Грохот входной двери ударил по ушам — резкий, хозяйский, без стука. Лена дёрнулась на четвереньках, и вибратор в киске отозвался глухим толчком, заставив её замычать сквозь кляп. Из прихожей шагнул человек — огромный, шире Виктора, с чёрной волосатой грудью, выглядывающей из расстёгнутой рубашки, и тяжёлой челюстью, заросшей щетиной. Он остановился в дверях, окинул комнату цепким взглядом, и его губы растянулись в ухмылке, обнажив жёлтые зубы.
«Что тут у вас?» — голос низкий, с гортанным акцентом, и Лена почувствовала, как мурашки пробежали по спине.
Виктор кивнул в её сторону, не поворачивая головы: «Должники. Отрабатывают».
Кавказец шагнул ближе. Половицы скрипнули под его весом. Он обошёл её медленно, как обходят товар на рынке, и Лена смотрела на его ботинки — грязные, с потрескавшейся кожей, — и не смела поднять глаза. Его рука схватила её за волосы, запрокидывая голову, и он заглянул ей в лицо, изучая, как изучают бракованную вещь.
«Худая. Но сгодится».
Он отпустил её волосы, и Лена едва не упала, но он уже присел на корточки перед ней, и его пальцы — толстые, с чёрными волосками на костяшках — сомкнулись на вибраторе. Он выдернул его из киски одним рывком, и Лена замычала, дёрнувшись, чувствуя, как воздух касается мокрого, опухшего входа. Кавказец посмотрел на игрушку в своей руке — блестящую, скользкую от её смазки, — и усмехнулся.
«Не жадничайте, пацаны. Всем хватит».
Он перехватил вибратор и, не спрашивая, приставил его к её анусу. Лена замотала головой, замычала отчаянно, пытаясь отползти, но его ладонь легла ей на поясницу, прижимая к месту. Вибратор вошёл — грубо, сухо, растягивая её, и Лена почувствовала, как крик застревает в горле, как слёзы обжигают щёки. Он вошёл до конца, и она ощутила, как вибратор упирается в стенку, отделяющую её киску от ануса, и как её тело содрогается от натуги.
«Вот так. Привыкай».
Он выпрямился, и Лена услышала, как ширинка расстёгивается. Звук металла и ткани. Она подняла глаза — и увидела его член. Толстый, тёмный, с набухшими венами, тяжело лежащий на его ладони. Он был больше, чем у Виктора, больше, чем у Сергея, — и Лена почувствовала, как паника сжимает грудь, как воздух перестаёт входить в лёгкие. Она забилась, замычала сквозь кляп, замотала головой, пытаясь отползти на четвереньках, но он уже схватил её за запястья, сведя их за спиной.
«Тише. Тише».
Верёвка обожгла запястья, стягивая их туго, и Лена почувствовала, как её поднимают — за руки, за верёвку, накинутую на крюк под потолком. Ноги подкосились, и она повисла, согнутая пополам, на подгибающихся коленях, с задницей, выставленной вверх, с вибратором, торчащим из ануса, и с кляпом, душащим её крик. Она попыталась опереться на колени, но верёвка держала её, заставляя стоять согнутой, беспомощной, открытой.
«Хорошая поза. Так и стой».
Он встал позади неё, и Лена почувствовала, как его ладони легли на её ягодицы, раздвигая их. Она зажмурилась, сжалась, но он уже выдернул вибратор одним рывком — и она услышала, как он бросил его на пол, — и его член, горячий и тяжёлый, упёрся в её анус. Она замычала, забилась, но его рука легла ей на затылок, прижимая голову к полу.
«Смотри на мужа. Пусть видит».
Лена открыла глаза. Андрей шевельнулся — его голова качнулась, веки дрогнули, — и она увидела, как его взгляд фокусируется на ней, как расширяются его зрачки, как его рот открывается в беззвучном крике. Она замычала сквозь кляп — отчаянно, умоляюще, — но кавказец уже вошёл в неё. Без прелюдий. В один толчок. И Лена почувствовала, как её тело разрывается изнутри, как стена ануса горит, как она пытается вдохнуть, но не может, потому что он заполняет её целиком, растягивая до предела.
«Какая тёплая. Тесная» — его голос был довольным, и он начал двигаться, медленно, глубоко, выходя почти полностью и снова входя, и Лена чувствовала каждый сантиметр, каждую вену, каждый толчок, отдающийся в её животе.
Она смотрела на Андрея. Его лицо было белым, искажённым, и он дёргался на верёвке, пытаясь освободиться, но только ранил запястья. Его рот открывался и закрывался, и Лена видела, как по его щекам текут слёзы, и она замычала снова — прося, умоляя, — но кавказец ускорился, и её тело качнулось вперёд, и она почувствовала, как его пальцы впиваются в её бёдра, оставляя синяки.
«Виктор. Она ещё и визжит» — Сергей усмехнулся откуда-то сбоку, и Лена услышала, как он подходит ближе, встаёт рядом, наблюдая.
Виктор шагнул вперёд, встал перед ней, и Лена подняла глаза — мокрые, красные, умоляющие. Он посмотрел на неё сверху вниз, и его губы растянулись в холодной усмешке: «Это ещё не все. К вечеру подъедут остальные. Будешь хорошей девочкой — сделаем тебя домашним питомцем. Будешь готовить, убирать и развлекать нас. А пока — на четвереньках по квартире».
Лена замычала — отчаянно, неверяще, — и кавказец позади неё засмеялся, и его толчки стали резче, глубже, и она почувствовала, как его пальцы сжимают её ягодицы, раздвигая их шире, и как он входит ещё глубже, ещё сильнее, и она смотрела на Андрея, на его искажённое лицо, и мычала сквозь кляп, моля о пощаде, которую никто не собирался давать.
