Бальный зал Академии Святого Креста тонул в свете — тысяча магических люстр, подвешенных к своду, лила на паркет тёплое золото, и в этом золоте кружились пары: шёлк, кружево, смех, звон бокалов. Гардис Нортвуд стоял у колонны и не двигался. Он умел стоять так — как изваяние, как северный утёс, о который разбивается любое любопытство. Воздух вокруг него стыл на расстоянии шага, и гости, не сговариваясь, огибали это место, будто на карте академии появилась зона, куда не стоит заходить без нужды.

Он видел всё. Привычка, въевшаяся в кости за годы, проведённые в землях, где темнота — не метафора, а сосед. Видел, как Себастьян Кроу поправляет очки и что-то бормочет своей спутнице, размахивая бокалом так, что вино вот-вот перельётся через край. Видел, как Кайл Фаррелл, наследный принц Эльдора, хохочет в центре кружка, и золотые глаза его горят тем азартом, который в бою превращается в нечто опасное. Видел Лусиана Вейла — тот стоял в тени колонны напротив и смотрел на толпу так, как смотрят на карту перед тем, как её сложить. Видел Игни, который хмурился, будто сам факт бала был личным оскорблением. Видел Дориана Эшкрофта в белоснежном костюме — тот улыбался кому-то пустой улыбкой, и по этой улыбке невозможно было прочесть ничего.

Пятеро. Пять героев этой истории. И одна девушка, вокруг которой они кружились, как планеты вокруг солнца.

Розамунда де Лангре стояла в двух шагах от него — ближе, чем следовало бы, — и её золотистые локоны ловили свет люстр так старательно, будто она сама их об этом попросила. Голубое платье, лента в волосах, ангельская улыбка. Она смотрела на него снизу вверх, и в её больших глазах было столько надежды, что становилось почти неловко.

— Лорд Нортвуд, — сказала она, и голос её прозвенел колокольчиком. — Я... я весь вечер искала возможность с вами заговорить. Вы ведь почти не танцуете, да?

Гардис посмотрел на неё. Ровно столько, сколько требовала вежливость. Ни секундой больше.

— Не танцую.

— О, — она моргнула, и улыбка её дрогнула, но не погасла — она была из тех, кто не гаснет. — Тогда, может быть... я могла бы составить вам компанию? Здесь так шумно, а вы стоите один, и я подумала...

— Вы ошиблись, — сказал он.

Пауза. Розамунда теребила край платья, и румянец поднимался от шеи к щекам — медленно, как рассвет. Она не понимала. Она действительно не понимала. Весь зал смотрел на неё, все пятеро героев готовы были отдать что угодно за одно её слово, и она стояла перед ним, как нищая у чужой двери, и не могла взять в толк, почему дверь не открывается.

Гардис знал, почему. Знал с той секунды, как впервые увидел этот мир изнутри чужой памяти — памяти мальчика, который читал про эту академию, про этих героев, про эту сияющую девушку, что по сюжету должна была покорить всех. Он знал, что Розамунда — солнце этой истории. И знал, что солнце светит на всех одинаково, а ему не нужно было одинаково.

— Прошу прощения, — сказала она тихо, и в голосе её мелькнула та растерянность, которую она так старательно прятала. — Я, кажется, помешала. Я не хотела...

Он не ответил. Он уже смотрел мимо неё.

Потому что в дальнем конце зала, у окна, за которым лежала чернота зимней ночи, стояла девушка, и вокруг неё было пусто — так пусто, как бывает только вокруг тех, кого избегают осознанно, с усилием, будто само присутствие рядом с ними чем-то пачкает.

Серебристо-пепельные волосы. Причёска безупречна — ни одна прядь не смела выбиться. Фиолетовое платье, тёмное, как приглушённый аметист, и фамильный медальон на груди — единственное украшение, которое она носила. Айрис фон Эдельштейн стояла с прямой спиной и смотрела на танцующих так, как смотрят на аквариум с рыбками: с вежливым, ледяным безразличием.

Никто не подходил к ней. Никто не приглашал. Принцесса-злодейка — так её называли за глаза, и это имя прилипло к ней, как смола. Холодная, расчётливая, недостойная. Девушка, которую выбрали невестой наследника Севера по расчёту, по договору между домами, и которая, по общему мнению, этого договора не заслуживала. Слишком гордая. Слишком ядовитая. Слишком... не та.

Гардис смотрел на неё, и что-то в его груди — там, где, по всем законам, должно было быть холодно, как в северных землях зимой, — сдвинулось с места.

