.

Она смотрела на него в ответ — и в её фиалковых глазах не было ни торжества, ни вопроса. Только он. Отражение его самого.

— Ты не сказал мне, — произнесла она наконец, тихо, — что будет завтра.

Его пальцы на её горле чуть сжались — не сильнее, чем нужно, ровно настолько, чтобы она почувствовала, что он слышал. Тьма в комнате сгустилась, но это была уже не его тьма. Или, может быть, теперь — их.

— Завтра, — сказал он, — я всё ещё буду выбирать тебя.

Она не улыбнулась. Она просто закрыла глаза и прижалась щекой к его ладони — к той самой руке, которая держала её горло, — и осталась так, дыша ровнее, чем дышала весь вечер. Он не отпустил её. Он смотрел на неё в темноте — на принцессу, которую прокляли за цвет глаз, на невесту, которую ему навязали договором, на женщину, которая пришла в его комнату и ждала, — и понимал, что где-то за стенами этой комнаты, в бальном зале, в коридорах академии, Розамунда де Лангре уносит с собой то, что видела, и что утро всё равно придёт.

Но не сейчас.

Сейчас была только она — тёплая под его ладонью, живая, его, — и тьма вокруг них, которая впервые не забирала тепло, а хранила его.