Она почувствовала, как его член дёрнулся внутри неё, как он начал кончать — горячо, толчками, заполняя её анус до краёв, — и Лена зажмурилась, позволяя этому случиться, потому что выбора не было. Он вышел из неё с мокрым звуком, и она почувствовала, как сперма стекает по внутренней стороне бедра, смешиваясь с её слезами.
«Смотри, Громила. Даже не пикнула» — сказал он, похлопав её по ягодице, и Лена услышала, как он застёгивает ширинку.
Андрей дёрнулся на верёвке. Его голова поднялась, и Лена увидела, как его глаза — мутные, красные — фокусируются на ней. Он моргнул, и что-то в его лице изменилось — осознание, медленное и страшное, как вода, поднимающаяся в лёгкие.
«Лена…» — его голос был хриплым, сломанным, и он закашлялся, дёргая верёвку, впивающуюся в запястья. «Лена, нет… Что вы с ней сделали?»
Кавказец повернулся к нему — медленно, как поворачивается тяжелая машина. Он подошёл к Андрею, навис над ним, и Лена увидела, как свет торшера падает на его лицо, делая его похожим на маску.
«Что мы сделали?» — переспросил он, и его голос был почти ласковым. «Ты видел. Мы её выебали. В задницу. Как шлюху».
«Она не шлюха!» — Андрей рванулся, и верёвка заскрипела, и Лена увидела, как кровь выступает на его запястьях. «Она моя жена! Вы не имеете права!»
Кавказец рассмеялся — коротко, гортанно. Он присел перед Андреем, и Лена увидела, как его рука легла на плечо мужа, тяжело, почти по-дружески.
«Слушай меня, пацан. Я скажу тебе один раз. Твоя жена — теперь наша игрушка. Она не просто шлюха. Она — вещь. Мы будем её иметь так, как захотим. Ты понимаешь, что это значит?»
Андрей молчал, и Лена видела, как его кадык дёргается, как он сглатывает, как его лицо белеет ещё сильнее.
«Мы будем заполнять её анус каждый день. Каждый час, если захотим. Я приведу своих друзей — у них члены толще, чем у меня. Она будет стоять на четвереньках, пока десять мужиков будут входить в неё по очереди. Она будет глотать, пока не подавится. И она будет улыбаться, потому что если она не будет улыбаться, я приду к тебе».
Он замолчал, и Лена услышала, как Андрей дышит — рвано, часто, как загнанный зверь.
«А знаешь, что самое смешное?» — кавказец наклонился ближе, почти касаясь губами уха Андрея. «Ты будешь смотреть. Каждый раз. Ты будешь сидеть здесь, прикованный, и смотреть, как её ебут. И ты не сможешь ничего сделать».
«Нет…» — Андрей замотал головой, и слёзы брызнули из его глаз. «Пожалуйста, не надо. Я сделаю что угодно. Я заплачу. Я отработаю. Только не её…»
Кавказец выпрямился. Он посмотрел на Лену — всё ещё висящую на верёвке, всё ещё с кляпом во рту, всё ещё с его спермой, стекающей по бедру, — и усмехнулся.
«Ты уже отрабатываешь. Её жопой».
Он подошёл к батарее, и Лена увидела, как он поднимает вибратор с пола — тот самый, что выдернул из неё, — и кляп, и как он приседает перед Андреем. Андрей замер, глядя на него снизу вверх, и Лена видела, как его тело дрожит.
«Открой рот».
«Что?» — Андрей моргнул, не понимая.
«Я сказал — открой рот».
Кавказец схватил его за волосы, запрокидывая голову, и Лена увидела, как Андрей открывает рот — медленно, повинуясь, — и как кавказец заталкивает в него кляп, тот самый, что был во рту у Лены, всё ещё влажный от её слюны. Андрей замычал, дёрнулся, но кавказец уже затянул ремни за его головой.
«Так-то лучше. А теперь слушай меня, пацан. Ты будешь делать всё, что я скажу. Всё. Или я вставлю этот вибратор тебе в жопу».
Он показал Андрею вибратор — блестящий, скользкий, всё ещё пахнущий Леной, — и Лена увидела, как глаза мужа расширяются, как он начинает мычать сквозь кляп, мотая головой.
«Не хочешь? Тогда у тебя есть другое задание. Видишь свою жену?»
Андрей кивнул — резко, отчаянно.
«Она висит там, с моей спермой в заднице. Я хочу, чтобы ты подошёл к ней. И выебал её. В ту же дырку. Жёстко. Долго. Так, чтобы она кричала. Если ты не сделаешь этого — или сделаешь недостаточно хорошо для нашего удовольствия, — я посажу тебя на этот вибратор. На сутки. Ты понял?»
Лена увидела, как Андрей смотрит на неё. Его глаза — красные, мокрые — встретились с её глазами, и она увидела в них то, что заставило её сердце остановиться: не ярость, не отчаяние. Согласие.
Кавказец развязал его верёвку, и Андрей пошатнулся, вставая на ноги. Он подошёл к ней медленно, как будто каждый шаг причинял ему боль, и Лена смотрела на него, на его руки, тянущиеся к её бёдрам, и чувствовала, как что-то внутри неё умирает.
Он встал позади неё. Она почувствовала его член — маленький, по сравнению с теми, что были, — прижатый к её анусу, всё ещё мокрому от чужой спермы. Он не двигался. Она слышала его дыхание — рваное, сбитое — и видела, как его руки дрожат на её ягодицах.
«Андрей…» — попыталась сказать она, но кляп превратил это в мычание.
Он вошёл. Медленно, осторожно, и Лена почувствовала, как её тело — уже измученное, уже растянутое — снова открывается, снова принимает. Это не было так больно, как с кавказцем, но это было хуже. Гораздо хуже. Потому что это был её муж. Потому что он делал это не по своей воле — но он делал это.
«Жёстче» — голос кавказца был холодным, как лёд. «Она не чувствует. Жёстче, я сказал».