Он вспомнил, как она держала лицо. Вспомнил, как на приёме в честь помолвки — год назад, в столице, среди чужих улыбок и чужих взглядов — она сидела рядом с ним и не сказала ни слова лишнего. Вспомнил, как под столом её пальцы сжались в кулак, и как она тут же, будто поймав себя, разжала их и положила ладонь на скатерть — ровно, как учили. И вспомнил, как она произнесла его имя. Один раз. Тихо, будто пробуя на вкус то, что не смела надеяться получить.

«Гардис».

В этом мире его звали так же, как в том. Совпадение, случайность, насмешка судьбы — он не знал. Но когда она произнесла это имя, оно прозвучало иначе, чем из любых других уст.

Розамунда всё ещё стояла рядом. Он чувствовал её взгляд — она смотрела на него, потом проследила за его взглядом, и на её лице что-то дрогнуло.

— Она... — начала Розамунда, и голос её стал тише. — Принцесса Айрис сегодня очень красива. Правда ведь?

Это была не зависть. Розамунда не умела завидовать — так было написано в её сердце, и Гардис знал это. Это была искренность, которая иногда ранила сильнее любой злобы. Она правда думала, что Айрис красива. И правда не понимала, почему от этой красоты все отворачиваются.

— Правда, — сказал Гардис.

И сделал первый шаг.

Он пошёл через зал — не быстро, не медленно. Так, как ходят люди, которым не нужно никого обходить, потому что толпа расступается сама. Бархат мундира шуршал при каждом движении, и гости замолкали, оборачивались, провожали его глазами. Он чувствовал эти взгляды на спине — сотни, слипшихся, жадных до зрелища. Он не замедлил шага.

Мимо Себастьяна, который поперхнулся вином и уставился на него с открытым ртом. Мимо Кайла, чья усмешка застыла на полпути. Мимо Лусиана, который чуть повернул голову — едва заметно, но Гардис заметил. Мимо Игни, который нахмурился сильнее, будто чуял что-то в воздухе. Мимо Дориана, чья пустая улыбка вдруг стала чуть внимательнее.

И мимо Розамунды — которая так и осталась стоять с протянутой рукой, не дотянувшись до его локтя, и на её лице застыло выражение, которое в этой истории никогда не было написано: недоумение.

Айрис увидела его, когда он был в десяти шагах. Она не двинулась. Только взгляд её — фиалковый, редкий, проклятый в этом королевстве цветом — сузился на мгновение, будто она решала, что это значит. Потом лицо её снова стало гладким, как камень под водой.

Он остановился перед ней. Ближе, чем позволяла вежливость. Достаточно близко, чтобы почувствовать, как от неё пахнет — не духами, нет. Чем-то холодным и чистым, как первый снег.

— Принцесса, — сказал он. Голос его был низким, с лёгкой хрипотцой, и он не старался её прятать.

— Лорд Нортвуд. — Она склонила голову — ровно на градус, ни больше, ни меньше. — Вы сегодня на удивление... общительны.

Насмешка в её голосе была изысканной, отточенной, как лезвие. Он слышал её. Но под ней — он слышал и другое. Напряжение. Тонкую нить, натянутую до предела.

— Вы стоите одна, — сказал он.

— Я стою там, где мне удобно, — ответила она. — Это не то же самое.

— Правда?

Она подняла на него глаза. Фиалковые, глубокие, и в них — за всей бронёй — что-то дрогнуло. Тень. Боль. Та самая рана, которую никто не видел, потому что она прятала её слишком хорошо.

— Что вам нужно, Гардис? — спросила она.

И произнесла его имя. Опять. Тихо, будто пробуя на вкус.

Он не ответил словами.

Он протянул руку и взял её ладонь. Не спросил. Не попросил разрешения. Просто взял — и её тонкое запястье легло в его пальцы так естественно, будто всегда там было.

Айрис вздрогнула. Всего на миг — но он почувствовал, как дрогнула её рука, как напряглись жилы под кожей. Она вскинула на него взгляд, и в этом взгляде был вопрос, который она не задала.

— Идёмте, — сказал он.

— Куда?

— Отсюда.

Он повёл её через толпу, не оборачиваясь. Зал загудел — он слышал это, слышал, как шёпот поднимается волной, как сплетаются имена, как чьи-то бокалы замирают на полпути ко рту. Он не смотрел ни на кого. Он смотрел только вперёд — на тёмную портьеру в дальнем конце зала, за которой не было ни люстр, ни пар, ни глаз.

Айрис шла рядом. Её шаг был ровным, осанка — безупречной, но запястье в его пальцах оставалось напряжённым, как тетива. Она не вырывалась. Она не спрашивала. Она просто шла — и это было её первое признание, которое она, возможно, ещё не осознала.