Андрей дёрнулся, и Лена почувствовала, как его руки сжимают её бёдра, как он начинает двигаться — быстрее, глубже, — и она замычала, уткнувшись лбом в пол, чувствуя, как слёзы капают на грязный ковёр, чувствуя, как её тело раскачивается в такт его толчкам, чувствуя, как стена ануса горит, но не от боли — от предательства.
Она слышала, как кавказец и Виктор переговариваются, но слова не доходили до неё. Она слышала только дыхание Андрея — рваное, всхлипывающее — и звук его тела, входящего в неё, и собственное мычание, глухое, отчаянное. Она почувствовала, как он кончает — быстро, без предупреждения, — и как его тело обмякает на ней, и как он шепчет сквозь кляп что-то, что звучало как «прости».
Он вышел из неё, и Лена услышала, как он падает на колени рядом с ней, как его лоб упирается в ковёр, как он мычит сквозь кляп — беззвучно, страшно. И Лена, всё ещё висящая на верёвке, всё ещё открытая, всё ещё с его спермой внутри, поняла, что теперь она не просто пленница. Она — их игрушка. И её муж — тоже.
Тишина после его слов была хуже крика. Лена висела на верёвке, чувствуя, как сперма мужа медленно стекает по внутренней стороне бедра, смешиваясь с чужой, и пыталась понять, когда её тело перестало быть её. Андрей лежал на ковре рядом, лбом в грязный ворс, и его плечи ходили ходуном — он плакал, беззвучно, страшно, и кляп во рту превращал его рыдания в то, что звучало как скулёж раненого зверя.
«Хорош разлёживаться» — голос кавказца ударил по комнате, как плеть. «Подъём. У нас ещё есть дела».
Он подошёл к Андрею и пнул его в бок — не сильно, но достаточно, чтобы тот дёрнулся и поднял голову. Лена замычала сквозь кляп, рванувшись на верёвке, и запястья обожгло, но кавказец даже не посмотрел в её сторону. Он наклонился, схватил Андрея за шиворот и поставил на ноги, как куклу.
«Виктор, отведи его в дальнюю комнату. Пусть посидит, подумает о своём поведении».
— Куда вы его? — Лена попыталась крикнуть, но кляп превратил слова в невнятное мычание, и она увидела, как Виктор берёт Андрея за плечо и тащит к двери. Андрей обернулся — один раз, — и его глаза встретились с её глазами. В них было что-то, от чего у Лены оборвалось сердце. Не отчаяние. Не ярость. Пустота. Как будто он уже сдался, как будто та её часть, которую он любил, умерла у него на глазах, и теперь он просто шёл туда, куда его вели.
Дверь за ними закрылась. Лена услышала, как щёлкнул замок, и поняла, что осталась одна с кавказцем и Сергеем — на верёвке, с кляпом во рту, с двумя порциями спермы внутри.
«А теперь мы сделаем тебе небольшой подарок» — кавказец подошёл к ней, и Лена почувствовала, как его пальцы — толстые, с чёрными волосками на костяшках — касаются её поясницы. «Ты выглядишь уставшей. Мы дадим тебе отдохнуть».
Она не поверила ему. Не могла поверить. Но он уже развязывал верёвку на её запястьях, и Лена почувствовала, как её тело опускается, как колени встречаются с ковром, как кровь приливает к рукам с новой силой, заставляя пальцы неметь и покалывать.
«Сергей, принеси вибратор. Тот, что мы ей уже показывали».
Лена замерла. Она смотрела, как Сергей выходит из комнаты и возвращается через минуту с вибратором в руке — гладким, тёмно-розовым, с пультом управления, зажатым в его пальцах. Она замотала головой — отчаянно, умоляюще, — но Сергей уже встал перед ней, и его глаза — тёмные, насмешливые — смотрели на неё сверху вниз.
«Ты же знаешь, что будет, если ты будешь сопротивляться» — сказал он, и его голос был мягким, почти ласковым, и от этого ещё страшнее. «Открой рот».
Лена сжала губы. Но Сергей просто ждал, и она поняла, что у неё нет выбора. Она открыла рот, и он вытащил кляп — медленно, давая ей почувствовать, как слюна тянется за резиновым шариком, — и она вдохнула воздух, первый свободный вдох за то, что казалось вечностью.
«Хорошая девочка» — Сергей усмехнулся и, прежде чем она успела что-то сказать, развернул её за плечи, ставя на четвереньки. Она почувствовала, как его пальцы раздвигают её ягодицы, и как холодный вибратор касается её ануса — всё ещё мокрого, всё ещё растянутого.
— Нет, пожалуйста, не надо, я не могу, — Лена задохнулась, но Сергей уже вводил вибратор внутрь — медленно, безжалостно, заполняя её до конца. Она всхлипнула, уткнувшись лбом в ковёр, чувствуя, как игрушка упирается в стенку, отделяющую анус от киски, и как её тело содрогается от натуги.
«А теперь — сюда» — кавказец опустился на корточки перед ней и, не спрашивая, вставил второй вибратор в её киску. Лена застонала — не от боли, а от унижения, — чувствуя, как её тело заполнено с двух сторон, как два вибратора давят друг на друга через тонкую стенку.
«Отдыхай» — кавказец выпрямился и посмотрел на пульт в руке Сергея. «Мы придём через пару часов. А пока — наслаждайся».
Он нажал кнопку. И Лена почувствовала, как вибраторы оживают — сначала тихо, едва заметно, потом сильнее, глубже, — и как её тело, преданное, уставшее, начинает откликаться.
— Нет, — прошептала она, но никто не услышал. — Пожалуйста, нет.
Они ушли. Дверь закрылась. И Лена осталась одна на четвереньках, с вибраторами внутри, с их гудением, растекающимся по всему телу, с мыслью, что это не отдых. Это пытка. Медленная, изощрённая, рассчитанная на то, чтобы сломать её окончательно.
Она не знала, сколько прошло времени. Минуты. Часы. Вибраторы не останавливались — они то ускорялись, то замедлялись, то замирали на грани, заставляя её тело дрожать от напряжения, и Лена поняла, что Сергей управляет ими откуда-то из другой комнаты, что он сидит там и смотрит, как она корчится на ковре, как её бёдра сжимаются, как она кусает губу, пытаясь не застонать.
Она не хотела кончать. Не хотела давать им это удовольствие. Но её тело больше не слушалось. Оно было измучено, растянуто, переполнено, и когда волна накрыла её — в первый раз, — Лена закусила губу до крови, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Она кончила беззвучно, ненавидя себя за это, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг вибраторов, как её тело предаёт её.
А потом это случилось снова. И снова. И снова.
К тому моменту, когда дверь открылась, Лена потеряла счёт. Её тело было мокрым, дрожащим, обессиленным, и она едва могла дышать. Вибраторы всё ещё гудели внутри неё, и она чувствовала, как каждый мускул в её теле пульсирует в такт, как её киска и анус горят от перевозбуждения, как она больше не может — просто не может — выдержать ещё один оргазм.
«Ну что, отдохнула?» — голос Виктора был насмешливым, и Лена подняла голову, увидев его в дверях. За ним стояли двое — незнакомые, огромные, с такими же грубыми лицами, и Лена почувствовала, как паника сжимает грудь.
— Пожалуйста, — прошептала она, и её голос был хриплым, сломанным. — Я больше не могу.
«Ещё как можешь» — Виктор шагнул в комнату, и Лена увидела, как двое мужчин следуют за ним, как они смотрят на неё — на её голую задницу, на вибраторы, торчащие из неё, — и как их губы растягиваются в ухмылках. «Познакомься. Это Баграт и Тимур. Они будут нашими гостями на сегодня».
Лена зажмурилась, чувствуя, как слёзы снова обжигают щёки. Она услышала, как Виктор подходит ближе, как его рука ложится ей на затылок, прижимая голову к полу.
«Не бойся. Мы будем нежными» — он усмехнулся, и Лена поняла, что это ложь. — «Сначала — отдых. А потом — работа».
Он выключил вибраторы, и Лена почувствовала, как её тело обмякает, как из неё вытекает влага, как она почти падает на ковёр от облегчения. Но Виктор уже поднимал её за плечи, ставя на ноги, и она пошатнулась, чувствуя, как её колени подкашиваются.
«В душ. Приведи себя в порядок. Через час у нас будут гости».
Лена не поняла, что он имеет в виду. Но она послушно пошла — потому что у неё не было сил спорить, потому что её тело было чужим, потому что она хотела только одного: чтобы это закончилось.
Она стояла под горячей водой, чувствуя, как струи смывают с неё чужую сперму, как вода уносит в слив её достоинство, и думала об Андрее. Где он? Что они с ним сделали? Жив ли он?
— Я не выдержу, — прошептала она в пустоту ванной. — Я не могу.
Но она знала, что должна. Ради Андрея. Ради себя. Ради того, чтобы однажды выбраться отсюда.
Она выключила воду и стояла, дрожа, обхватив себя руками, когда дверь ванной открылась. Сергей стоял в дверях, прислонившись к косяку, с пультом в руке, и его глаза — тёмные, непроницаемые — смотрели на неё.
«Не задерживайся. У нас гости».
Он протянул ей халат — дешёвый, синтетический, — и Лена взяла его дрожащими руками, чувствуя, как ткань липнет к мокрой коже. Она надела его, затянула пояс, и пошла за Сергеем в гостиную, где её ждали Виктор, Баграт и Тимур.
Они сидели на диване, пили коньяк, и когда она вошла, все трое повернули головы. Лена замерла в дверях, чувствуя, как их взгляды ползут по её телу, как они раздевают её глазами, и поняла, что этот вечер будет хуже предыдущего.
«Подойди» — сказал Виктор, и Лена шагнула вперёд, потому что не могла не шагнуть. Она остановилась перед ними, опустив глаза, сжимая пояс халата, и услышала, как Тимур — тот, что сидел ближе — присвистнул.
«Ничего такая. Для шлюхи — даже очень».
— Я не шлюха, — прошептала Лена, и в комнате повисла тишина. Виктор поднял бровь.
«Что ты сказала?»
Лена сглотнула. Её сердце колотилось где-то в горле, и она знала, что должна промолчать, что любое слово сделает только хуже. Но что-то внутри неё — то самое упрямство, которое тлело в ней с самого начала, — не давало ей смолчать.
— Я сказала, что я не шлюха. Я — жена. Я — человек.
Виктор посмотрел на неё долгим взглядом. Потом — медленно, не отводя глаз — поставил стакан на стол и поднялся. Он подошёл к ней, встал вплотную, так что она чувствовала запах коньяка и табака, и его рука легла ей на подбородок, заставляя поднять голову.
«Ты — то, что мы решим» — сказал он тихо, почти ласково. «А пока мы решили, что ты — шлюха. Так что веди себя соответственно».
Он отпустил её и вернулся на диван. Лена стояла, дрожа, чувствуя, как слёзы жгут глаза, и изо всех сил пыталась не заплакать. Она не могла позволить им увидеть, как они ломают её. Не могла.
«Сядь. Выпей с нами» — Виктор указал на место рядом с собой, и Лена послушно села, чувствуя, как диван прогибается под ней, как близость этих тел давит на неё. Тимур налил ей коньяк, и Лена взяла стакан дрожащими руками, поднесла к губам и сделала глоток — обжигающий, горький, заставляющий её закашляться.
«Легче» — усмехнулся Баграт. «Вечер длинный».