Бархатная портьера сомкнулась за их спинами, и свет остался позади.

Здесь было темно. Не полной темнотой — сквозь щель между створками окна сочился лунный свет, холодный и синий, и в этом свете лоджия казалась вырезанной из другого мира. Каменный пол. Каменные колонны. Тишина такая, что было слышно, как за портьерой, далеко, играет музыка — приглушённо, будто из-под воды.

Гардис не дал ей опомниться.

Он развернул её — не грубо, но и не нежно, — и прижал спиной к холодному камню колонны. Она выдохнула — резко, коротко, — и её ладони инстинктивно вскинулись, упёрлись ему в грудь. Мундир под её пальцами был твёрдым, как лёд.

— Что вы... — начала она.

Он перехватил её запястья. Одной рукой — легко, будто она ничего не весила, — поднял их над её головой и прижал к камню. Её руки оказались заперты, и она замерла.

Он видел её лицо в лунном свете. Бледное. Фиалковые глаза расширились — не от страха. От чего-то другого. От того, чего она не позволяла себе годами.

— Вы должны отпустить меня, — сказала она. Голос её был ровным. Слишком ровным. — Это неприлично. Нас могут увидеть.

— Пусть видят.

— Гардис.

Его имя в её устах — снова, и на этот раз с предупреждением, с той ядовитой вежливостью, за которой она пряталась от всего мира. Но он слышал, как под этой вежливостью дрожит дыхание.

Он отпустил её запястья — медленно, давая ей шанс. Она могла оттолкнуть его. Могла уйти. Могла залепить пощёчину и вернуться в зал, к своей гордой осанке и своему одиночеству.

Она не двинулась.

Его рука легла ей на талию. Поверх платья — сначала. Ткань была тонкой, прохладной, и под ней он чувствовал её — тёплую, живую, напряжённую до предела. Он провёл ладонью вверх, вдоль корсета, и почувствовал, как она втягивает воздух.

— Скажи мне остановиться, — сказал он тихо, у самого её виска. — И я остановлюсь.

Молчание. Долгое, как зима.

Потом — почти неслышно:

— Не останавливайся.

Его пальцы скользнули под корсет. Кожа под тканью была горячей — обжигающе горячей после прохлады зала, — и она вздрогнула всем телом, когда его ладонь прошла по рёбрам, по изгибу, вверх. Он чувствовал её сердце — оно билось быстро, часто, как пойманная птица, — и это было единственное, что выдавало в ней то, что она так отчаянно прятала.

Он наклонился и прижался губами к её горлу.

Она запрокинула голову — сама, без принуждения, — и камень колонны принял её затылок. Под его губами билась жилка — тонкая, тёплая, — и он чувствовал её пульс так же ясно, как собственный. Она пахла снегом и чем-то ещё — горьковатым, как полынь, как северный ветер.

— Ты... — выдохнула она, и голос её сорвался на середине слова. — Ты не должен...

— Должен, — сказал он в её кожу.

Его рука опустилась. По талии, по бедру — медленно, будто он запоминал её на ощупь, — и ниже, к подолу платья. Тяжёлый шёлк собрался в его пальцах, и он потянул его вверх, обнажая чулок — тонкий, чёрный, натянутый на её ногу, как вторая кожа.

Айрис задохнулась. Её руки, свободные теперь, легли ему на плечи — не отталкивая. Держась. Её пальцы вцепились в бархат его мундира, и он почувствовал, как они дрожат.

— Если кто-то войдёт, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько отчаяния, что оно почти походило на мольбу. — Если кто-то увидит...

— Никто не войдёт.

Его пальцы нашли край чулка. Тонкая резинка под подушечками — и под ней кожа, гладкая, тёплая, живая. Он провёл по этой коже — вверх, по внутренней стороне бедра, — и Айрис выгнулась, прижимаясь к колонне, будто камень мог её удержать.

Музыка за портьерой играла вальс. Далеко. Не здесь.

Здесь был только её прерывистый вдох — и его собственная кровь, гудящая в ушах.

Его ладонь замерла на её коже. На самом краю — там, где чулок заканчивался, а дальше было то, что она не показывала никому.

Он поднял голову и посмотрел ей в глаза.

Фиалковые. Тёмные. И в них — вопрос, который она не задала вслух, но который висел между ними, как натянутая струна.

Он не двинулся дальше.

Они стояли так — в темноте, между холодным камнем и горячей кожей, — и слышали только своё дыхание: её — сбитое, его — ровное, слишком ровное для того, что происходило у него внутри.

Бархатная портьера колыхнулась за их спинами — от сквозняка, от чьего-то шага, от чего угодно. Никто не вошёл.

Пока.