Лена не знала, сколько они сидели. Минуты. Часы. Она пила коньяк, слушала их разговоры — о деньгах, о бабах, о том, как они «учат» должников, — и чувствовала, как алкоголь разливается по телу, притупляя страх, но не убирая его. Она смотрела на дверь, за которой был Андрей, и думала о том, что он, наверное, слышит их голоса, что он сидит там, связанный, один, и сходит с ума от неизвестности.
И когда раздался стук в дверь — настойчивый, нетерпеливый, — Лена дёрнулась, и стакан выпал из её рук, разбиваясь о пол.
«Кого это черти принесли?» — Виктор нахмурился и поднялся, направляясь к двери. Лена услышала, как он открывает, как чей-то голос — молодой, женский, — спрашивает:
— Папа? Это ты? Я звонила, ты не отвечал, я волновалась…
Лена замерла. Сердце остановилось.
Это был голос Алисы. Её дочери.
Лена услышала, как Виктор что-то ответил — низко, спокойно, — но слова не долетали до неё, потому что в ушах шумела кровь, а перед глазами стояло лицо дочери, каким она видела его в последний раз: улыбающееся, беззаботное, с лёгким румянцем на щеках. Алиса. Восемнадцать лет. Её девочка. Её единственное, что осталось в этом мире чистого и светлого.
— Папа, я так волновалась, ты не брал трубку, — голос Алисы приближался, звонкий, немного капризный, и Лена услышала, как дверь открывается шире, как шаги дочери пересекают прихожую. — Я думала, с тобой что-то случилось. Мама тоже не отвечает, я уже хотела звонить в полицию…
Лена рванулась с дивана, но Сергей — сидевший рядом, незаметно, как тень, — положил руку ей на колено, и его пальцы сжались с силой, от которой Лена задохнулась. Она замерла, чувствуя, как его ногти впиваются в кожу через тонкую ткань халата, как он притягивает её обратно, к себе, и его губы касаются её уха.
«Сидеть тихо» — прошептал он. «Одно слово — и мы сделаем с ней всё то же, что делали с тобой. Только медленнее».
Лена кивнула. Она не могла не кивнуть. Её тело было чужим, её голос был чужим, и единственное, что оставалось её, — это страх, разрывающий грудь изнутри, и мысль, одна-единственная мысль: только не она. Только не Алиса. Пусть они делают со мной что угодно, только не с ней.
Алиса вошла в гостиную, и Лена увидела её — такую живую, такую настоящую в этом кошмаре. Светлые волосы, собранные в высокий хвост, джинсовая куртка, накинутая на плечи, рюкзак в руке. Она улыбалась — недоумённо, оглядывая комнату, — и когда её взгляд упал на Лену, улыбка сползла с её лица.
— Мама? — голос Алисы дрогнул. — Мама, что ты здесь делаешь? Почему ты в халате? Что…
Она замолчала, увидев остальных. Баграта и Тимура, развалившихся на диване. Сергея, чья рука всё ещё лежала на колене Лены. Виктора, стоявшего у окна с сигаретой. И в её глазах — серых, таких же, как у Лены, — вспыхнуло что-то, от чего у матери оборвалось сердце: понимание. Медленное, ледяное, неотвратимое.
— Что вы сделали с моей мамой? — Алиса шагнула вперёд, и её голос сорвался. — Что вы с ней сделали?!
«Ничего такого, чего бы она не заслужила» — Виктор затушил сигарету в пепельнице и повернулся к ней. Его голос был спокойным, почти добродушным, и от этого ещё страшнее. «Она разбила мою машину. Теперь она платит. А ты, значит, дочка? Хорошенькая».
— Не трогайте её, — Лена вскочила с дивана, и халат распахнулся, обнажая её тело — всё в синяках, в следах пальцев, в засосах, оставленных чужими ртами. Она не заметила. Она вообще ничего не замечала, кроме лица дочери. — Пожалуйста, не трогайте её. Она ничего не знает. Она просто пришла меня найти. Отпустите её, и я сделаю всё, что вы скажете. Всё. Я обещаю.
«Мама, что с тобой?» — Алиса шагнула к ней, но Тимур встал между ними, и его рука — огромная, как лопата, — легла ей на плечо, останавливая. Она замерла, глядя на него снизу вверх, и Лена увидела, как страх искажает её лицо, как она начинает понимать, что это не шутка, не розыгрыш, не страшный сон.
— Не трогайте её, — Лена рванулась к дочери, но Сергей поймал её за руку, дёрнул, и она упала на колени перед диваном, чувствуя, как его пальцы впиваются в её волосы, запрокидывая голову. — Пожалуйста, я прошу вас, она ребёнок, ей восемнадцать лет, она ничего не знает…
«Она не ребёнок» — Сергей наклонился к ней, и его голос был тихим, почти ласковым. «Она — женщина. И она — твоя дочь. Это значит, что она будет платить за твои долги так же, как платишь ты. Если ты будешь хорошей — она останется невредимой. Если нет…»
Он не закончил. Ему не нужно было заканчивать. Лена почувствовала, как слёзы обжигают глаза, как её тело перестаёт её слушаться, как она кивает — отчаянно, бездумно, — готовая на всё, лишь бы это чудовище не коснулось её дочери.
— Я сделаю всё, — прошептала она. — Всё, что вы скажете. Только не трогайте её. Пожалуйста.
«Вот и умница» — Виктор подошёл к ней и погладил её по голове, как собаку. «А теперь — вставай. Покажи своей дочери, чему ты научилась».
Лена поднялась. Её колени дрожали, халат сползал с плеч, и она видела, как Алиса смотрит на неё — с ужасом, с неверием, с чем-то, что было хуже отвращения, потому что это было узнавание. Алиса видела, как её мать — сильная, гордая, единственная, кто всегда защищал её, — стоит перед этими людьми на коленях, готовая на всё.
— Мама, не надо, — Алиса попятилась, но Баграт уже взял её за руку, разворачивая к себе. — Пустите меня! Вы не имеете права! Я вызову полицию!
«Вызовешь» — усмехнулся Баграт, и его пальцы сжались на её запястье. «Обязательно вызовешь. Только сначала посмотришь, как твоя мама отрабатывает долг. А потом мы решим, что делать с тобой».
Лена смотрела, как Алису подводят к стулу в углу комнаты, как сажают — грубо, небрежно, — и как Тимур достаёт откуда-то верёвку, связывая ей руки за спинкой стула. Алиса кричала, брыкалась, но её голос становился всё тише, всё слабее, и когда её запястья были связаны, она замолчала — не от страха, а от осознания, что это не сон.
«А теперь» — Сергей подошёл к Лене, и в его руке был кляп — чёрный, резиновый, с ремнями. «Открой рот».
Лена открыла рот. Она не могла не открыть. И когда резина заполнила её рот, когда ремни затянулись на затылке, она подумала о том, что это — единственное, что она может сделать для своей дочери. Принять всё. Всё, что они решат. Всё, что они сделают. Потому что пока она терпит — Алиса жива.
«Раздевайся» — Виктор кивнул на Алису. «Покажи ей, как это делается».
Лена не обернулась. Она не могла. Она просто стянула халат с плеч, и он упал на пол, и она стояла перед ними — голая, избитая, с кляпом во рту, — и чувствовала на себе взгляд дочери, которая впервые видела её такой. И это было хуже любой боли.
«На колени».
Лена опустилась на четвереньки. Она услышала, как Алиса всхлипнула, как она прошептала «мама», — и этот шёпот был громче любого крика. Она закрыла глаза и поползла вперёд, к дивану, где сидели Баграт и Тимур, и поняла, что это только начало вечера, который она не переживёт.
Лена ползла. Ковёр царапал колени, ворс — жёсткий, пропахший пылью и чужим потом — въедался в кожу, и каждый дюйм пути к дивану давался ей так, будто она тащила на себе весь этот вечер, всю эту квартиру, весь этот кошмар. Она слышала, как Алиса всхлипывает за спиной, и этот звук был хуже боли, хуже страха, хуже всего, что они уже с ней сделали. Она закрыла глаза и поползла дальше.
— Мама, не надо, — голос Алисы сорвался на визг. — Мама, пожалуйста, не надо, встань, мы уйдём отсюда, я вызову полицию, я…
«Заткнись» — Тимур зевнул, не глядя на неё, и его рука — тяжёлая, как кувалда, — легла ей на плечо, прижимая к стулу. «Насмотреться ещё успеешь».
Лена замерла. Она не могла обернуться. Не могла позволить себе увидеть лицо дочери — это лицо, которое она знала с пелёнок, которое она целовала в ссадины и в слёзы, которое сейчас, наверное, искажено ужасом, — потому что если она увидит, то сломается. А ломаться нельзя. Не здесь. Не сейчас.
Она доползла до дивана и поднялась на колени, глядя на Баграта и Тимура. Они сидели, развалившись, — двое чужих мужчин, которых она видела впервые в жизни, но которые уже держали в руках её судьбу, её тело, её дочь. Баграт — широкоплечий, с чёрной бородой и тяжёлым взглядом, — смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах не было ничего, кроме скуки. Тимур — моложе, но крупнее, с руками, покрытыми татуировками до самых пальцев, — уже расстегивал ширинку.
«Ну давай» — сказал он, и его голос был низким, ленивым. «Покажи, на что ты годишься. А то я уже начинаю думать, что нас обманули».
Лена сглотнула. Кляп — чёрный, резиновый, с ремнями, стянутыми на затылке, — заполнял рот, и она не могла ни ответить, ни попросить, ни закричать. Она могла только смотреть на его член — уже наполовину твёрдый, толстый, с тёмной головкой, — и понимать, что сейчас ей придётся это сделать. Сама. Добровольно. Потому что если она не сделает, то это сделают с Алисой.
Она потянулась к нему руками, но Сергей — стоявший рядом, незаметно, как всегда, — перехватил её запястье.
«Руками не надо» — сказал он тихо. «Ртом».
Лена замерла. Она посмотрела на него — на его узкое лицо, на тонкие губы, изогнутые в насмешливой улыбке, — и поняла, что он делает это нарочно. Что ему нравится видеть, как она ломается. Как она делает то, что ей противно, потому что у неё нет выбора.
Она наклонилась вперёд и взяла член Тимура в рот.
Он был солёным, тёплым, пах потом и табаком, и Лена почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Она заставила себя не отстраниться, заставила себя двигаться — вперёд, назад, вперёд, назад, — чувствуя, как он твердеет у неё на языке, как его пальцы вплетаются в её волосы, направляя её глубже.
«Глубже» — сказал он, и его голос был уже не ленивым, а хриплым, требовательным. «Давай, бери глубже, ты же умеешь, я видел, как ты брала».
Лена закрыла глаза и взяла глубже. Она чувствовала, как головка упирается в горло, как слёзы текут по щекам, как кляп мешает ей дышать, но она не могла остановиться. Она слышала, как Алиса кричит за спиной — что-то про полицию, про то, что они не имеют права, — и этот крик был единственным, что держало её в сознании.
«А теперь — попой» — Тимур выдернул её голову с его члена и развернул, ставя на четвереньки перед диваном. «Сядь на меня. Сама. Медленно».
Лена замерла. Она чувствовала, как её киска — всё ещё влажная после того, что с ней делали раньше, — пульсирует в пустоте, и как его член — твёрдый, толстый, горячий, — упирается в неё сзади, скользя по ягодицам. Она знала, что должна это сделать. Знала, что если она откажется, то они возьмут Алису. Но её тело — избитое, измученное, всё в синяках и чужих следах, — не слушалось.
«Я сказал — садись» — Тимур схватил её за бёдра и приподнял, направляя член к её входу. «Сама. Или я позову сюда твою дочку и покажу ей, как это делается».
Лена всхлипнула — тихо, сквозь кляп, — и опустилась.
Член вошёл в неё сразу, целиком, и Лена задохнулась от ощущения — чужого, грубого, заполняющего, — от того, как он растягивает её, как её киска сжимается вокруг него, не желая принимать, но принимая. Она почувствовала, как его руки ложатся на её бёдра, как он начинает двигаться — медленно, глубоко, — и как её тело, предательское тело, начинает отвечать.
«Вот так» — Тимур выдохнул, и его голос был довольным. «Вот так, сучка. Скачи».
Лена не скакала. Она просто сидела, чувствуя, как он двигается внутри неё, как его член упирается в стенки, как её киска — влажная, разгорячённая, — сжимается вокруг него, и как слёзы — горячие, бессильные — текут по щекам, не останавливаясь. Она не хотела этого. Она не хотела чувствовать это. Но её тело было чужим, и оно отвечало так, как отвечало всегда.
«Мама!» — голос Алисы сорвался на крик. «Мама, что ты делаешь?! Остановись! Пожалуйста, остановись!»
«Она не остановится» — Виктор подошёл к Алисе, встал перед ней на колени, взял её за подбородок, заставляя смотреть. «Она будет делать это, пока мы не скажем, что достаточно. И ты будешь смотреть. Ты будешь смотреть на свою маму, пока она отрабатывает ваш долг».
Лена слышала, как Алиса плачет, как она просит, как она умоляет — но Виктор не слушал. Он смотрел на Лену, и в его глазах было что-то, от чего у неё внутри всё холодело: спокойствие. Удовлетворение. Власть.
«А теперь — слезь с него» — сказал он, и его голос был ровным, как будто он отдавал приказ собаке. «Иди сюда. Ко мне».
Лена слезла с Тимура — медленно, чувствуя, как его член выскальзывает из неё, оставляя пустоту, — и на четвереньках поползла к Виктору. Она не смотрела на Алису. Она не могла. Она просто ползла, чувствуя, как её колени скользят по ковру, как её киска — влажная, ноющая, — пульсирует в такт сердцу, и как её тело — чужое, непослушное, — готовится к следующему удару.
«Встань на колени» — Виктор уже расстегнул ширинку, и его член — твёрдый, толстый, с тёмной головкой, — смотрел на неё. «И соси. Медленно. Пока я не скажу, что достаточно».
Лена взяла его член в рот. Она не могла не взять. Она чувствовала, как он заполняет её рот, как его вкус — солёный, горький, — растекается по языку, и как её желудок сжимается от отвращения. Но она сосала. Медленно. Глубоко. Так, как он любил. Так, как он учил её делать.
«Вот так» — Виктор выдохнул, и его рука легла ей на затылок, направляя её. «Вот так, сучка. Хорошо. А теперь — попой. Ко мне».
Он развернул её, ставя на четвереньки перед собой, и Лена почувствовала, как его член — твёрдый, горячий, — упирается в её задний проход. Она замерла. Она знала, что это будет больно. Знала, что она не готова — что её задница всё ещё ноет после того, что Сергей сделал с ней раньше, — но она не могла отказаться. Не могла.
«Не надо» — прошептала она сквозь кляп, и это было единственное слово, которое она смогла выдавить. «Пожалуйста, не надо…»
«Надо» — Виктор сжал её бёдра и начал входить. Медленно. Глубоко. Не останавливаясь.
Лена закричала — беззвучно, сквозь кляп, — когда его член начал растягивать её задний проход, когда она почувствовала, как он проникает в неё — сантиметр за сантиметром, — как её тело сопротивляется, но не может остановить его. Она вцепилась пальцами в ковёр, чувствуя, как ногти ломаются, как слёзы текут по щекам, как её киска — влажная, ноющая, — сжимается в пустоте.
«Вот так» — Виктор выдохнул, когда вошёл в неё целиком, и его голос был довольным. «Вот так, сучка. Теперь ты моя».
Он начал двигаться — медленно, глубоко, — и Лена чувствовала каждый дюйм его члена, каждый сантиметр его длины, каждое биение его пульса внутри себя. Она не хотела этого. Она ненавидела это. Но её тело — предательское тело, — отвечало так, как отвечало всегда: влажнело, сжималось, подчинялось.
Она услышала, как Алиса кричит — что-то про то, что так нельзя, что они не имеют права, — и этот крик был единственным, что держало её в сознании. Она заставила себя не смотреть на дочь. Заставила себя думать о том, что это — единственный способ защитить её. Что если она будет терпеть, если она будет делать то, что они говорят, то Алиса останется жива.
«А теперь — слезь с него» — Сергей подошёл к ней, когда Виктор кончил, и его голос был тихим, насмешливым. «Иди сюда. Ко мне».
Лена слезла с Виктора — чувствуя, как его сперма течёт по её бёдрам, — и на четвереньках поползла к Сергею. Она не смотрела на Алису. Она не могла. Она просто ползла, чувствуя, как её колени скользят по ковру, как её задний проход — ноющий, растянутый, — пульсирует в такт сердцу, и как её тело — чужое, непослушное, — готовится к следующему удару.
«На колени» — Сергей уже стоял перед диваном, и его член — твёрдый, толстый, — смотрел на неё. «И соси. Пока я не кончу тебе в рот».
Она слышала, как Алиса плачет за спиной, как она просит, как она умоляет — но Сергей не слушал. Он смотрел на Лену, и в его глазах было что-то, от чего у неё внутри всё холодело: спокойствие. Удовлетворение. Власть.
«Вот так» — Сергей выдохнул, когда кончил, и его сперма — горячая, густая, — заполнила её рот. «Глотай».
Лена проглотила. Она не могла не проглотить. Она чувствовала, как его сперма скользит по горлу, как её желудок сжимается от отвращения, но она проглотила. Всё. До последней капли.
«А теперь — попой» — Сергей развернул её, ставя на четвереньки перед собой, и Лена почувствовала, как его член — твёрдый, горячий, — упирается в её задний проход. Она замерла. Она знала, что это будет больно. Знала, что она не готова — что её задница всё ещё ноет после Виктора, — но она не могла отказаться. Не могла.
«Надо» — Сергей сжал её бёдра и начал входить. Медленно. Глубоко. Не останавливаясь.
«Вот так» — Сергей выдохнул, когда вошёл в неё целиком, и его голос был довольным. «Вот так, сучка. Теперь ты моя».
«Алиса» — прошептала она сквозь кляп, и это было единственное слово, которое она смогла выдавить. «Закрой глаза. Не смотри».
Но Алиса не закрыла. Она смотрела. И Лена чувствовала этот взгляд — серый, такой же, как у неё, — на своей спине, на своих бёдрах, на своём лице, искажённом болью. И это было хуже любой боли. Хуже любого унижения. Хуже всего, что они могли с ней сделать.
Она закрыла глаза и позволила себе утонуть. В боли. В стыде. В этом кошмаре, который стал её жизнью. Она позволила себе не думать. Не чувствовать. Просто быть. Быть телом. Быть вещью. Быть тем, чем они хотели её видеть.
Потому что пока она терпит — Алиса жива.
Но Сергей не дал ей утонуть. Его пальцы сжали её подбородок, вынуждая поднять голову, и она открыла глаза — мутные, красные, полные слёз, — и встретила его взгляд. Тёмный. Насмешливый. Изучающий её, как насекомое под стеклом.
«Слышишь её?» — он кивнул в сторону Алисы, и голос его был тихим, почти ласковым. «Она плачет. Она просит. Она думает, что если она достаточно громко будет кричать, то кто-нибудь придёт. Полиция. Соседи. Чудо. А знаешь, что будет, если она не замолчит?»
Лена замерла. Внутри неё всё оборвалось — не от страха, а от того, что она увидела в его глазах. Не угрозу. Обещание.
«Что?» — прошептала она сквозь кляп, и это слово вышло почти беззвучным, почти неразличимым.
Сергей улыбнулся — медленно, одними губами, — и отпустил её подбородок. Он отошёл к столу, где лежала его куртка, и Лена услышала, как он что-то достаёт из кармана. Что-то маленькое. Что-то, что он держал в кулаке, возвращаясь к ней.
«Ты знаешь, что это?» — он разжал пальцы, и на его ладони лежал вибратор — маленький, розовый, с круглой головкой. Не такой, каким Виктор мучил её. Меньше. Но Лена поняла всё сразу.
«Нет» — выдохнула она, и это слово было громче, чем она хотела. «Нет, пожалуйста, только не ей, она ребёнок, она…»
«Она дочь должницы» — Сергей перебил её, и голос его был ровным, как лезвие. «А дочери должниц платят по тем же счетам, что и матери. Ты думала, мы будем ждать, пока она вырастет? Пока она станет такой же сговорчивой, как ты?»
Он повернулся и пошёл к стулу, где сидела Алиса.
«Нет!» — Лена рванулась вперёд, на четвереньках, забыв о боли, забыв о том, что её задний проход всё ещё ноет после Виктора, забыв о том, что она не имеет права протестовать. «Нет, не трогайте её, я сделаю всё, что скажете, я…»
«Стой» — Виктор поднял руку, и Лена замерла на полпути, дрожа, как собака, которую окликнули. «Серёж, погоди. Дай ей шанс».
Он посмотрел на Лену — сверху вниз, с этим своим спокойствием, от которого у неё внутри всё холодело, — и сказал:
«Мы дадим тебе выбор. Ты сейчас вернёшься на диван и будешь отрабатывать долг. Быстро. Глубоко. Без стонов и без слёз. Или мы покажем твоей дочке, как работает этот вибратор. Прямо сейчас. Прямо здесь. И ты будешь смотреть».
Он помолчал, давая словам осесть, и добавил:
«Выбор за тобой».
Лена смотрела на него. На его лысую голову, на холодные голубые глаза, на татуировки, покрывающие руки, — и понимала, что это не выбор. Это приговор. Она могла либо сделать то, что они хотят, либо наблюдать, как они делают это с её дочерью. И между этими двумя вариантами не было третьего.
«Я…» — голос её сорвался. Она сглотнула, чувствуя, как кляп давит на язык, и кивнула. Один раз. Коротко.
«Умница» — Виктор улыбнулся, и эта улыбка была хуже любой угрозы. «А теперь — на диван. К Баграту. И скачи так, чтобы он забыл, как его зовут».
Лена поползла. Колени скользили по ковру, ссадины горели, но она не чувствовала ничего, кроме одной-единственной мысли, пульсирующей в голове, как ток: она должна успеть. Должна. Пока Сергей стоит рядом с Алисой, с этим розовым вибратором в руке, она должна быть настолько хорошей, настолько послушной, настолько их, чтобы они забыли о её дочери.
Она поднялась на колени перед Багратом, который уже расстегнул ширинку, и его член — огромный, толстый, с тёмной веной, пульсирующей под кожей, — смотрел на неё. Она не стала ждать приказа. Она взяла его в рот — сразу, глубоко, до самого горла, — и начала двигаться, вбирая его так, как учили, чувствуя, как он твердеет у неё на языке, как его запах — резкий, мужской, чужой, — заполняет ноздри.
«Вот так» — Баграт выдохнул, и его рука легла ей на затылок, направляя её. «Вот так, сучка. Хорошо. А теперь — попой».
Он развернул её, ставя на четвереньки, и Лена почувствовала, как его член упирается в её задний проход — ноющий, растянутый, всё ещё не заживший после Сергея и Виктора. Она замерла на секунду, собирая волю в кулак, и услышала, как Алиса кричит за спиной:
«Мама, не надо! Мама, пожалуйста, не надо!»
И Лена опустилась.